Клуб Дюма, или Тень Ришелье Перес-Реверте Артуро

— Игру? — выдавил он из себя хриплым голосом.

— Да, игру. Напряжение, поиски нужного варианта, находчивость, ловкость… Знаете, свобода действий в рамках неукоснительных правил самоценна и щекочет нервы, радует возможностью поступать не так, как принято в повседневной жизни… — Честно говоря, все это придумал не я, о чем Корсо незачем было знать. — Устраивает вас такое определение?.. Ведь сказано во Второй книге Царств: «Пусть явятся дети и играют пред нами…» Дети живут игрой, и они — лучшие читатели: все делают с величайшей серьезностью. По сути, игра — единственная по-настоящему серьезная вещь; в ней нет места скепсису, не так ли?.. Верь — не верь, но, коли хочешь участвовать, будь добр подчиняться правилам. Только тот, кто соблюдает эти правила или по крайней мере знает их и учитывает, может уповать на победу… То же самое происходит при чтении книги: надо поверить и в интригу, и в персонажей, чтобы повествование доставило удовольствие. — Я замолк, полагая, что поток моего красноречия произвел на него нужный мне успокаивающий эффект. — Кстати, вы ведь не могли добраться сюда в одиночку… А где же тот, другой?

— Рошфор?.. — Корсо зло скривил губы. — С ним произошел несчастный случай.

— Вы зовете его Рошфором?.. Остроумно и весьма уместно. Вижу, что вы из числа тех, кто принимает правила… Хотя чему уж тут удивляться…

Корсо засмеялся, но смех его меня не успокоил.

— А вот он вроде бы очень удивился, когда я его покидал.

— Вы пугаете меня, — фальшиво улыбнулся я, на самом деле встревожившись. — Надеюсь, с ним не случилось большой беды?

— Он упал с лестницы.

— Да что вы?

— Да, но можете не беспокоиться. Когда я уходил, ваш агент еще дышал.

— Слава богу! — Я попытался опять улыбнуться, чтобы скрыть волнение; все это выходило за рамки намеченного плана. — Значит, вы слегка проучили его?.. Перехитрили? Что ж… — Я великодушно развел руками. — Не переживайте.

— А я и не переживаю. Затоу вас повод к тому имеется.

Я сделал вид, что не расслышал его реплики.

— Самое важное — добраться до финиша, — продолжал я, ухватив прерванную было мысль. — А что касается всякого рода уловок, у нас есть замечательные предшественники… Тесей выбрался из лабиринта благодаря нити Ариадны, Ясон похитил руно с помощью Медеи… Кауравы в «Махабхарате» хитростью обыграли врагов в шашки, ахейцы облапошили троянцев, подсунув им деревянного коня… Так что ваша совесть может быть спокойной.

— Спасибо. О своей совести я позабочусь сам.

Он вытащил из кармана сложенное вчетверо письмо миледи и кинул на стол. Я, разумеется, сразу узнал собственную руку — слишком тщательно выведенные прописные буквы. «Все, что сделал предъявитель сего, сделано по моему приказанию…» и т. д.

— Надеюсь, — сказал я, поднося лист бумаги к пламени свечи, — игра вас по крайней мере позабавила.

— В отдельные моменты.

— Рад, очень рад. — Мы оба смотрели, как письмо горит в пепельнице, куда я его кинул. — Если все замешано на литературе, умный читатель может получить удовольствие даже от таких сюжетных ходов, где он становится жертвой. А я из числа людей, полагающих, что желание развлечься — отличный повод для игры. Как и для того, чтобы взяться за чтение истории или написать ее.

Я встал, не выпуская из рук «Трех мушкетеров», сделал несколько шагов по комнате и глянул исподтишка на часы — до двенадцати оставалось двадцать долгих минут. Золоченые корешки старинных переплетов тускло поблескивали на полках. Я полюбовался ими, делая вид, что забыл о Корсо, потом повернулся к нему.

— Вот они, — я обвел рукой библиотеку. — Можно подумать, что книги стоят себе тут недвижно и беззвучно, но ведь они переговариваются между собой, хоть и кажется, что друг друга не знают. Поддерживать беседу им помогают авторы — так яйцо использует курицу, чтобы получилось новое яйцо.

Я снова поставил «Трех мушкетеров» на полку. Дюма попал в хорошую компанию: с одной стороны «Пардайяны» Зевако, с другой — «Рыцарь в желтом камзоле» Лукуса де Рене[146]. Времени у нас было достаточно, поэтому я открыл последнюю книгу и громко прочел:

Часы в Сен-Жермен д’Оксеруа пробили полночь. В это время по улице Астрюс двигались три всадника, закутанные в плащи, и вид у них был не менее решительный, чем поступь их лошадей.

— Первые строки, — произнес я. — Первые строки почти всегда бывают замечательными… Помните нашу беседу о «Скарамуше»? «Он появился на свет с обостренным чувством смешного…» Бывают начальные фразы, которые помнишь всю жизнь, согласитесь… Например, «Пою оружие и героя»… А вы никогда не играли в такую игру с кем-нибудь из очень близких вам людей? «Скромный молодой человек в разгар лета направлялся…» Или: «Давно уже я привык укладываться рано». И, разумеется, вот это: «15 мая 1796 года генерал Бонапарт вступил в Милан…»

Корсо скривился:

— Вы забыли ту, что привела меня сюда: «В первый понедельник апреля 1625 года все население городка Менга, где некогда родился автор „Романа о розе“, казалось взволнованным так…»

— Да, действительно, первая глава, — подтвердил я. — Вы все проделали отлично.

— То же самое сказал Рошфор, прежде чем упал с лестницы.

Наступило молчание, нарушенное ударами часов, которые отбивали три четверти двенадцатого.

Корсо кивнул в сторону лестницы:

— Осталось пятнадцать минут, Балкан.

— Да, — согласился я. Этот тип обладал дьявольской интуицией. — Пятнадцать минут до первого понедельника апреля.

Я поставил «Рыцаря в желтом камзоле» на прежнее место и прошелся по библиотеке. Корсо продолжал наблюдать за мной, не трогаясь с места и не выпуская ножа из рук.

— Нож пора бы убрать, — прозрачно намекнул я.

Он чуть помедлил, но лезвие закрыл, а нож сунул в карман, правда, при этом глаз с меня не спускал. Я одобрительно улыбнулся и снова показал на книги.

