Золотые анклавы Новик Наоми

– Кому-то приходится за это платить, пусть и не нам, – напомнила я обеим.

Прямо сейчас я не собиралась ничего брать ни у какого анклава. Одно дело – теоретически знать, что анклавы строят при помощи малии, и ощущать ее бурление у себя под ногами, бродя по коридорам, и совсем другое – видеть перед собой искаженное горем лицо Лю и понимать, что все они выстроены с помощью чего-то ужасного.

Разумеется, я по-прежнему не снимала нью-йоркский разделитель, но логичность слабым умам несвойственна, поэтому я потащила всю компанию в хостел. Только в хостелах мы с мамой и останавливались, если куда-то ездили, но почти никогда не проводили в них больше одной ночи: кто-нибудь непременно приглашал нас в гости. Теоретически это произошло и со мной.

Мы сняли номер, написали Лю и устроились во дворе, попивая лимонад и всячески игнорируя животрепещущий вопрос: что мы будем делать, если никто с нами не свяжется? Мы не знали, где вход в пекинский анклав, и китайский я учила всего год – этого явно не хватит, чтобы объясниться. Я знала минимум тридцать разных способов сказать «берегись», если человеку грозила опасность, и прекрасно проявила бы себя, если бы понадобилось спасти ближнего из-под колес грузовика, но узнать дорогу до вышеупомянутого хостела нам удалось только потому, что мы находились в туристической зоне, где все, к кому я обращалась, говорили по-английски.

К счастью, эту проблему нам решать не пришлось. Какая-то женщина поставила в углу у ворот плоский струнный инструмент и начала играть нежную мелодию. Было жарко и душно, мы провели одиннадцать часов в самолете – отнюдь не в бизнес-классе – и стали задремывать, но тут Моя Прелесть выбралась из кармана и укусила меня за ухо. Я вскочила – и увидела восемнадцать волшебников, стоящих вокруг и вооруженных длинными палками, похожими на обрезки водопроводных труб.

Увидев, что я проснулась, они сразу же их активировали, и над нами распахнулась сеть из пересекающихся лучей. Я пыталась развеять сонную одурь музыки и найти какой-нибудь способ не поубивать их всех, но тут Орион поднял голову – он не освободился от действия чар, просто оторвался от туристической брошюры, которую где-то подобрал, словно чары вообще на него не действовали. Он протянул руку, схватил сеть и выдернул ее из трубок – лучи света исчезли в нем, будто он всосал их через соломинку.

Я уставилась на Ориона разинув рот, как и наши незваные гости. И вдруг один из них бросил трубку и схватился за другое оружие. Орион встал и двинулся к нему – и мне стало страшно. Казалось, он просто сделал шаг, но воздух вокруг него заколебался, как если бы он не двигался по земле, а плыл через реальность; «шаг» – это было слово, которое предложил мой мозг, тщетно пытаясь осмыслить происходящее.

И так отреагировала не только я; маг позеленел, а волшебники, стоящие рядом с ним, дружно попятились, разорвав круг. Вторая половина круга в панике выкрикивала приказания, которые были понятны без перевода: держитесь, не выпускайте их, поставьте щит и так далее. Но те, кто пятился от нас, были самыми умными – они понимали, что им не удастся завершить начатое с мало-мальски приличным результатом. И Ориону тоже. Я знала: если он кого-нибудь коснется – случится непоправимое.

Я покрепче уперлась ногами и произнесла старое злое заклинание, которое использовал один темный маг, чтобы утопить целую рыбачью деревню; только я устремила его в воздух и заставила кружиться, набирая силу. Вокруг меня с визгом завертелся вихрь. Он начал трепать пекинцев, развевая одежду, как флаги, выбивая трубки из рук. Я заставила ветер описать еще один круг, и тогда он стал сбивать их с ног, поднимать в воздух пыль и листья, потом стулья; на третьем круге он всех оторвал от земли, закружил в воющем водовороте и забросил на крышу.

