Противники Гришэм Джон

Глава 24

Почти тридцать лет Кирк Максвелл представлял штат Айдахо в сенате США. Вообще он считался человеком с твердой рукой, который избегал публичности и предпочитал не работать на камеру, когда хотел что-то сделать. Он был спокоен, непритязателен и относился к тем членам конгресса, чья популярность постоянно росла. Однако его внезапная смерть прошла весьма зрелищно.

Максвелл как раз выступал в сенате с микрофоном в руках и неистово спорил с коллегой по другую сторону коридора, когда вдруг схватился за грудь, уронил микрофон, в ужасе открыл рот и рухнул на впереди стоявший стол. Он умер на месте от остановки сердца, и все это было записано на официальную камеру сената, распространено без надлежащего разрешения и просмотрено всеми и каждым на «Ютьюбе», прежде чем его жена успела добраться в больницу.

Через два дня после похорон его своенравный сын упомянул одному репортеру, что сенатор принимал крейокс, и семья рассматривала вариант подачи иска против «Веррик лабз». Эту новость крутили по всем новостям 24 часа в сутки 7 дней в неделю, и почти не осталось сомнений, что именно лекарство убило сенатора. Максвеллу было только шестьдесят два, и он отличался хорошим здоровьем, однако многие члены его семьи страдали от высокого уровня холестерина.

Разозленный коллега погибшего назначил заседание подкомитета по поводу опасностей крейокса. Администрацию по контролю за продуктами питания и лекарствами завалили требованиями снять лекарство с производства. «Веррик лабз», спрятавшись за холмами Монтвилла, не давала комментариев. Наступил очередной черный день для компании, но Ройбен Мэсси видал и хуже.

Такой иск выглядел бы иронично по двум причинам. Во-первых, за тридцать лет в Вашингтоне сенатор Максвелл получил миллионы от крупных фармацевтических компаний, и в том, что касалось этой сферы производства, всегда голосовал безупречно. Во-вторых, сенатор слыл неистовым реформатором системы гражданских правонарушений и много лет голосовал за наложение строжайших ограничений на подачу исков. Но после трагедии оставшиеся в живых не склонны иронизировать. Его вдова наняла известного адвоката, представлявшего интерес истцов, в Бойсе, но только с целью «получить консультацию».

Когда крейокс попал в передовицы, судья Сирайт решил, что процесс все-таки может быть интересным. По всем вопросам он принимал решения против истцов. Иск, который подал, а затем дополнил Уолли, будет разбит на несколько отдельных разбирательств, и рассмотрение начнется с дела покойного Перси Клопека, которое будет проходить по Правилу 83:19, то есть в упрощенном и ускоренном режиме.

Уолли поддался панике, получив уведомление о решении, но в ходе долгой умиротворяющей беседы с Джерри Алисандросом немного успокоился. Джерри объяснил, что смерть сенатора Максвелла — дар свыше, причем во многих отношениях, ибо ярого реформатора системы гражданских правонарушений заставили умолкнуть, а это лишь усилит давление на «Веррик» и вынудит их быстрее начать переговоры по заключению мирового соглашения. Кроме того, как повторял Джерри, он с радостью выступит на сцене в главной роли в противовес прекрасной миз Керрос в битком набитом зале суда в Чикаго.

— Меньше всего им хотелось бы увидеть меня в зале суда, — говорил Джерри снова и снова. Его «команда по делу Клопека» усиленно трудилась. Его фирме много раз приходилось иметь дело с эгоцентричными федеральными судьями, у каждого из которых была своя особая версия списка дел к упрощенному рассмотрению.

— Это не Сирайт придумал «ракетный список дел к слушанию»? — невинно поинтересовался Уолли.

— Боже правый, нет. Я слышал этот термин лет тридцать назад в северной части Нью-Йорка. — Джерри и дальше вдохновлял Уолли на поиски новых дел по крейоксу. — Я сделаю вас богатым, Уолли, — повторял он снова и снова.

Через две недели после смерти сенатора Максвелла Управление по контролю за продуктами питания и лекарственными средствами сдалось и приказало изъять крейокс из продажи. Коллегия адвокатов по гражданским искам пребывала в экстазе, а юристы в десятках городов сделали заявления для прессы приблизительно следующего содержания: «„Веррик“ придется ответить за свою грубую халатность. Начнется федеральное расследование. Управлению по контролю никогда не следовало одобрять выпуск этого лекарства. „Веррик“ знала, что с ним связаны проблемы, но поспешила вывести его на рынок, где за шесть лет оно принесло 30 миллиардов общей выручки для компании. Кто знает, какие данные в действительности скрываются за исследованиями „Веррик“».

У Оскара новости вызывали противоречивые чувства. С одной стороны, он, очевидно, хотел, чтобы на лекарство обрушилось как можно больше гневных статей, которые вынудили бы компанию сесть за стол переговоров. С другой стороны, он втайне страстно надеялся, что препарат «позаботится» о его жене. Отзыв лекарства усилит давление на «Веррик», однако также приведет к тому, что оно исчезнет из аптечки его жены. Для Оскара было бы идеально, если бы новость о предстоящем заключении мирового соглашения совпала бы с тем, что его жена слегла от лекарства. Он забрал бы все деньги, избежал грязного развода, потом подал иск от имени своей дражайшей покойной жены и еще раз обобрал «Веррик».