— Мы никогда не остаемся с книгой наедине, не правда ли? — проговорил я, только чтобы не молчать. — Каждая страница напоминает нам какой-нибудь прожитый день и помогает воскресить те чувства, что его наполняли. Счастливые часы отмечены мелом, печальные — углем… Где именно я тогда находился? Какой принц назвал меня своим другом, какой нищий — братом?.. — Я немного помолчал, подыскивая новые слова, чтобы закруглить болтовню.

— Какой сукин сын — товарищем… — подсказал Корсо.

Я глянул на него с упреком. Этот зануда решил испортить всю мою речь, сбив высокий пафос, который я ей придал.

— Зачем вы лезете на рожон?

— Я веду себя так, как мне нравится, ваше высокопреосвященство.

— В этом «высокопреосвященстве» я улавливаю иронию. — Он задел меня за живое. — Из чего делаю вывод, сеньор Корсо, что вы остались во власти предрассудков… Это Дюма превратил Ришелье в злодея, хотя злодеем тот никогда не был… Дюма руководствовался литературными соображениями… Ведь я объяснял вам это во время нашей последней встречи в мадридском кафе.

— Грязный трюк, — возразил Корсо, не уточнив, кого имел в виду: Дюма или меня.

Я решительно поднял вверх указательный палец, вознамерившись закончить свою мысль.

— Это вполне законный прием, подсказанный чутьем и талантом самого великого сочинителя историй из всех, какие только существовали в нашем мире. И все же… — Тут я горько и с искренней печалью улыбнулся. — Сент-Бёв уважал его, но не признавал как писателя. Виктор Гюго, его друг, отдавал должное умению Дюма выстраивать драматическое действие — и не более того. Плодовитый и расточительный, говорили о нем. Не владеет стилем. Его упрекали за то, что он не копался в печалях и невзгодах, одолевающих человеческое существо, упрекали в недостатке тонкости и проницательности… Недостаток тонкости! — Я провел ладонью по корешкам серии о мушкетерах, которая стояла на полке. — Я согласен с добрым папашей Стивенсоном: не найти другого гимна дружбе — столь же длинного, полного приключений и прекрасного, как этот. Вспомните «Двадцать лет спустя»: сперва герои едва ли не сторонятся друг друга; это зрелые, эгоистичные люди, погрязшие в мелочах, навязанных им жизнью, они даже принадлежат к враждующим лагерям… Арамис и д’Артаньян врут и притворяются, Портос боится, что у него попросят денег… Условившись встретиться на Королевской площади, они берут с собой оружие и готовы пустить его в ход. А в Англии, когда из-за неосторожности Атоса все попадают в опасную переделку, д’Артаньян отказывается пожать ему руку… В «Виконте де Бражелоне», в истории с железной маской Арамис и Портос выступают против старых друзей… Но это случается потому, что они — живые, полные противоречий люди. Хотя всегда, в некий высший момент, снова побеждает дружба. Великая вещь — дружба! А у вас, Корсо, есть друзья?

— Хороший вопрос…

— Для меня дружбу всегда воплощал в себе Портос в пещере Локмария: гигант погиб под скалой, чтобы спасти товарищей… Помните его последние слова?

— «Чересчур тяжело»?

— Точно!

Признаюсь, я даже слегка растрогался. Совсем как тот молодой человек, которого в клубах табачного дыма описывал капитан Марлоу[147], Корсо был одним из наших. Но, к сожалению, он оказался упрямым, злопамятным типом и ни за что не желал дать волю эмоциям.

— Вы, — заявил он вдруг, — любовник Лианы Тайллефер.

— Да, — признал я, хотя мне хотелось еще поговорить о Портосе. — Великолепная женщина, не правда ли? У нее, конечно, есть свои пунктики… Но она так же прекрасна и верна, как миледи из «Трех мушкетеров». Любопытная штука, в литературе есть выдуманные персонажи, способные существовать самостоятельно; мало того, они близки миллионам людей, а многие ведь даже не читали тех книг, где эти герои появляются. В Англии таких трое: Шерлок Холмс, Ромео и Робинзон. В Испании два: Дон Кихот и Дон Жуан. Во Франции один: д’Артаньян. Что касается меня, заметьте…

— Вы сейчас опять уйдете в сторону, Балкан…

— Не уйду, не бойтесь. Я только хотел сказать, что готов поставить миледи в один ряд с д’Артаньяном. Фантастическая женщина. Лиана той же породы… Муж в подметки ей не годился.

— Это вы об Атосе?

— Нет, о бедном Энрике Тайллефере.

— Поэтому вы его и убили?

Думаю, мое изумление выглядело вполне искренним. Но оно и было искренним.

— Энрике убили?.. Не говорите глупостей. Он повесился. Это было самоубийство. Я уверен, что, при его взглядах на вещи, он посчитал такой шаг неким героическим решением. Жаль, очень жаль.

— Не слишком верится.

— Ваше дело. К тому же его смерть легла в основу всей этой истории и косвенным образом привела вас сюда.

— Ну так расскажите мне все подробнее.

Честно сказать, право на это он завоевал. Я ведь уже упомянул, что Корсо был одним из наших людей, хотя сам он о том и не подозревал. Я глянул на часы: до полуночи оставались считаные минуты.

— «Анжуйское вино» у вас с собой?

Корсо посмотрел на меня с опаской, пытаясь угадать мои намерения, но потом, как мне показалось, решил не артачиться. Неохотно вытащил из-под плаща папку, показал мне и снова спрятал.

— Отлично, — сказал я, — а теперь следуйте за мной.

Наверно, он ждал, что в библиотеке есть потайная дверь, какой-нибудь черный ход, где ему устроена дьявольская ловушка. Я ведь заметил, как он сунул руку в карман с ножом.

— Нож вам не понадобится, — успокоил я его.

Словам моим он не вполне поверил, но удержался от комментариев. Я поднял канделябр повыше, и мы двинулись по галерее в стиле Людовика XIII, на одной из стен которого висел великолепный гобелен: Улисс только что прибыл на Итаку, в руке у него лук, Пенелопа и собака радуются, узнав его, на заднем плане пьют вино женихи, не ведая, что их ожидает.

— Замок очень старый, он полон легенд, — начал объяснять я. — Его грабили англичане, гугеноты, революционеры… А немцы во время войны устроили здесь командный пункт. Замок пришел в полный упадок, но тут его приобрел нынешний владелец — британский миллионер, очаровательный человек и истинный джентльмен; он провел реставрацию и обставил все с изысканным вкусом. Мало того, открыл доступ сюда туристам.

— А что же делаете тут вы? Время для экскурсий явно неподходящее.

Поравнявшись с окном, я бросил взгляд на улицу. Гроза отступала, и молнии сверкали уже далеко за Луарой, на севере.