Наши гости, видимо, выпроводили весь персонал и остальных постояльцев со двора, прежде чем приблизиться к нам, но устроить торнадо и зашвырнуть на крышу восемнадцать человек – это все равно как-то уж слишком, зауряды стали выглядывать из окон и дверей, пытаясь понять, что за грохот, а значит, ни один из волшебников, оказавшихся на крыше, не мог колдовать, если только не хотел рухнуть с высоты третьего этажа. Но все, что могло с ними произойти, было гораздо страшнее падения на бетон, поэтому я особо не волновалась.

– Пошли! – крикнула Аадхья.

Она тянула за собой Лизель, которая еще боролась с гнетом музыкальных чар – у нее не было верного фамильяра. Орион просто стоял столбом, поэтому я подбежала и стала его толкать, пока он не двинулся в нужном направлении ногами по земле, как нормальный человек. Мы пробежали мимо единственного волшебника, оставшегося во дворе (это была женщина с инструментом, которая не поняла, что случилось, и просто не успела испугаться), пронеслись по гостиничному коридору и выскочили на улицу. Сумка с сутрами хлопала меня по груди. Не знаю, куда мы направлялись – мы слабо представляли, где ближайшая станция метро, – но беспокоиться об этом нам не пришлось. Когда мы с Орионом выбежали на улицу, то увидели, что Лизель и Аадхья машут руками, стоя у большого такси; мы запрыгнули в машину и обнаружили там Ченя, кузена Лю, – он сидел, сжавшись в уголке, чтобы его не заметили снаружи, и был, похоже, насмерть перепуган.

Водителю уже сказали, куда ехать, и, вероятно, велели торопиться; как только за нами захлопнулась дверь, он рванул с места, насколько позволяла обстановка на дороге.

– Где Лю? – спросила я. – Что случилось?

– Не знаю, – сказал Чень. Он заплакал, казалось, сделав паузу лишь на время разговора. Вытерев лицо, он добавил: – Мы пять дней ее не видели.

– Ты под принуждением? – резко спросила Лизель. – Я имею в виду заклинание.

Он покачал головой:

– Мы с Минем еще маленькие, а бабушка слишком стара. Мы не пошли на церемонию обмена. И никто из нашего дома оттуда не вернулся. Один наш кузен заглянул к нам в номер и сказал, что нужно потерпеть и все будет хорошо, но мы поняли, что это неправда. Он был очень расстроен… – голос у мальчика дрогнул. – И ручной скворец Лю все время просит помочь ей.

– Что значит «никто не вернулся»? – перебила Аадхья. – Пропала не только Лю?

– Лю, ее родители и наши, – сказал Чень. – Все остальные, кто приехал из Сяня, вернулись в отель. И никто не говорит, что произошло.

Брат Ченя Минь и бабушка Лю ждали в небольшом парке в нескольких кварталах от своего отеля; на дереве над ними сидел ручной скворец. Он вспрыгнул на ветку повыше, когда мы подошли, и наклонил голову набок, устремив блестящий черный глаз на шагающего последним Ориона.

Бабушка Лю была крохотной, словно кукла, хрупкой и седой – она проводила шестерых детей в Шоломанчу и дождалась двоих, вопреки статистике. Она начала рожать поздно, после долгого утомительного труда на благо семьи, а затем грянула «политика одного ребенка», и ей пришлось ждать отбытия очередного отпрыска в Шоломанчу, чтобы зачать следующего, не привлекая лишнего внимания. Таким образом, отца Ченя и Миня она родила уже за пятьдесят, а отца Лю – за шестьдесят; вы не ошибетесь, предположив здесь действие магии, и конечно, именно поэтому старушка казалась теперь такой дряхлой – за все приходится платить. Но когда она протянула нам с Аадхьей свои скрюченные ручки, в ее глазах пылал огонь.

– Тоньзимэн, – сказала она.

По-английски она не говорила, но все мы знали, как будет слово «союзники» на самых разных языках, которые были в ходу в Шоломанче.

– Мы вытащим вашу внучку, – пообещала Аадхья.

Чень перевел.