Оскар мечтал об этом за закрытой дверью своего кабинета. Телефон постоянно мигал из-за звонков, но он не брал трубку. Большая часть звонков поступала по поводу «несмертельных случаев» от людей, которых Уолли обнаружил благодаря своим разнообразным схемам. Пусть Рошель, Уолли и молодой Дэвид беспокоятся о звонках и нервных клиентах. Оскар собирался остаться в офисе и спастись от всего этого сумасшествия, если возможно.

Перед уходом Рошель потребовала, чтобы состоялась еще одна встреча фирмы.

— Вот видишь, какую традицию ты начал, — сказал Оскар Дэвиду, когда ближе к вечеру все четверо собрались вокруг стола.

— Что у нас на повестке дня? — спросил Уолли, хотя все и так это знали.

Рошель выкрутила руки Дэвиду до такой степени, что он был готов оказать ей содействие. Он откашлялся и перешел к делу:

— Нам нужно рассортировать дела по крейоксу. С тех пор как лекарство изъяли из продажи, нам как безумные звонят люди, которые либо уже подписали контракт, либо хотят запрыгнуть на борт.

— Разве это не здорово? — Уолли улыбнулся.

— Возможно, Уолли, но это не фирма по коллективным гражданским искам. У нас нет ресурсов, позволяющих вести четыреста дел одновременно. У ребят, которые специализируются на коллективных гражданских исках, работают десятки юристов и еще больше помощников юристов, куча людей, занимающихся этой работой.

— У нас четыреста дел? — спросил Оскар не то радостно, не то потрясенно.

Уолли отхлебнул диетической содовой и гордо заявил:

— У нас восемь смертельных случаев, разумеется, и четыреста семь несмертельных, и их число продолжает расти. Мне жаль, что эти мелкие дела причиняют много хлопот, но когда придет время заключения мирового соглашения и мы включим этих ребят в схему выплаты компенсаций, составленную Джерри Алисандросом, мы, вероятно, узнаем, что каждый несмертельный случай стоит всего-то сотню тысяч долларов или около того. Умножьте это на четыреста семь. Кто-нибудь хочет посчитать?

— Проблема не в этом, Уолли, — возразил Дэвид. — Посчитать мы и сами можем. Ты упускаешь тот факт, что не все эти дела могут стать потенциальными исками. Ни одного из этих клиентов не обследовал врач. Мы не знаем, действительно ли их здоровью был причинен ущерб, правда?

— Да, пока не знаем. Но мы и не подавали иски от их имени, верно?

— Не подавали, но эти люди, естественно, верят, что они наши полноправные клиенты и получат компенсацию. Ты нарисовал весьма радужную картину.

— Когда они покажутся врачу? — спросил Оскар.

— Скоро, — бросил Уолли, повернувшись к нему. — Джерри как раз пытается нанять доктора здесь, в Чикаго. Он осмотрит каждого пациента и составит заключение.

— И ты полагаешь, у каждого найдется законное основание настаивать на подаче иска? — спросил Дэвид.

— Я ничего не полагаю.

— Сколько будет стоить проведение обследования?

— Мы не узнаем, пока не найдем доктора.

— Кто платит за обследование? — спросил Оскар.

— Группа по судопроизводству по крейоксу. Коротко говоря, ГСК.

— А мы связаны какими-либо обязательствами?

— Нет.

— Уверен?

— Что это еще такое? — злобно прорычал Уолли. — Почему все на меня наседают? На первой встрече сотрудников фирмы речь шла о моей девушке. Теперь — о моих делах. Мне не нравятся встречи фирмы. Что с вами, ребята?

— Мне надоели люди, которые постоянно звонят по телефону, — произнесла Рошель. — Это вообще не прекращается. У каждого своя история. Кто-то плачет, потому что вы запугали их до смерти, Уолли. Кто-то просто заходит и хочет, чтобы я подержала их за руку. Они все думают, что у них проблемы с сердцем из-за вас и Управления по контролю за продуктами питания и лекарственными средствами.

— А что, если у них и правда проблемы с сердцем, причем по вине крейокса, и мы сможем заработать для них немного денег? Разве не этим должны заниматься юристы?

— Как насчет того, чтобы нанять помощника юриста на пару месяцев? — довольно резко предложил Дэвид и приготовился к отпору критики. Пока остальные молчали, он продолжил: — Мы можем посадить его или ее в кладовой наверху и отправлять все дела по крейоксу туда. Я помогу ему или ей разобраться с компьютерными программами, связанными с делами по крейоксу и системой подачи дел, так чтобы он или она могли следить за каждым делом. Я буду курировать этот проект, если хотите. Все телефонные звонки по крейоксу будут переадресовываться в новый кабинет. Мы разгрузим Рошель, а Уолли займется тем, что у него получается лучше всего, — поиском дел.