— Один раз в году делается исключение, — пояснил я. — В конце концов, Менг — особое место. Не во всяком городе начинается действие такого романа, как «Три мушкетера».

Деревянный пол скрипел под нашими ногами. Там, где коридор поворачивал, стояли доспехи, настоящие доспехи XVI века, и при свете канделябра на полированной кирасе заиграли матовые блики. Корсо, проходя мимо, недоверчиво осмотрел их, словно кто-то мог прятаться внутри.

— Я расскажу вам длинную историю. Началась она десять лет назад, — сказал я. — На аукционе в Париже, где были выставлены на продажу некие документы, не занесенные в каталоги… Я тогда писал книгу о популярном французском романе XIX века, и те пыльные папки случайно попали мне в руки. Я просмотрел их и установил, что они выплыли из старых архивов газеты «Сьекль». В большинстве своем там были корректурные оттиски, никакой ценности не представляющие. Но одна папка с голубыми и белыми листами привлекла мое внимание: то был текст, написанный рукой Дюма и Маке, — текст «Трех мушкетеров». Шестьдесят семь глав, готовые к отправке в типографию. Кто-то, скорее всего — Бодри, издатель газеты, — сохранил рукопись после того, как сделали набор, а потом забыл о ее существовании…

Я замедлил шаг и остановился посреди коридора. Корсо держался спокойно, и свет канделябра падал ему на лицо сверху, отчего в глазных впадинах у него плясали мрачные тени. Казалось, он был поглощен моим рассказом и больше ни о чем не думал — даже о том, что в любой миг с ним могла произойти какая-нибудь неожиданность; теперь его занимало лишь одно — разгадка тайны, в поисках которой он сюда явился. Но правую руку охотник за книгами из кармана так и не вынул.

— Мое открытие, — продолжил я свой рассказ, притворяясь, будто не вижу, что он держит руку в кармане с ножом, — имело чрезвычайную важность. Нам были известны некоторые фрагменты первоначального текста, а вот о существовании полной рукописи сведений не было… Сперва я собирался опубликовать находку в виде факсимильного комментированного издания, но столкнулся с одним серьезным препятствием морального порядка.

Свет и тени чуть сдвинулись на лице Корсо: теперь рот его пересекала черная линия. Он улыбался.

— Да что вы говорите? С препятствием морального порядка? В наше время?

Я качнул канделябр, чтобы убрать с его лица недоверчивую улыбку, но у меня ничего не получилось.

— Да, в наше время, — ответил я, и мы снова тронулись в путь. — Изучив рукопись, я убедился, что истинным сочинителем истории был Огюст Маке… Он работал с документами, выстроил в общих чертах все повествование, а потом Дюма, писатель огромного таланта, вдохнул жизнь в эти заготовки и превратил их в шедевр. Но такие выводы, для меня очевидные, могли заронить сомнения в души хулителей Дюма и его творений. — Свободной рукой я сделал резкое движение, словно перечеркнул разом всю эту компанию. — Нет, я не мог по доброй воле бросить камень в святилище, которому поклонялся… Сегодня, когда повсюду царит серость и люди утратили способность фантазировать… Когда никто уже не восхищается чудесами, как публика былых эпох, читавшая романы-фельетоны, та публика, что в театре освистывала предателей и устраивала овации рыцарям без страха и упрека. — Я печально тряхнул головой. — К несчастью, таких аплодисментов нам больше не услышать, теперь так воспринимают искусство лишь дети и простаки.

Корсо слушал с наглой, издевательской ухмылкой. Может, он и разделял мою точку зрения, но был человеком язвительным и показать, что признает за мной моральную правоту, не желал.

— И в конечном итоге, — договорил он за меня, — вы решили уничтожить рукопись.

Я самодовольно улыбнулся. Тоже мне умник нашелся!

— Не говорите глупостей. Нет, я придумал кое-что похлеще — решил материализовать мечту.

Мы остановились перед запертой дверью. Из-за нее доносились приглушенные звуки — музыка и людские голоса. Я поставил канделябр на консоль. Охотник за книгами снова глядел на меня недоверчиво — наверняка пытался угадать, какая еще злая шутка уготована для него. Я понял одно: он никак не мог поверить, что мы на самом деле подступали к разгадке тайны.

— А теперь позвольте представить вам, — произнес я, распахивая дверь, — членов Клуба Дюма.

Почти все гости уже прибыли; последние входили в зал через большие стеклянные двери, распахнутые на эспланаду замка. Звучала тихая музыка, в воздухе плавал сигарный дым, собравшиеся громко переговаривались. В центре стоял покрытый белой льняной скатертью стол с холодными закусками. Бутылки анжуйского, сосиски и амьенский окорок, устрицы из Ла-Рошели, коробки с сигарами «Монте-Кристо». Гости стояли группами, пили, беседовали на разных языках. Всего здесь собралось около полусотни мужчин и женщин, и я заметил, как Корсо несколько раз тронул рукой очки, будто проверяя, на месте ли они. Некоторые лица были ему хорошо знакомы — по прессе, кино, телевидению.

— Вы удивлены? — спросил я, стараясь по виду его определить, какой эффект все это на него произвело. Он угрюмо и растерянно кивнул. Кое-кто подходил ко мне поздороваться, и я пожимал руки, рассыпался в любезностях, шутил. Атмосфера была приятной и непринужденной. Корсо не отходил от меня. На лице его застыло такое выражение, будто он ждал, когда же ему удастся наконец проснуться, и я искренне потешался. Я даже представил его некоторым гостям, и сделал это со злым удовольствием, поскольку он отвечал на приветствия смущенно, явно чувствуя себя не в своей тарелке. От его обычной самоуверенности не осталось и следа, так что отчасти я взял реванш. Ведь, честно говоря, он сам явился ко мне с «Анжуйским вином» под мышкой и нарвался на неприятности.

— Позвольте представить вам господина Корсо… Бруно Лостиа, миланский антиквар. Позвольте… Да-да, это и в самом деле Томас Харви, конечно, Харви Джойерос, Нью-Йорк — Лондон — Париж — Рим… А вот граф фон Шлоссберг: у него самая знаменитая в Европе частная коллекция живописи. Здесь вы встретите кого угодно — вот нобелевский лауреат из Венесуэлы, экс-президент Аргентины, наследный принц из Марокко… Кому придет в голову, что его отец — большой почитатель Александра Дюма? А посмотрите туда… Вы его узнали, правда?.. Профессор семиотики из Болоньи… Теперь с ним беседует светловолосая дама, это Петра Нойштадт, самый влиятельный литературный критик в Центральной Европе. А в той группе рядом с герцогиней Альба стоят финансист Рудольф Виллефос и английский писатель Харольд Бёрджесс, Амайя Эускаль, группа «Альфа-Пресс», самый крупный издатель Соединенных Штатов, Джон Кросс из «О-энд-О Пейперз», Нью-Йорк. Ашиля Репленже, парижского букиниста, вы, надеюсь, помните.