– Спросите, знает ли она, где держат Лю, – настойчиво потребовала я.

Бабушка медленно покачала головой и вполголоса рассказала, что всю семью несколько часов назад вновь пригласили в пекинский анклав. Это был дурной знак. Но тот, кто держит Лю в плену, теперь знал, что засада не удалась. В противном случае они бы спешно принялись осуществлять свой план. И он наверняка был чудовищным, раз возражала не только Лю. Родители сознательно отправили ее в школу с целой клеткой мышей, чтобы она стала миниатюрным малефицером; они не начали бы воротить нос от умеренного использования малии.

Лизель поморщилась, услышав это; когда мы с Аадхьей внимательно взглянули на нее, она неохотно проговорила:

– Для строительства анклава может понадобиться жертва. Они собираются что-то сделать с Лю или с кем-то еще, а остальные родственники заупрямились. Вот почему их всех пришлось взять под контроль.

У меня оборвалось дыхание, но я сразу же поняла, что Лизель права. Вот что я чувствовала, когда в прекрасном лондонском саду и в сияющих роскошных залах нью-йоркского анклава у меня под ногами тошнотворно колыхалась малия: жертву. Конечно, члены анклава пошли бы на это: что такое один человек по сравнению со всеми жизнями, которые спасет анклав! Офелия бы и глазом не моргнула. Анклавы дорогого стоят.

– Но почему одного из них? – спросила Аадхья. – Ничего не понимаю. Родители Лю занимают в клане высокое положение, ее дядя борется за место в совете. Даже Лю… даже если она не рассказала про Юянь, родственники должны знать, что она завела друзей в Шанхае! Не говоря уж о том, что ты ее союзница! Если предполагается человеческое жертвоприношение, почему клан выбрал человека из семьи Лю?

Лизель устремила на меня взгляд, который ясно давал понять, что уж она-то знает почему; но распространяться она не стала. Пожав плечами, Лизель сказала:

– Не важно. Ты сомневаешься, что вот-вот случится что-то плохое?

Я ни в чем не сомневалась.

– Можешь отвести нас к ней? – спросила я у скворца по-китайски, но птица лишь посмотрела на меня и крикнула тремя разными голосами «Лю! Лю! Лю!». Это были вопли ужаса.

– Не нужен нам провожатый, – сказала Лизель. – Мы знаем, чт они делают, и для этого есть только одно подходящее место. – Она взглянула на Ченя. – Твоя бабушка знает, где вход в пекинский анклав?

До храма Таньчжэ было далеко, и каждая минута – страшно растянутая, холодная, пустая – казалась вдвое длиннее. Я не знала, что буду делать. План Лизель был прост: войти в пекинский анклав и объявить, что, если нам немедленно не отдадут Лю и ее родных, я отвешу анклаву хороший пинок и он сорвется в пустоту.

Разве я могла отказать, зная, что Лю приставили к горлу нож. Другого способа ее спасти не было. Но я чувствовала, как пророчество буквально смыкается вокруг меня – я его ощущала физически, как слой липкой дряни на коже. «Она принесет анклавам по всему миру смерть и разрушение». Что, если мой путь начнется прямо здесь, с благих намерений, которые не нуждаются в оправданиях, и не закончится никогда?

Таксист высадил нас у причудливых ворот, и мы миновали компанию гуляющих заурядов; храм находился довольно далеко от центра города, и туристов было относительно немного. Здесь все прекрасно отреставрировали – свежая яркая краска, золотые Будды… Полная противоположность языческому аттракциону в Синтре: тут люди по-прежнему молились, верили по-настоящему, а не просто притворялись, тянулись к чему-то находящемуся вне пределов реальности. Здания стояли среди старых деревьев, а за самыми большими постройками мы обнаружили целый сад каменных пагод, молчаливо высящихся среди цветущих кустов.