— Мы сейчас не в том положении, чтобы кого-то нанимать, — заявил Оскар, как и ожидалось. — Наш денежный поток куда меньше обычного из-за крейокса. А поскольку ты пока не приносишь дохода и даже близко к этому не подошел, я добавлю, что, по-моему, ты не в том положении, чтобы предлагать потратить еще больше денег.

— Понимаю, — согласился Дэвид. — Я просто сделал предложение о том, как организовать деятельность фирмы.

«Тебе вообще повезло, что мы тебя наняли», — подумал Оскар и чуть не произнес это вслух.

Уолли идея понравилась, но в тот момент ему не хватило духу противоречить старшему партнеру. Рошель была восхищена храбростью Дэвида, но не собиралась давать комментарии по вопросам, связанным с накладными расходами.

— У меня есть идея получше, — сказал Оскар Дэвиду. — Почему бы тебе не стать помощником юриста по крейоксу? Ты и так сидишь наверху. Ты кое-что смыслишь в судебных компьютерных программах. Ты всегда ноешь, говоря, как надо организовать работу фирмы. Ты давно требуешь внедрить новую систему регистрации. Если судить по твоей ежемесячной общей выручке, выходит, что у тебя полно свободного времени. Это сэкономит нам кучу денег. Что скажешь?

Все это было так, но Дэвид не собирался сдаваться.

— Ладно, тогда какова моя доля от компенсации?

Оскар и Уолли переглянулись, пытаясь обмозговать его слова. Они еще не решили, как поделят деньги. Ходили разговоры о премии для Рошель и для Дэвида, но о реальном дележе трофея — ни слова.

— Нам нужно будет это обсудить, — заявил Уолли.

— Да, этот вопрос должен решаться партнерами, — добавил Оскар, как будто статус партнера в их фирме был сродни принадлежности к эксклюзивному клубу власть имущих.

— Что ж, поторопитесь с решением, — вставила Рошель. — Я не могу отвечать на бесконечные звонки и регистрировать все дела.

Раздался стук в дверь. Диана вернулась.

Глава 25

Генеральный план Ройбена Мэсси по улаживанию последней неприятной ситуации с лекарством был сорван смертью сенатора Кирка Максвелла, которого в коридорах «Веррик» теперь саркастически называли Придурок Максвелл. Его вдова не стала подавать иск, но ее юрист-пустозвон в полной мере насладился своими пятнадцатью минутами славы в свете софитов. Он с радостью соглашался на интервью, даже умудрился попасть на несколько ток-шоу на кабельном телевидении. Он покрасил волосы, купил пару новых костюмов и зажил жизнью, о которой мечтали многие юристы.

Акции «Веррик» упали до 29 долларов 50 центов за штуку, что стало самой низкой ценой за последние шесть лет. Два аналитика с Уолл-стрит, которых исступленно ненавидел Мэсси, рекомендовали избавляться от акций компании. Один из них написал: «Хотя крейокс продается всего шесть лет, выручка от его продажи составляет четверть дохода „Веррик“. Теперь, когда его изъяли с рынка, ближайшее будущее компании представляется туманным». Другой заявил: «Эти цифры приводят в ужас. При миллионе потенциальных исков по крейоксу „Веррик“ погрязнет в болоте судопроизводства по коллективным гражданским искам на следующие десять лет».

По крайней мере про «болото» он верно подметил, пробормотал Мэсси, пролистывая утреннюю финансовую прессу. Небо над Монтвиллом было туманным, в его бункере царила напряженная атмосфера, но он сам, как ни странно, весьма неплохо себя чувствовал. По крайней мере раз в неделю, а по возможности, и чаще Ройбен Мэсси позволял себе съесть что-нибудь на завтрак. Но сегодня завтрак обещал стать особенно приятным.

В молодости Лейтон Коун отсидел четыре срока в палате представителей, но был отозван уполномоченными лицами после нелицеприятной интрижки с сотрудницей. Опозоренный, он не нашел хорошую работу дома в Теннесси, к тому же как человек, не закончивший колледж, не мог похвастаться ни настоящими знаниями, ни полезными навыками. Его резюме весьма не впечатляло. Разведенный, безработный сорокалетний банкрот, он вернулся в Капитолий и решил отправиться в путешествие по дороге, вымощенной желтым кирпичом, которую исходило множество несостоявшихся политиков. Почтив одну из освященных веками традиций Вашингтона, он стал лоббистом.

Не обремененный этическими соображениями, Коун быстро стал восходящей звездой в игре на жирный кусок. Он мог его найти, учуять, выкопать и доставить клиентам, готовым вручать ему постоянно растущий гонорар. Он стал одним из первых лоббистов, изучившим все тонкости ассигнований — этого скромного блюда из свиного сала, столь почитаемого членами конгресса, за которое, по сути, расплачивались ничего не ведавшие рабочие фабрик на местах. На Коуна в этой роли впервые обратили внимание, когда он получил гонорар в сто тысяч долларов от известного государственного университета, нуждавшегося в новом баскетбольном стадионе. На основании закона, напечатанного на трех тысячах страниц мелким шрифтом и принятого в полночь, Дядюшка Сэм выделил на проект десять миллионов долларов. Когда новость дошла до конкурирующего учебного заведения, разразился скандал. Но было уже слишком поздно.