Этим я его добил окончательно. Глядя на растерянное лицо Корсо, я смаковал эффект, хотя готов был и посочувствовать охотнику за книгами. Репленже держал в руке пустой бокал и дружески улыбался нам из-под мушкетерских усов — так же, как во время экспертизы рукописи Дюма в магазине на улице Бонапарта. Меня он принял в свои объятия — объятия огромного медведя, — потом ласково похлопал Корсо по плечу и отправился за новым бокалом вина, пыхтя и отдуваясь, совсем как жизнерадостный толстяк Портос.

— Черт возьми! — процедил Корсо сквозь зубы, повернувшись ко мне, чтобы никто другой этого не услышал. — Что здесь происходит?

— Я же сказал: это длинная история.

— Так расскажите мне ее…

Мы подошли к столу. Я налил две рюмки вина, но он лишь покачал головой.

— Джин, — пробормотал он. — Джина тут нет?

Я указал на бар в конце зала, и мы двинулись туда.

По дороге мы несколько раз останавливались, я снова с кем-то здоровался: известный кинорежиссер, ливанский миллионер, испанский министр внутренних дел… Наконец Корсо завладел бутылкой «Бифитера» и наполнил свой стакан до самых краев, потом одним глотком выпил половину. Он еле заметно вздрогнул, и глаза его за стеклами очков — одно стекло разбитое, другое целое — заблестели. Он прижал бутылку к груди, словно боялся, что кто-нибудь ее отнимет.

— Итак, вы собирались рассказать мне…

Я направился к террасе за стеклянной дверью, где мы могли побеседовать без помех. Корсо опять наполнил свой стакан и последовал за мной. Гроза ушла; над нашими головами проклюнулись звезды.

— Я весь внимание, — объявил он, снова прикладываясь к стакану.

Я облокотился на перила, еще мокрые после дождя, и поднес к губам бокал анжуйского.

— Когда ко мне в руки попала рукопись «Трех мушкетеров», я подумал: а почему бы не создать литературное общество, что-то вроде клуба горячих поклонников Александра Дюма и классического романа-фельетона, а также приключенческой литературы вообще? По роду своей профессиональной деятельности я был знаком с несколькими подходящими кандидатами… — Я кивнул в сторону освещенного зала. Через стеклянную дверь гости были хорошо видны — они прохаживались туда-сюда и дружески беседовали. Какой успех! Вот оно, доказательство того, что я попал в точку, и мне трудно было сдержать торжествующую улыбку. Авторское самолюбие… — Общество, целью которого является изучение книг такого рода, которое призвано отыскивать забытых авторов и произведения, способствовать их изданию и распространению под издательским знаком, возможно хорошо вам знакомым — «Дюма & К°».

— Да, я его знаю, — подтвердил Корсо. — Они базируются в Париже и только что напечатали полного Понсона дю Террайля. А год назад — «Фантомаса»… Понятия не имел, что вы с этим связаны.

Я польщенно улыбнулся:

— Таково правило: не упоминать имен, не называть участников проекта… Как вы сами можете судить, затея эта носит научный характер, но в ней есть и что-то детское; литературная игра, дань ностальгии… В результате из забвения извлекаются старые книги, и мы возвращаемся к себе самим, какими были когда-то, — возвращаемся к утраченной наивности. Человек взрослеет, делается флоберианцем или стендалианцем, выбирает Фолкнера, Лампедузу, Гарсиа Маркеса, Даррелла или Кафку… Мы расходимся во мнениях, порой дело доходит до стычек. Но стоит упомянуть определенных авторов и некоторые волшебные книги, как мы снова чувствуем себя сообщниками. Эти книги открыли нам литературу, не навязывая догм и ложных правил. Они — воистину наша общая родина; они не о том, что человек видит, а о том, о чем он мечтает.

Произнеся эти слова, я сделал паузу, ожидая какой-нибудь реакции. Но Корсо лишь поднял стакан с джином и глянул сквозь него. Его родина находилась внутри этого стакана.

— Так было раньше, — возразил он после паузы. — Теперь и дети, и молодежь, да и все остальные, черт возьми, — люди без родины, которые вечно пялятся в телевизор.

Я покачал головой. Нет, он был не прав. Всего пару недель назад в литературном приложении к журналу «АБЦ» я написал об этом заметку.

— Ошибаетесь! Они тоже идут по старым дорожкам, сами того не ведая. Возьмем кино, которое показывают по телевидению, — оно помогает сохранять какие-то традиции. Там не забывают и старые фильмы… Даже Индиана Джонс не порывает со всем этим.

Корсо скривился, глянув на освещенные окна.

— Может, и так, но если говорить о собравшихся здесь людях… Хотел бы я знать, как вам удалось их… завербовать.

— Тут нет никакого секрета, — ответил я. — Вот уже десять лет, какя возглавляю это избранное общество, Клуб Дюма, который именно в Менге проводит свое ежегодное собрание. Сами видите: члены общества прибывают к месту встречи изо всех уголков планеты, причем неукоснительно… И все они без исключения — первоклассные читатели…

— Читатели чего? Романов-фельетонов? Не смешите меня!

— А я и не собираюсь вас смешить, Корсо. Почему вы морщитесь? Вы сами прекрасно знаете, что роман или фильм, сделанные на потребу публике, могут стать превосходным произведением. Вспомните «Пиквика» или, скажем, «Касабланку» и «Голдфингера»[148]… Они построены на архетипах — публика идет на них, чтобы насладиться, кто сознательно, а кто и нет, все теми же сюжетами, их слегка измененными вариантами; ей важно не столько dispositio, сколько elocutio[149]… Поэтому роман-фельетон и даже самый тривиальный телесериал могут стать объектом культа не только для наивной публики, но и для искушенной… Кто-то переживает, следя за тем, как Шерлок Холмс рискует своей жизнью, а вот другим нужны трубка, лупа и знаменитое «Элементарно, Ватсон», хотя слов этих, заметьте, Конан Дойл никогда не писал. Все эти уловки — схемы, вариации и повторы — настолько стары, что даже Аристотель упоминает их в своей «Поэтике». Ну скажите, разве телесериал по сути своей — не современная разновидность античной трагедии, великой романтической драмы или александрийского романа?.. Потому-то интеллигентный читатель и получает большое удовольствие от всего этого — исключительное удовольствие. Ведь есть исключения, основанные на правилах.