Это не походило на поиски дверей в Шоломанчу. Туда нас, дав координаты, отправил человек, облеченный властью, и в некотором смысле Шоломанча принадлежала нам, раз мы были выпускниками, и все такое. А здешний анклав не хотел, чтобы мы его нашли. Мы были именно теми, кого защитные чары удерживали на расстоянии. Чень не мог сквозь них пробиться, как ни старался. Он не входил в пекинский анклав, и охранные заклинания столь же ревностно удерживали местных волшебников, как и далеких врагов.

Бабушка Лю сказала, что этими воротами редко пользуются. Но их тем не менее защитили от нападения, поскольку за ними лежала самая древняя часть анклава, которая существовала тысячу лет. Центр анклава сдвигался вместе с городом, и эта часть превратилась в подобие лондонского чердака. Вероятно, только те волшебники, которые стояли на нижних ступенях иерархии, жили в неудобных старых секторах, но даже они, скорее всего, в большинстве случаев пользовались главными воротами, вместо того чтобы лазать через черный ход.

Вход был где-то рядом… но мы могли несколько недель ходить кругами и ничего не найти. Заклинания текли в земле у нас под ногами, слегка пульсируя; мне ничего не стоило разрушить их полностью, но я рисковала случайно отправить в пустоту уцелевший кусок пекинского анклава, вместе с Лю и ее родными.

Однако, насколько я понимала, других вариантов не было, и тогда наконец Лизель повернулась к Ориону, который все это время молча тащился позади, опустив голову. Он ни слова не сказал с тех пор, как мы сбежали из хостела. Если бы я е сходила с ума из-за Лю и самой себя, я бы нашла палку и отдубасила его; вид у Ориона был такой, что трепка явно пошла бы ему на пользу.

– Если поблизости есть злыдни, они непременно попытаются прорваться в анклав, пока он не окреп. Не хочешь поохотиться? – спросила Лизель.

Орион поднял голову и моргнул, словно удивившись ее присутствию, а затем переспросил:

– Что?

– Мы ищем вход в анклав, – с нажимом произнесла Лизель. – Ты можешь проследить за каким-нибудь злыднем?

Орион уставился на нее, слегка наморщив лоб, и уточнил:

– Вон тот вход?

Мы так и вытаращились, а он скрылся за одной из пагод, которую мы обошли минимум дважды; когда мы нагнали Ориона, он стоял на узкой заросшей дорожке, ведущей в старую каменную пагоду, которой совершенно точно не было раньше. Орион посмотрел на нас как на конченых кретинов.

– Да, – сказала я сквозь зубы. – Вход здесь, и мы искали его целых полчаса. Лейк, тебе очень сложно уделить общему делу хоть немножко внимания?

Он гневно взглянул на меня:

– Я не виноват, что вы его не видели!

– Не было входа! – огрызнулась я, как и подобает взрослому разумному человеку.

– Слабо теперь поднапрячься и войти? – поинтересовалась Лизель.

Первое препятствие: обнаруженная пагода была выстроена из сплошного камня. Никаких дверей – только маленькое, вырубленное в камне отверстие в нескольких метрах от земли.

– Можно его расширить? – спросила я Аадхью.

– Нет, это не настоящее окно, оно просто так выглядит, – ответила она. – Помню, я про это читала в школе. Старая китайская архитектура предполагала не физические входы, а духовные. Нельзя войти телом – только сознанием. Наверняка нужно помедитировать, чтобы попасть внутрь.

Я была совершенно не в том состоянии духа, чтобы медитировать, хотя другого состояния у меня и не бывает. Конечно, выглядели мы как полные придурки, когда сидели скрестив ноги возле какой-то странной пагоды; каждый раз, когда по тропинке проходили туристы, они глазели на нас – теперь пагоду видели все, поскольку мы сидели вокруг нее, и это значило, что мы не сможем войти, пока зауряды не уберутся. Я, мягко говоря, не фанат современных анклавов, но могу с уверенностью сказать, что материальная дверь – большой шаг вперед.