Благодаря конфликту Коун занял выгодное положение, и клиенты потекли к нему рекой. К нему обратился застройщик из Виргинии, который рассматривал возможность перегородить реку плотиной, создав таким образом озеро, и организовать продажу участков на берегу по выгодным ценам. Коун взял с застройщика 500 000 долларов и дал ему указание выделить еще 100 000 для комитета политических действий конгрессмена, который представлял тот округ, где никто не хотел видеть никакой плотины. Когда всем заплатили и всех ангажировали, Коун начал работать с бюджетом и нашел лишние деньги — восемь миллионов в виде военных ассигнований на инженерный корпус армии. Плотину построили. Застройщик получил кучу денег. Все были счастливы, кроме специалистов по экосистеме, защитников окружающей среды и местных жителей.

В Вашингтоне такие дела проворачивались регулярно, и никто не заметил бы и этого, если бы не настырный репортер из Роанока. Позор и дурная слава настигли всех: конгрессмена, застройщика, Коуна, но в ремесле лоббиста понятия стыда не существует, любая огласка играет ему на руку. Бизнес Коуна пошел в гору. По прошествии пяти лет он открыл свое собственное предприятие — «Коун груп, специалисты по правительственным делам». Через десять лет он стал мультимиллионером. Через двадцать — ежегодно занимал одно из трех мест в рейтинге самых могущественных лоббистов в Вашингтоне (в какой-либо другой демократической стране составляют рейтинги лоббистов?).

«Веррик» платила «Коун груп» вознаграждение по договору в размере одного миллиона долларов в год и гораздо больше — за фактически выполненную работу. За такие деньги мистер Лейтон Коун был готов примчаться на всех парах по первому зову клиента.

В качестве свидетелей кровавой бойни Ройбен Мэсси решил пригласить наиболее преданных юристов — Николаса Уокера и Джуди Бек. Все трое уже собрались в кабинете, когда прибыл Коун, один, как и просил Мэсси. Коун имел в распоряжении личный самолет, водителя и любил путешествовать с большой свитой, но не сегодня.

Беседа началась весьма душевно: участники обменялись комплиментами и отведали круассаны. Коун еще больше пополнел, и его сшитый на заказ костюм едва не трещал по швам. Этот серо-стального цвета костюм отливал блеском, как у евангелистов, которых показывают по телевизору. Сильно накрахмаленная рубашка топорщилась на поясе. Мясистая шея Коуна, состоящая из трех валиков, вздувалась под воротником. Как всегда, он надел оранжевый галстук и оранжевый нагрудный платок. Несмотря на богатство, он так и не научился одеваться.

Мэсси ненавидел Лейтона Коуна и считал его деревенщиной, остолопом, недалеким человеком, спекулянтом, которому вечно везло, потому что он оказывался в нужном месте в нужное время. Но в конце концов, Мэсси ненавидел в Вашингтоне почти все: федеральное правительство и его удушающие постановления; орды штатных сотрудников, которые составляли эти постановления; политиков, которые их одобряли; бюрократов, которые воплощали их в жизнь. Чтобы выжить в таком неблагополучном месте, по его мнению, следовало быть столь же отвратительным, как Лейтон Коун.

— На нас наседает Вашингтон, — сообщил Мэсси очевидный факт.

— Не только Вашингтон, — отозвался Коун своим звенящим голосом. — Мне принадлежало сорок тысяч ваших акций, помнишь?

Действительно «Веррик лабз» как-то заплатила «Коун груп», предложив опцион на свои акции.

Мэсси взял какие-то бумаги и углубился в них, надев очки для чтения.

— В прошлом году мы заплатили вашей компании больше трех миллионов долларов.

— Три миллиона двести тысяч, — уточнил Коун.

— И внесли максимально возможную сумму либо на кампанию по переизбранию, либо в политический комитет из восьмидесяти восьми человек из ста членов сената США, включая, разумеется, великого покойного Максвелла, земля ему пухом. Мы охватили не меньше сорока политкомитетов, все они, вероятно, творят там богоугодные дела. Кроме того, две дюжины наших начальников попытались охватить еще больше людей самостоятельно под вашим руководством. И теперь, благодаря мудрости Верховного суда, мы можем вливать в избирательную систему крупные суммы денег, отследить которые невозможно. За один только год набирается больше пяти миллионов. Сложив все это и включив все платежи, как заявленные, так и не заявленные, как в конверте, так и без него, вы поймете: «Веррик лабз» и ее руководители потратили почти сорок миллионов долларов за прошлый год, чтобы наша великая демократия не свернула с правильного пути.

Мэсси бросил бумаги и метнул свирепый взгляд на Коуна.

— Сорок миллионов всего за одну вещь, Лейтон, за один-единственный товар, который вы продаете. Влияние. — Коун кивнул. — Так скажите, пожалуйста, Лейтон, как при нашем влиянии, которое мы покупали годами, Управление по контролю за продуктами питания и лекарственными средствами могло изъять крейокс из продажи?

— Управление — это Управление, — ответил Коун. — Это отдельный мир, неподвластный политическому влиянию, или нам просто внушают эту мысль.