Мне показалось, что Корсо слушает меня с интересом; но тут я увидел, что он мотнул головой — совсем как гладиатор, который отказывается перейти на опасную территорию, куда его оттесняет противник.

— Оставим лекции по литературе и вернемся к Клубу Дюма, — раздраженно потребовал он. — Вернемся к рукописи Дюма… Куда подевалось остальное?

— Остальные главы? Да вот они, перед вами, — ответил я, обведя зал взглядом. — Шестьдесят семь глав рукописи — это шестьдесят семь членов общества, и больше их быть не может. Каждому вручено по главе — как своего рода акции. Любые изменения в составе членов общества требуют одобрения совета директоров, который возглавляю я… Имя каждого кандидата придирчиво обсуждается, и только потом мы принимаем решение.

— А как происходит передача акций?

— Акции ни при каких условиях не могут передаваться. В случае смерти одного из членов Клуба или когда кто-то покидает общество, соответствующая глава должна вернуться в Клуб. Только совет директоров может вручить ее новому кандидату. А рядовой член общества не имеет права распоряжаться текстом по своему усмотрению.

— Энрике Тайллефер попытался это сделать?

— Отчасти. Сперва он был идеальным кандидатом. Потом — образцовым членом Клуба Дюма, но в конце концов нарушил правила.

Корсо допил остатки джина. Поставил стакан на покрытые мхом перила и долго молчал, не сводя глаз с дверей ярко освещенного зала. Чуть погодя он с сомнением покачал головой.

— Это не повод убивать человека, — произнес он тихим голосом, будто убеждая себя самого. — И я никогда не поверю, что такие люди… — он глянул на меня в упор, — а все они — прежде всего персоны очень известные и уважаемые, — стали бы участвовать в подобном деле.

Я едва сдержал нетерпеливый жест:

— Вы норовите все перевернуть с ног на голову… Мы с Энрике были давними друзьями. Нас объединяло общее увлечение — книги этого жанра, хотя его литературные вкусы оставляли желать лучшего по сравнению с энтузиазмом… Он преуспел как издатель кулинарных сборников, что позволяло ему тратить и время, и деньги на свое увлечение. И честно говоря, если кто имел право стать членом нашего общества, так это он. Поэтому я горячо поддержал его кандидатуру. Повторяю: вкусы у нас были, безусловно, разными, но страсть — общей.

— И страсть не только к книгам…

На губах у Корсо вновь появилась саркастическая улыбка, и это меня взбесило.

— Я мог бы ответить, что это не ваше дело, — бросил я в сердцах. — Но я хочу все вам объяснить… Лиана — не только очень красивая женщина, она — незаурядная женщина. К тому же с раннего возраста обожала читать… Знаете, в шестнадцать лет она сделала себе на бедре татуировку — цветок лилии… Правда, не на плече, как у леди Винтер — ее идола… Чтобы никто не заметил — ни домашние, ни монахини, у которых она воспитывалась… Здорово?

— Потрясающе…

— Не похоже, чтобы это вас потрясло. Тем не менее уверяю — она восхитительная женщина… Дело в том, ну… Короче, мы были любовниками. Когда-то раньше я говорил о том, что родина для каждого человека — это потерянный рай детства, помните? Так вот, родина для Лианы — «Три мушкетера». Она находилась под таким впечатлением от них, что решила выйти замуж за Энрике, после того как они случайно познакомились на каком-то празднике и весь вечер обменивались цитатами из романа. К тому же в ту пору он уже был очень богатым издателем.

— Иначе говоря, вспыхнула любовь с первого взгляда, — не преминул съязвить Корсо.

— Не пойму, почему вы говорите в таком тоне. Вступая в брак, они искренне любили друг друга. Просто со временем занудство Энрике сделалось непереносимым, и самые благие намерения его жены разбивались о… С другой стороны, мы с ним оставались друзьями, я часто бывал у них в доме. Лиана… — Я поставил бокал на перила рядом с его пустым стаканом. — В конце концов… Легко вообразить, что произошло в конце концов.

— Еще бы!

— Да я не о том… Она стала мне отличной помощницей, а я помог ей вступить в общество. Это случилось четыре года назад. Она владеет главой тридцать семь — «Тайна миледи». Она сама ее выбрала.

— Зачем вы пустили ее по моему следу?

— Не торопитесь. Все по порядку. Итак, в последнее время Энрике стал доставлять нам неприятности, иначе говоря, возникли проблемы… Вместо того чтобы продолжать заниматься весьма выгодным делом и издавать кулинарные книги, он вбил себе в голову, что должен написать приключенческий роман. Но то, что выходило из-под его пера, было ужасно. Поверьте мне, просто кошмарно. Он нагло воровал куски из чужих текстов. Роман назывался…

— «Рука мертвеца».

— Именно так! Даже название придумал не он. Но хуже было другое: он имел неслыханное нахальство претендовать на то, чтобы книгу напечатала издательская фирма «Дюма & К°». Я, разумеется, отказал ему. Этот идиот никогда не получил бы одобрения совета. Кроме того, у Энрике было достаточно денег и он мог издать книгу за свой счет, о чем я ему и заявил.

— Смею предположить, что такой ответ Энрике не понравился. Я видел его библиотеку.

— Не понравился? Слышали бы вы… Спор случился в его кабинете. Вся сцена и по сей день стоит у меня перед глазами: как он поднялся на цыпочки, маленький и пузатый… Его чуть не хватил удар, он смотрел на меня безумным взором. Очень неприятная сцена. Он, видите ли, посвятил сочинению всю свою жизнь. И кто я такой, чтобы судить его творение. И книга принадлежит вечности. И я — необъективный критик, несносный резонер. И еще — я спал с его женой… Последняя реплика меня огорошила; я не думал, что он о чем-то догадывается. Но, как оказалось, Лиана разговаривала во сне и не только осыпала проклятиями д’Артаньяна и его друзей, которых ненавидела всеми силами души, словно они были реальными людьми, — нет, она еще протранслировала мужу историю наших отношений… Весь сериал… Представляете мое положение?

— Да, положение незавидное.