Мы ничего толком не продумали – просто сидели и пытались попасть внутрь, потому что пагода торчала прямо перед нами. Мы были полны досады, усталости и отчаянного желания прорваться через преграду. Разумеется, первым это удалось Ченю; сидя с закрытыми глазами, я услышала, как он глубоко вдохнул, а потом поднялся и куда-то пошел. Сначала я испытала огромное облегчение: он прорвался! А потом поняла, что послала двенадцатилетнего мальчишку в анклав, где его, весьма вероятно, ждали убийцы.

– Чень! – заорала я, открыв глаза. – Подожди! Чень, назад!

Это, конечно, не помогло, только несколько бродящих поодаль заурядов двинулись к нам, чтобы выяснить, в чем дело; и тут Орион сказал: «Я за ним». Когда я развернулась, чтобы отругать его за медлительность – чего он тормозил, если это так легко? – Орион уже исчез. Я осталась с Аадхьей и Лизель – и четырьмя посетителями храма, которые хмуро смотрели на меня. Они не уходили еще несколько минут, неодобрительно перешептываясь и явно надеясь нас выдворить, но мы продолжали упорно сидеть на месте, и наконец они сдались и ушли. Я снова закрыла глаза и попыталась поймать чрезвычайно уклончивый дзен.

Все мы сидели глубоко дыша (у меня даже это получалось с нотками ярости), когда Аадхья вдруг нащупала мою руку, сжала ее и тихонько сказала:

– Пошли искать Лю.

Я сделала еще один вдох и выпустила весь гнев; вот, именно то, что нужно, больше никакой ерунды. Не открывая глаз, я взяла за руку Лизель, и все вместе мы вошли в анклав.

Вход представлял собой короткий широкий коридор с истертыми стенами, который вел к каменной стене с изображением дракона. Вместо того чтобы сделать барельеф, чешуйчатое тело, наоборот, вырубили в камне, словно дракон улегся полежать на свежем цементе, а потом встал и ушел.

Я взглянула на Ченя: он стоял бледный и испуганный, прижавшись спиной к стене у входа и тяжело дыша, и я поняла, что тут действительно побывала какая-то тварь: на рубашке у Ченя виднелись четыре параллельных неглубоких следа от когтей и несколько капель крови. Но напугало его не это. Он смотрел на Ориона, неподвижно стоящего в дальнем конце коридора, спиной к нам, лицом к изображению дракона.

Я стиснула зубы и подошла к нему. На полу тоже виднелись следы когтей, как будто что-то длинное и извивающееся тащили волоком, невзирая на сопротивление.

– Ты как? – осторожно спросила я.

Мне хотелось не интересоваться состоянием Ориона, а стукнуть его, сказать, что он чурбан, но я не решилась, потому что ему явно было нехорошо, и я понятия не имела, как ему помочь.

– Пошли, – коротко сказал он.

Мы осторожно обогнули стену – и оказались во внутреннем дворе. Неподалеку от нас находился пруд с переброшенным через него мостиком – все очень мило, только вода высохла. Стояли там и несколько старых сухих деревьев; мертвые ветви походили на кости. Над головой была пустота. Мы все к ней привыкли – да и как можно не привыкнуть к пустоте в Шоломанче. Однако я заметила нечто странное: внутренние стены павильонов, окружающих двор, были сделаны из раздвижных панелей; кто-то, похоже, предполагал впускать в здания свет и воздух. Видимо, их выстроили во внешнем мире.

Мы осторожно шагнули вперед, и я поняла, что именно так оно и было, потому что под ногами у меня не колыхался кошмар. В этом месте и не пахло малией. Его никогда не отнимали у пустоты. Волшебники выстроили себе здание на храмовой территории и жили в нем, окруженные заурядами, пока наконец оно тихонько не ускользнуло из мира. Такого рода естественные анклавы чрезвычайно редки. Но пекинцы этим не удовлетворились. И я сомневалась, что члены анклава еще тут жили, даже новобранцы низшего разряда. На полу лежал густой слой пыли, потревоженной относительно свежими следами. Груды ящиков во дворе и в пристройках, очевидно, тоже появились совсем недавно – анклав явно пытался хоть что-то спасти от грозящего разрушения. Мы пошли по цепочке следов через двор в главное здание, и там они уперлись в сплошную стену. Один отпечаток так и остался рассеченным пополам.