— Политическое давление? Все было хорошо, пока не умер политик. У меня складывается впечатление, как будто его друзья в сенате надавили на Управление.

— Разумеется, надавили.

— Так где были вы? Разве вы не платите бывшим уполномоченным лицам из Управления?

— Есть у нас один, но здесь имеет ключевое значение слово «бывший». У него больше нет права голоса.

— Что-то мне кажется, вы отдалились от реальной политики.

— Возможно, на некоторое время, Ройбен. Мы проиграли первую битву, но можем выиграть войну. Максвелл умер, и через минуту его забудут. Так и бывает в Вашингтоне: там о тебе забывают очень быстро. Они уже начали кампанию в Айдахо, чтобы заменить его. Дайте им немного времени, и о его смерти забудут.

— Дать им время? Мы каждый день теряем восемнадцать миллионов долларов на продажах из-за Управления. С тех пор как вы приехали сегодня с утра и припарковали машину, мы потеряли четыреста тысяч долларов на продажах. Не говорите мне о времени, Лейтон.

Николас Уокер и Джуди Бек, разумеется, все записывали. По крайней мере они что-то строчили в своих крупноформатных желтых блокнотах. Ни он, ни она не поднимали глаз, но обоим нравилась эта маленькая разминка.

— Вы обвиняете меня, Ройбен? — спросил Коун почти с отчаянием.

— Да. На сто процентов. Не понимаю, как строится работа в этом гнилом месте, если я нанимаю вас и плачу чертову кучу денег, чтобы вы проводили мою компанию через минное поле. Поэтому да, Лейтон, если что-то идет не так, я обвиняю вас. Совершенно безопасный препарат изъяли из производства без каких-либо веских причин. Вы объясните мне ситуацию, не так ли?

— Я не могу ничего объяснить, но обвинять меня — несправедливо. Мы следили за этим делом с тех пор, как были поданы первые иски. У нас были налажены солидные контакты по всем направлениям, и Управление по контролю за продуктами питания и лекарственными средствами не особо интересовалось изъятием препарата из продажи, как бы ни визжали судебные юристы. Мы были в безопасности. А потом Максвелл столь изящным образом скончался, да еще и на видео. Это изменило все.

Воцарилось молчание, и все четверо потянулись за чашками с кофе.

Коун никогда не упускал возможности поделиться какой-нибудь сплетней, известной в узких кругах информацией, которую передавали шепотом, и он с удовольствием преподносил ее клиентам.

— По словам одного источника, семья Максвелла не хочет подавать иск. Это очень надежный источник.

— Что за источник? — осведомился Мэсси.

— Еще один член клуба, другой сенатор, который очень близок к Максвеллу и его семье. Он звонил мне вчера. Мы выпили. Шерри Максвелл не хочет подавать иск, но этого хочет ее адвокат. Он весьма проницателен и понимает, что «Веррик» у него в руках. Если иск подадут, вновь разнесутся плохие новости о компании и еще большее давление будет оказано на Управление, чтобы принудить его настаивать и дальше на изъятии препарата с рынка. Но если иск так и останется в проекте, то скоро о Максвелле забудут. Вы избавитесь от одной головной боли, хотя за ней последуют другие.

Мэсси крутил правой ладонью, описывая круги.

— Продолжайте. Выкладывайте все как есть.

— За пять миллионов они откажутся от иска. Я проведу все через собственный офис. Это будет конфиденциальное мировое соглашение без каких бы то ни было подробностей.

— Пять миллионов? За что? За прием лекарства, которое не причиняет вреда?

— Нет. Пять миллионов за лечение большой головной боли, — ответил Коун. — Он был сенатором почти тридцать лет, и честным сенатором, так что его наследство не очень значительно. Семья не откажется от небольшой суммы.

— Любые новости о мировом соглашении обрушат на нас лавину гнева ребят по коллективным искам, — произнес Николас Уокер. — Вы не сможете сделать это тихо. Слишком много репортеров следят за нами.

— Я умею манипулировать прессой, Ник. Мы пожмем друг другу руки в знак подтверждения сделки сейчас, подпишем документы за закрытыми дверями и выждем. Семья Максвелла и их адвокат не будут давать комментариев, но я обеспечу «утечку» информации о том, что семья решила не подавать иск. Послушайте, ведь нет закона, даже в нашей стране, по которому они обязаны с вами судиться. Люди периодически отказываются от исков по самым разным причинам. Мы заключим сделку, подпишем документы, пообещаем выплатить деньги через два года плюс процент. Я смогу это продать.

Мэсси встал, потянулся, подошел к высокому окну и вперил взгляд в туман и мглу, окутывавшую лес. Не поворачиваясь, он спросил:

— Каково твое мнение, Ник?

— Что ж, разумеется, было бы здорово избавиться от дела Максвелла. Лейтон прав. Его друзья в сенате быстро о нем забудут, если ситуация не получит развития в виде иска. Сумма в пять миллионов представляется весьма выгодным предложением при таком раскладе.

— Джуди?