— Чему уж тут завидовать! Но худшее было впереди. Энрике пошел в атаку: ладно, пусть он плохой писатель, а Дюма? Много лучше? Что бы делал Дюма без Огюста Маке, которого подло эксплуатировал? И вот оно, доказательство: белые и голубые страницы с «Анжуйским вином», которые хранятся у него в сейфе… Мы перешли на крик. Он обозвал меня ловеласом, совсем как в старинных драмах, а я его — безграмотным болваном, прибавив несколько едких комментариев по поводу кулинарно-издательской деятельности. И наконец, я сравнил его с кондитером Сирано[150]… «Я отомщу тебе! — пригрозил он, изображая из себя графа Монте-Кристо. — Я выведу на чистую воду твоего обожаемого Дюма, который ставил собственное имя под чужими романами. Я сделаю достоянием публики рукопись, и все увидят, как стряпал свои тексты этот интриган и лицемер. Да, я наплюю на правила Клуба, глава принадлежит мне, и я продам ее кому пожелаю. Так что, Борис, — берегись…»

— Сильный удар!

— Никто не знает, на что способен автор, когда задевают его самолюбие, пренебрегают его творением. Итак, Энрике выставил меня за дверь. Потом я узнал от Лианы, что он позвонил этому книготорговцу, Ла Понте, и предложил рукопись. По его разумению, он вел себя хитро и предусмотрительно, как Эдмон Дантес. Он ведь вознамерился раздуть скандал так, чтобы самому остаться в стороне. И тут в историю вмешались вы. Вообразите мое изумление, когда я увидел вас на пороге с главой романа под мышкой.

— Но вы чувств своих не выдали.

— Разумеется! Ведь после смерти Энрике мы с Лианой посчитали рукопись безвозвратно утраченной.

Я наблюдал, как Корсо роется в кармане плаща, достает оттуда мятую сигарету… Он сунул ее в рот и, забыв зажечь, сделал несколько шагов по террасе.

— Ваша история нелепа и абсурдна, — заключил он. — Эдмон Дантес никогда не покончил бы с собой, не отомстив обидчикам.

Я кивнул, согласившись с ним, хотя в тот миг он повернулся ко мне спиной и кивка моего видеть не мог.

— Дело на этом не кончилось, — сказал я. — На следующий день после нашего объяснения Энрике явился, чтобы сделать последнюю попытку меня уговорить… Чаша моего терпения переполнилась — как вы понимаете, шантажа я простить не мог. И вот, выйдя из себя, я достал козырную карту: сказал, что его роман не только очень дурно написан, нет, суть в другом: читая его, я находил там подозрительно знакомые вещи… Тут я сходил в свой кабинет и отыскал старый-престарый том «Народного иллюстрированного романа». Редкое и мало кому известное издание конца прошлого века. Я открыл книгу на первой странице — сочинение было подписано неким Амори из Вероны — именно так! — и озаглавлено «Анжелина де Гравайяк, или Незапятнанная честь». Я прочитал вслух первый абзац — Энрике побледнел, словно из могилы поднялся призрак этой самой Анжелины. В сущности, нечто подобное и произошло. Понадеявшись, что никто не помнит этой книги, он переписал роман почти дословно — за исключением одной главы, которую целиком украл у Фернандеса-и-Гонсалеса. Эта глава, кстати, была лучшей в тексте Энрике… Я тогда пожалел, что не имел под рукой фотоаппарата и не запечатлел своего гостя: он поднес руку к челу и воскликнул: «Проклятие! Все кончено!» Больше я не услышал от него ни слова, только какие-то астматические хрипы — он буквально задыхался. Потом резко развернулся и кинулся домой. И там повесился.

Корсо глядел на меня во все глаза. Во рту у него по-прежнему торчала сигарета, которую он таки не зажег.

— После чего все окончательно запуталось, — продолжал я, не сомневаясь, что теперь-то он начинает мне верить. — Рукопись попала к вам, и ваш приятель Ла Понте никак не желал с ней расстаться. Сам я не мог уподобиться Арсену Люпену — мне дорога моя репутация. Поэтому рукописью заняться я поручил Лиане; к тому же приближалась дата ежегодного собрания и требовалось утвердить кандидатуру нового члена Клуба — вместо Энрике. Но Лиана совершила ряд ошибок. Сначала она отправилась к вам. — Тут я досадливо закашлялся, не желая входить в детали. — Потом решила переманить на свою сторону Ла Понте и заставить его забрать у вас «Анжуйское вино». Она не подозревала, каким упрямым вы порой бываете… Но подвело ее другое: она всю жизнь мечтала поучаствовать в каком-нибудь опасном приключении, как ее любимая героиня, — много препятствий, любовных интриг и преследований. А новый поворот дела открыл перед ней в этом смысле богатейшие возможности. И она самозабвенно пустилась по вашему следу. «Я принесу тебе рукопись переплетенной в кожу Корсо», — пообещала она… Я, правда, просил ее не перегибать палку, но главную ошибку, признаюсь, совершил сам — подстегнул ее фантазию, выпустил на волю дух миледи, который таился в груди у Лианы с той самой поры, как она впервые прочла «Трех мушкетеров».

— Могла бы почитать и что-нибудь еще. Например, «Унесенных ветром». Вообразила бы себя Скарлетт О’Хара и гонялась бы за Кларком Гейблом, а не за мной.

— Спорить не стану, она немного перестаралась — приняла все слишком всерьез.

Корсо почесал затылок. И нетрудно было угадать, о чем он подумал: на самом деле, если кто и отнесся ко всему слишком всерьез, так это тот, другой — субъект со шрамом.

— А кто такой Рошфор?

— Его зовут Ласло Николаевич. Актер, вечно игравший роли второго плана… В том числе Рошфора в сериале, который Андреас Фрей пару лет назад снял для британского телевидения. Тут надо добавить, что он сыграл роли почти всех негодяев-бретеров: Гонзаго в «Лагардере», Левассёра в «Капитане Бладе», Латура д’Азира в «Скарамуше», Руперта де Хентцау в «Пленнике замка Зенда»… К тому же он обожает приключенческие романы и мечтает вступить в Клуб Дюма. Лиана очень полагалась на него. Это она настояла, чтобы мы подключили его к нашему делу.

— Что ж, ваш Ласло вложил в роль всю свою душу…

— Боюсь, что да. Подозреваю также, что он хотел заработать очки доля вступления в Клуб… А иногда играл еще и роль героя-любовника. — Я выдавил светскую улыбку, надеясь, что она получится убедительной. — Лиана молода, красива и чувственна. Можно сказать, что я занимаюсь интеллектуальной стороной ее личности, мирными всплесками ее романтических чувств, а Ласло Николаевич, как легко догадаться, — более прозаическими гранями ее темпераментной натуры.