— Нам стоит согласиться, — без колебаний произнесла она. — Наш главный приоритет — вернуть препарат на рынок. Если семья Максвелла охотно ускорит этот процесс, то я скажу, что нам нужно использовать эту возможность.

Мэсси вернулся на свое место, щелкнул костяшками пальцев, потер лицо и отхлебнул кофе, явно погруженный в свои мысли. Однако решительности ему хватало с избытком.

— Ладно, Лейтон. Заключим сделку. Избавьтесь от Максвелла. Но если это мировое соглашение лопнет у нас на глазах, я тотчас же расторгну наш контракт. Недовольный вами и вашей фирмой, сейчас я ищу повод найти нового человека.

— В этом нет необходимости, Ройбен. Я заставлю Максвелла исчезнуть.

— Отлично. Долго ли нам придется ждать, пока крейокс вернется на рынок? Насколько долго и дорого ли обойдется такое ожидание?

Коун осторожно почесал лоб и вытер со лба испарину.

— Я не могу ответить на этот вопрос, Ройбен. Нам нужно двигаться поэтапно и настроиться на ожидание. Я положу Максвелла на ковер, а потом мы встретимся снова.

— Когда?

— Быть может, дней через тридцать?

— Отлично. За тридцать дней мы потеряем доход в пятьсот сорок миллионов.

— Я уже подсчитал, Ройбен.

— Не сомневаюсь.

— Я понимаю это, Ройбен, ясно?

Глаза Мэсси сверкали, он вертел правым пальцем, указывая на лоббиста:

— Послушайте меня, Лейтон. Если это лекарство не вернется на рынок в ближайшем будущем, я приеду в Вашингтон и уволю вас и вашу фирму, потом найму новую команду специалистов по государственным делам для защиты своей компании. Я могу добиться встречи с вице-президентом и спикером палаты представителей. Я могу выпить с десятками сенаторов и даже больше. Я возьму свою чековую книжку и грузовик наличных и, если придется, привезу целую машину со шлюхами в Управление по контролю за продуктами питания и лекарственными средствами и спущу их с цепи.

Коун изобразил фальшивую улыбку, как будто услышал что-то смешное.

— В этом нет необходимости, Ройбен. Просто дайте мне немного времени.

— У нас никакого времени нет.

— Самый быстрый способ вернуть крейокс на рынок — это доказать, что он безвреден для здоровья, — спокойно произнес Коун, надеясь повернуть разговор в другое русло и оставить наконец тему его возможного увольнения. — Идеи есть?

— Мы над этим работаем, — сказал Николас Уокер.

Мэсси снова встал и повернулся к своему любимому окну.

— Встреча закончена, Лейтон, — бросил он и даже не повернулся, чтобы попрощаться.

Как только Коун уехал, Ройбен расслабился и подумал, что не такое уж плохое у него выдалось утро. Ничто так не поднимает настроение сурового генерального директора, как человеческое жертвоприношение. Пока Ник Уокер и Джуди Бек проверяли электронную почту на своих смартфонах, Ройбен терпеливо ждал. Когда они снова обратили на него внимание, он сказал:

— Полагаю, пора обсудить нашу стратегию по мировому соглашению. Что у нас со сроками?

— Чикагский процесс идет полным ходом, — ответил Уокер. — Пока дата начала разбирательства не назначена, но скоро мы ее узнаем. Надин Керрос следит за календарем судьи Сирайта, она заметила, что в нем есть прекрасное «окно» в октябре. Если нам немного повезет, процесс может быть назначен на это время.

— В таком случае пройдет меньше года с момента подачи иска.

— Да, но мы ведь ничего не делали, чтобы замедлить ход. Надин усиленно защищается, подает все ходатайства, реальных проблем нет. Ходатайств об отклонении иска не было. Планов на суммарное судопроизводство — тоже. Раскрытие документов идет как по маслу. Сирайт, похоже, заинтересовался делом и жаждет суда.

— Сегодня — 3 июня. Они продолжают подавать иски. Если мы заговорим о мировом соглашении сейчас, то сможем растянуть это до октября?

— Легко, — ответила Джуди Бек. — На выплату компенсаций и заключение мировых соглашений по фетероллу ушло три года, а тогда мы получили полмиллиона претензий. На золозин потребовалось еще больше времени. Коллегия адвокатов по коллективным гражданским искам думает лишь об одном — о пяти миллиардах, которые мы списали в расход за прошлый квартал. Они мечтают о том, что именно такая сумма на них и свалится.

— Это будет очередное безумие, — вставил Ник.

— Так давайте начнем воплощать его, — сказал Мэсси.

Глава 26

Уолли сидел в суде по разводам на шестнадцатом этаже в центре Ричарда Дейли в центре города. С утра к слушанию было назначено дело «Стрейт против Стрейта» — один из десятков или больше жалких незначительных разводов, призванных навеки (как хотелось бы верить) разлучить двух людей, которым вообще не стоило жениться. Чтобы разрешить эту сложную ситуацию, они наняли Уолли, заплатили ему 750 долларов — полный гонорар за развод без возражений со стороны ответчика — и теперь, по прошествии шести месяцев, предстали перед судом по разные стороны коридора, надеясь, что вскоре вызовут их. Уолли тоже ждал, ждал и наблюдал, как покрытые шрамами воюющие супруги смиренно тянутся к скамье, кланяются судье, говорят по указанию своих адвокатов, стараются не смотреть друг другу в глаза и уходят через пару минут, вновь обретя статус холостяков или незамужних дам.

Уолли сидел среди других юристов, тоже пребывающих в нетерпеливом ожидании. Он знал почти половину из них. Другую половину он никогда раньше не видел. В городе, где трудились больше двадцати тысяч юристов, лица постоянно менялись. Какие-то крысиные бега. Какая-то все перемалывающая мельница.

Одна жена рыдала перед судьей. Она не хотела разводиться. Зато хотел муж.

Уолли дождаться не мог, когда эти сцены канут в Лету. В один прекрасный день, который наступит очень скоро, он будет сидеть в шикарном офисе близ центра города, вдали от потной суеты уличных юристов, за широким мраморным столом, а две фигуристые секретарши — отвечать на его телефонные звонки и приносить ему документы, а помощник юриста или даже два — делать за него всю грязную работу. Больше никаких разводов, никаких вождений в нетрезвом виде, завещаний, дешевых объектов недвижимости, ни одного клиента, который не в состоянии заплатить. Он сам будет придирчиво отбирать дела об ущербе для здоровья и зарабатывать на них огромные деньги.

Другие юристы осторожно поглядывали на него. Он знал об этом. Они время от времени упоминали о крейоксе. С любопытством, с завистью, некоторые — с надеждой, что Уолли удастся сорвать куш, — ведь это придало бы им веры в себя. Другие жаждали увидеть, как он потерпит поражение, потому что это докажет: нудная работа и есть их предназначение. Ничего больше.

У него в кармане завибрировал мобильный. Уолли вытащил его, увидел имя звонящего, пулей сорвался с места и вылетел из зала суда. Оказавшись за закрытыми дверями, он ответил:

— Джерри, я в суде. Что случилось?

— Большие новости, брат Уолли, — пропел Алисандрос. — Вчера я играл в гольф на восемнадцать лунок с Николасом Уокером. Вам это ни о чем не говорит?

— Ну да, но я не уверен. С кем?

— Мы играли на моем поле. У меня было семьдесят восемь попаданий. Бедный Ник отстал на двадцать. Боюсь, не особо хороший из него гольфист. Он главный корпоративный юрист «Веррик лабз». Я знаю его уже много лет. Полный осел, но весьма уважаемый человек.

Возникшую паузу должен был заполнить Уолли, но на ум ему ничего не приходило.

— Ну и что, Джерри, вы ведь позвонили не для того, чтобы рассказать о вашей игре в гольф?

— Разумеется, нет, Уолли. Я звоню, чтобы сообщить вам: «Веррик» открыта к диалогу по заключению мирового соглашения. Имейте в виду, что пока это не фактические переговоры, но они уже готовы разговаривать. Обычно так и происходит. Они приоткрывают дверь, мы просовываем внутрь ногу. Они танцуют чечетку, мы танцуем чечетку. И не успеем мы оглянуться, как зайдет речь о деньгах. О больших деньгах. Вы следите за ходом моих мыслей, Уолли?

— О да.

— Я так и думал. Послушайте, Уолли, нам предстоит пройти еще долгий путь, пока ваши дела окажутся в том положении, чтобы по ним можно было получить компенсацию. Приступим к работе. Я организую обследование у докторов — это самая важная часть. Вам необходимо еще активнее искать новые дела. Вероятно, по смертельным случаям компенсация будет выплачиваться в первую очередь. Сколько их у вас сейчас?

— Восемь.

— Это все? Я думал, больше.

— Их восемь, Джерри. И одно уже включили в список к ускоренному слушанию? По Клопеку.

— Точно, точно. Под предводительством этой горячей цыпочки со стороны защиты. Откровенно говоря, я готов сидеть в суде весь день, разглядывая ее ноги.

— Пусть даже и так.

— Пусть даже и так, но нам стоит приступить к активным действиям. Я позвоню сегодня днем, чтобы обсудить план игры. У нас много работы, Уолли, но мы в игре.

Уолли вернулся в зал суда и опять начал ждать. Он повторял: «Мы в игре. Мы в игре». Все завертелось. Веселье осталось позади. Он слышал это всю жизнь, но что это значило в контексте масштабного судебного разбирательства? Действительно ли «Веррик» так быстро замахала белым флагом и решила сдаться, как только понесла серьезные убытки? Уолли полагал, что да.

Он оглядел изможденных, побитых жизнью юристов вокруг себя. Заурядные личности, которые, как и он сам, тратили время на то, чтобы выколотить скудные гонорары из работяг, не имевших лишних денег. «Бедные вы ублюдки», — подумал он.

Ему не терпелось рассказать обо всем Диане, но сначала нужно было поговорить с Оскаром. Только не в «Финли энд Фигг», где ни один разговор не удавалось сохранить в тайне.