— Что еще?

— Да почти ничего. Николаевич-Рошфор пообещал, что при первом удобном случае отберет у вас рукопись. Потому и последовал за вами из Мадрида в Толедо и Синтру, а Лиана поехала в Париж, прихватив с собой Ла Понте — на всякий случай, вдруг у Рошфора ничего не получится и вы заупрямитесь. Остальное вам известно: рукопись мы не получили, миледи и Рошфор выбыли из игры, а вы явились сюда. — Я задумался. — Знаете что? Мне в голову пришла мысль: а не предложить ли вам стать членом Клуба вместо Ласло Николаевича?

Он даже не спросил, в шутку я говорю или всерьез. Снял свои разбитые очки и стал машинально протирать стекла — с таким видом, словно находился за тысячу километров отсюда.

— И это все? — услышал я наконец.

— Разумеется. — Я кивнул в сторону зала: — И вот вам доказательство.

Он снова нацепил очки и глубоко вздохнул. А мне очень не понравилось выражение его лица.

— A «Деломеланикон»?.. И какое отношение имеет Ришелье к «Девяти вратам в Царство теней»?.. — Он подошел почти вплотную и принялся тыкать мне в грудь пальцем, отчего я даже попятился. — Вы что, за идиота меня принимаете? Скажите еще, что понятия не имеете, что общего между Дюма и этой вот книгой, что ничего не знаете о пакте с дьяволом и прочих вещах — убийстве Виктора Фаргаша в Синтре, пожаре в квартире баронессы Унгерн в Париже. А кто донес на меня в полицию? Вы сами? И что вы скажете о книге, спрятанной в трех разных экземплярах? О девяти гравюрах, выполненных Люцифером и перепечатанных Аристидом Торкьей после возвращения из Праги «с привилегией и с позволения вышестоящих»… Обо всем этом чертовом клубке?

Вопросы свои он буквально выплеснул мне в лицо. Он орал, выставив вперед подбородок и сверля меня злыми глазами. Я отступил еще на шаг и глядел на него раскрыв рот.

— Вы сошли с ума, — выкрикнул я с возмущением. — Объясните же наконец, о чем идет речь?

Он достал коробок спичек и зажег сигарету, защищая огонек ладонями и не переставая при этом глядеть на меня сквозь очки, в которых отражалось маленькое пламя. А потом изложил свою версию событий.

Когда он кончил говорить, мы оба какое-то время молчали. Стояли рядышком, опершись на влажные перила, и смотрели на сверкающие в зале огни. Рассказ Корсо длился столько, сколько ему понадобилось, чтобы выкурить сигарету. После чего он бросил окурок на пол и придавил каблуком.

— По логике вещей, теперь мне следует признаться: «Да, это правда!» — и протянуть руки, чтобы вы надели на них наручники… — сказал я. — Вы и впрямь ожидаете чего-то подобного?

Он чуть помедлил с ответом. Изложив свою версию, он, видимо, и сам почувствовал ее шаткость.

— И все же, — прошептал он, — связь существует.

Я уперся взглядом в узкую тень, которую он отбрасывал на мраморные плиты террасы. Прямоугольники света из зала разрезали тень на части и вытягивали ее так, что она стелилась по ступеням до самого сада.

— Боюсь, — добавил я, — воображение сыграло с вами злую шутку.

Он медленно покачал головой:

— Разве это плод моего воображения: Виктор Фаргаш, утопленный в пруду, баронесса Унгерн, сгоревшая вместе со своими книгами?.. Все это случилось на самом деле. И две истории переплетаются между собой.

— Вы сами сказали — две истории. А может, и связи тут чисто литературные? То есть интертекстуальные…

— Оставьте ваши литературоведческие термины. Но ведь именно с этой главы Дюма все и началось. — Он с обидой посмотрел на меня. — С вашего проклятого Клуба. С ваших забав и игрушек.

— Тут нет никакого преступления. Играть никому не запрещено. Если бы это была не реальная история, а художественное произведение, вы как читатель были бы главным виновником.

— Не говорите глупостей.

— Нет, это не глупости. Из всего рассказанного вами я могу заключить, что вы тоже сплели воедино реальные факты с известными литературными сюжетами, сотворили теорию и пришли к ложным выводам. Но факты — вещь объективная, и на них нельзя свалить вину за свои ошибки. История «Анжуйского вина» и история этой таинственной книги, «Девяти врат», никак между собой не связаны.

— Вы сами подтолкнули меня к мысли…

— Мы, то есть Лиана Тайллефер, Ласло Николаевич и я, ни к чему вас не подталкивали. Вы по собственному почину заполнили пробелы, словно речь шла о романе, построенном на всякого рода ловушках, а вы, Лукас Корсо, были читателем, который решил, что он тут самый умный… Никто и никогда не говорил вам, что в действительности все происходило именно так, как вы себе вообразили. Поэтому ответственность целиком ложится на вас, друг мой… И главная ваша беда — чрезмерная тяга к интертекстуальности, вы устанавливаете искусственные связи между разноплановыми литературными явлениями.

— А что еще мне оставалось делать? Чтобы двигаться, нужен какой-то план, какая-то стратегия. Не мог же я спокойно сидеть и ждать, чем все кончится. Любая стратегия предполагает, что должен быть выработан некий образ противника, он и определяет дальнейшие шаги… Так действовал Веллингтон, думая, что Наполеон думает, что он сделает именно это. А Наполеон…

— Наполеон тоже совершил ошибку, приняв Блюхера за Груши, потому что военная стратегия чревата не меньшим риском, чем литературная… Послушайте, Корсо, наивные читатели уже повывелись. Перед печатным текстом всяк проявляет свою испорченность. Читатель формируется из того, что он прочел раньше, но также из кино и телепередач, которые он посмотрел. К той информации, которую предлагает ему автор, он непременно добавляет свою собственную. Тут и кроется опасность: из-за избытка аллюзий может получиться неверный или даже вовсе не соответствующий действительности образ противника.

— Значит, информация была ложной.

— Не обязательно. Информация, которую дает вам книга, обычно бывает объективной. Хотя злонамеренный автор может представить ее в таком виде, что читатель поймет ее превратно, но сама по себе информация никогда не бывает ложной. Это читатель прочитывает книгу неверно.

Он глубоко задумался. Потом снова облокотился на перила, повернувшись лицом к саду, где властвовали тени.

— Тогда появляется еще один автор, — процедил Корсо сквозь зубы и очень тихо.

Какое-то время он стоял неподвижно. Затем достал из-под плаща папку с «Анжуйским вином» и положил ее рядом, на покрытые мхом перила.

— У этой истории два автора, — упрямо пробурчал он.

— Возможно, — сказал я, забирая рукопись Дюма. — И один, видимо, оказался настоящим злодеем… Но моя забота — роман-фельетон. Если вас интересуют детективы, поиск следует вести в ином месте.

XVI. Возвращение к готическому роману

— Проклятие! Вот уж затруднение, — сказал Портос. — В прежние времена нам никогда не приходилось вдаваться в подробности. Дрались, потому что дрались.

А.Дюма. «Виконт де Бражелон»

Лукас Корсо сидел на водительском месте, откинув голову на спинку кресла, и глядел в окошко. Автомобиль стоял на маленькой придорожной площадке — там, где шоссе делало последний поворот перед спуском к городу. Старые кварталы, окруженные древними стенами, плыли в поднимающемся с реки тумане и казались голубоватым призрачным островком. Это был какой-то промежуточный мир, лишенный и света, и теней, — иначе говоря, обычный кастильский рассвет, холодный и робкий, когда первые проблески дня начинают вычерчивать на востоке линии крыш, труб и колоколен.

Он хотел узнать время, но еще в Менге в часы его попала вода, так что теперь стекло запотело и циферблата видно не было. Корсо поднял взгляд к зеркалу и наткнулся на собственные усталые глаза. Менг-на-Луаре, канун первого апрельского понедельника… Сейчас Корсо находился за много километров оттуда, и уже успел наступить вторник. Обратный путь был долгим, и чудилось, что далеко позади остались, вернее, отстали и Балкан, и Клуб Дюма, и Рошфор, и миледи, и Ла Понте. Тени завершенного рассказа, после того как перевернута последняя страница и автор нанес последний удар — поставил точку, легонько стукнув по стандартной латинской клавиатуре — вторая клавиша внизу справа. И этим довольно необязательным поступком напомнил, что речь идет всего лишь о строках на собранных в стопку печатных листах, о равнодушной бумаге. О судьбах, которые вдруг тоже сделались посторонними.

Этот рассвет, так похожий на пробуждение, Корсо встретил с покрасневшими глазами и трехдневной щетиной; в парусиновой сумке лежал последний экземпляр «Девяти врат». И все — ничего больше у охотника за книгами не осталось. Нет, еще девушка. Только это выкинул на берег прибой. Рядом раздался стон, Корсо повернулся и глянул на нее. Она спала на соседнем сиденье, накрывшись курткой, положив голову на правое плечо Корсо. Она тихо дышала приоткрытым ртом и порой чуть вздрагивала. И снова еле слышно стонала. Тогда меж бровями у нее появлялась маленькая морщинка, и она становилась похожей на обиженную девочку. Рука, высунувшаяся из-под синей куртки, была повернута ладонью вверх, пальцы полураскрыты, словно мгновение назад что-то упорхнуло из них или они готовились что-то принять.

Корсо опять обратился мыслями к Менгу. Вспомнил их путешествие, Бориса Балкана, который стоял рядом с ним на мокрой от дождя террасе. Он держал в руках папку с рукописью «Анжуйского». Ришелье улыбнулся Корсо, как старый враг, который восхищается вами и одновременно сочувствует: «Вы удивительный человек, друг мой…» Это были прощальные слова — нечто среднее между утешением и напутствием; они еще имели какой-то смысл, но за ними последовало приглашение присоединиться к гостям, прозвучавшее не слишком искренне. Не потому, что Балкану была неприятна его компания — нет, он был скорее огорчен тем, что они расстаются, — просто Борис предвидел, что Корсо откажется идти с ним в зал. Корсо и в самом деле долго стоял на террасе, облокотясь на перила, и вслушивался в отголоски собственного поражения. Потом медленно пришел в себя, огляделся, пытаясь точнее определить, куда двигаться, и зашагал от освещенных окон прочь. Он неспешно возвратился в гостиницу, наугад отыскивая дорогу на темных улицах. Ему больше не довелось увидеть Рошфора, а в гостинице «Сен-Жак» он узнал, что и миледи спешно отбыла. Оба они уходили из его жизни, чтобы вернуться в те зыбкие миры, откуда явились; они вновь стали вымышленными персонажами, которые, как фигуры на шахматной доске, передвигает чья-то рука. Что касается Ла Понте и девушки, то они так и сидели в номере. Ему, честно говоря, было наплевать на Ла Понте, но, увидев девушку, он сразу успокоился. Корсо подозревал — и боялся, — что потерял ее, как и других героев истории. Он кинулся к ней, схватил за руку, пока она тоже не растаяла в пыли библиотеки замка Менг, и потащил к машине. А Ла Понте с тревогой наблюдал эту сцену. Его они бросили — теперь он был лишь отражением в автомобильном зеркальце; несчастный Флавио стоял на дороге и понапрасну заклинал Корсо их старой и поруганной дружбой. Он не понимал, что происходит, и не осмеливался задавать вопросы. Утративший доверие и никому больше не нужный гарпунер, предатель, которого пускают по воле волн, дав галету и трехдневный запас воды: постарайтесь доплыть до Батавии, господин Блай[151]. Однако в самом конце улицы Корсо нажал на тормоз. Он сидел, держа руки на руле и глядя на освещенный фарами асфальт впереди; при этом испытующий взгляд девушки был прикован к его профилю. Но ведь и Ла Понте не был реальным персонажем, поэтому, тяжело вздохнув, Корсо дал задний ход и подобрал книготорговца, который за весь день и всю следующую ночь не проронил ни слова, пока его не высадили у светофора на какой-то мадридской улице. Он даже не возмутился, услышав от Корсо, что с рукописью Дюма должен распрощаться навсегда. Да и что, собственно, мог он на это сказать?

Корсо скользнул взглядом по холщовой сумке, лежавшей у девушки в ногах. Его, разумеется, не отпускало горькое чувство поражения, зудящее, как ножевой шрам на совести. Досадно от того, что он хоть и играл по правилам, legitime certaverit, но двигался в ложном направлении. Так что радость триумфа угасла в самый момент победы — неполной и сомнительной. Выдуманной. Будто он сумел одолеть призраков, колотил кулаками по ветру или кричал в тишину. Видимо, поэтому Корсо с таким недоверием созерцал плывущий в тумане город, ожидая, пока он наконец опустится на твердую почву. И только тогда можно будет в него ступить.

Страницы: «« « ... 89101112131415 » »»