Они встретились за обедом два часа спустя в кафе, специализировавшемся на спагетти, неподалеку от офиса. У Оскара выдалось трудное утро: он пытался примирить шесть взрослых детей, которые ссорились из-за наследства умершей матери, не представлявшего, по сути, никакой ценности. Ему хотелось выпить, и он заказал бутылку недорогого вина. Уолли после 241 дня трезвости легко ограничился водой. За салатами «Капрезе» Уолли быстро поведал партнеру о разговоре с Джерри Алисандросом, завершив рассказ эффектной фразой:

— Момент настал, Оскар. Это все-таки произойдет.

Настроение Оскара менялось, по мере того как он слушал и заливал в себя первый бокал. Он изобразил улыбку, и Уолли почти увидел, как испаряется его скепсис. Оскар достал ручку, оттолкнул салат и начал что-то писать.

— Давай снова все посчитаем, Уолли. Каждое дело со смертельным исходом действительно стоит два миллиона?

Уолли осмотрелся, желая убедиться, что никто не подслушивает их. На горизонте никого не было.

— Я провел массу исследований, ясно? Я просмотрел десятки мировых соглашений по коллективным гражданским искам, связанным с лекарствами. Пока мы слишком многого не знаем, чтобы рассчитать, сколько будет стоить каждое дело. Нужно определить спектр ответственности, причину смерти, разобраться в истории болезни, установить возраст погибшего, доходный потенциал и прочую ерунду. Потом необходимо узнать, сколько «Веррик» готова бросить в общий котел на каждого. Но думаю, не меньше миллиона долларов. У нас восемь дел. Гонорар составляет сорок процентов. Половина достанется Джерри, плюс кругленькая сумма за его участие в комитете, таким образом, чистая прибыль нашей фирмы составит что-то вроде полутора миллионов долларов.

Оскар яростно писал, хотя слышал эти цифры уже сотню раз.

— Это смертельные случаи. За каждый из них должны заплатить больше миллиона, — заявил он, как будто провел уже десятки таких крупных дел.

— А может, и два, — заметил Уолли. — И потом, у нас есть еще случаи с несмертельным исходом, а их на сегодняшний день четыреста семь. Предположим, после обследования у врача останется только половина. Основываясь на примерно таких же делах по коллективным гражданским искам, связанным с лекарствами, я думаю, что сто тысяч долларов — вполне разумная сумма для клиента, сердце которого пострадало незначительно. Это двадцать миллионов, Оскар. Наша доля — что-то в районе трех с половиной миллионов.

Оскар что-то написал, потом остановился и, сделав большой глоток вина, проговорил:

— Так, значит, пора потолковать о том, как мы будем это делить? Ведь к этому все идет?

— Да, разделение прибыли — один из животрепещущих вопросов.

— Ладно, как насчет того, чтобы поделить все пятьдесят на пятьдесят? — Все ссоры по поводу дележа гонораров начинались с предложения о равных долях.

Уолли положил в рот кусок помидора и начал его жевать.

— В «пятьдесят на пятьдесят» меня не устраивает то, что это я обнаружил крейокс, подогнал дела и пока что выполнял девяносто процентов работы. У меня на столе восемь дел со смертельным исходом. У Дэвида наверху еще четыреста. Ты же, если не ошибаюсь, вообще не занимался делами по крейоксу.

— Ты же не требуешь девяносто процентов, или как?

— Разумеется, нет. Я предлагаю поступить так: у нас еще масса работы. Каждое дело должен оценить врач: провести обследование и так далее. Давайте отложим все остальное — и ты, и Дэвид, и я — и приступим к работе. Мы подготовим эти дела, продолжая одновременно искать новые. Как только появятся новости о заключении мирового соглашения, все юристы страны как сумасшедшие возьмутся за крейокс, так что нам следует поторопиться. Как только придут деньги, я предлагаю разделить их следующим образом: шестьдесят, тридцать и десять процентов; думаю, это справедливо.

Оскар уже заказал лазанью от шеф-повара, а Уолли — равиоли с начинкой. Когда официант ушел, Оскар осведомился:

— Твой гонорар будет вдвое больше моего? Раньше такого не случалось, мне это не нравится.

— А что тебе нравится?

— Пятьдесят на пятьдесят.

— А Дэвид? Мы пообещали с ним поделиться, когда он согласился взять на себя несмертельные дела.

— Ладно, пятьдесят — тебе, сорок — мне, десять — Дэвиду. Рошель получит премию, но кусок пирога ей не достанется.

В преддверии получения таких денег было легко оперировать цифрами, а еще легче — договориться. Раньше они шумно ссорились даже из-за пятитысячных гонораров, но не теперь. Предвкушение больших денег смягчило обоих и лишило всякого желания препираться. Уолли потянулся через стол, и Оскар поступил так же. Они быстро пожали друг другу руки и приступили к закускам.

Поев немного, Уолли поинтересовался:

— Как жена?

Оскар нахмурился, поморщился и отвернулся. Тема Полы Финли всегда была под запретом, потому что все в фирме терпеть ее не могли, включая Оскара.

Уолли не отступал.

— Ты же знаешь, Оскар, время пришло. Если собираешься от нее избавиться, сделай это сейчас.

— Будешь учить, как разобраться в моей семейной жизни?

— Да, потому что ты знаешь: я прав.