Я уже готова была пойти напролом, но тут Моя Прелесть пискнула, и я повернула голову. Слева за низким столиком сидел усатый старик в замысловатом старинном костюме и что-то аккуратно выводил тушью при свете магического шара. Он явно не собирался нападать на нас, но, с другой стороны, вполне мог писать мощное проклятие.

– Твою мать, – негромко произнес Чень у меня за спиной.

– Ты знаешь, кто это? – шепотом спросила я.

– Э… Седьмой Мудрец, – ответил Чень еле слышно.

Тот невозмутимо продолжал водить кисточкой, будто наше присутствие и даже само время не имели для него никакого значения.

– Он основал анклав, – продолжал Чень.

– Анклаву тысяча лет! – возразила Аадхья.

– Это Седьмой Учитель – тот, кто находился здесь, когда дом покинул реальный мир, – сказал Чень. – По легенде, он не умер. Он продолжал учить мудрости тех, кто сюда приходил, а в один прекрасный день просто исчез. Говорят, он иногда возвращается, если анклаву грозит беда, но никто его не видел уже несколько веков!

– Отлично, – буркнула я.

Я понятия не имела, сколько силы надо иметь, чтобы все это устроить, но способности у старика были впечатляющие.

– А что он делает, когда возвращается?

Чень беспомощно пожал плечами, но тут старик нанес на бумагу последний штрих, аккуратно отложил кисточку, повернулся и поманил нас пальцем. Мы не двигались – мы же не идиоты, – а он молча сидел и смотрел на нас, терпеливо и умудренно; так смотрела на меня мама, когда в детстве я закатывала истерику. Сейчас мне это нравилось не больше, чем тогда, но в то же время я немного успокоилась – насколько можно успокоиться, когда встречаешь тысячелетнего волшебника, умеющего то пропадать, то появляться снова. Но я точно знала, что деваться нам некуда. Нам нужно миновать стену, и, скорее всего, этого не удастся сделать, не поговорив сперва с ним.

Я неохотно приблизилась. Он молчал, излучая терпение, пока я не села на пол по другую сторону стола. Я поклонилась – не слишком изящно. Впрочем, моя попытка его вполне удовлетворила – он что-то сказал, и я почувствовала себя первоклассником, которому подсунули неадаптированного Шекспира. Я посмотрела на Ченя; вид у него был ошеломленный, но все-таки мальчик перевел:

– Кажется, он сказал… «не бойся, дочь Золотого камня». Ты что-нибудь понимаешь?

Я машинально схватилась за сумку с сутрами, по-прежнему висящую у меня на груди. С сутрами, которые мечтал раздобыть мой папа, потому что его семья жила в анклаве Золотого Камня, похожем на пекинский и выстроенном без малии.

– Да, – сказала я.

Я все понимала – а толку? Мне стало еще страшнее. Старик смотрел на меня ласково и словно с сожалением. Он сказал что-то еще, и я уловила имя Лю; затем он взял со стола свиток и показал мне. Чень замер – и объявил:

– Он говорит – это приведет тебя к Гуо И Лю!

Я взглянула на свиток. Иероглифы были стилизованные, и я в них сильно сомневалась (тем немногим китайским заклинаниям, которые я знала, Лю научила меня со слуха); тем не менее я ему поверила. Смотреть на этот свиток было все равно что смотреть на карту, которая куда-то тебя приведет. Старик кивнул и произнес фразу, которую я поняла:

– Закончи начатое. – Он добавил что-то еще, более сухо, протянул руку и коснулся сияющего золотого шара. Тот немедленно погас; когда я проморгалась, старика уже не было. Остались только стол, покрытый нетронутым слоем пыли, и свиток у меня в руках.

– Кажется, он сказал «Как же вы мне надоели, демоны», – с некоторым сомнением перевел Чень.

– Я его прекрасно понимаю, – пробормотала я, вставая.

Я подбежала к пустой стене и приложила к ней свиток. Буквы сразу же налились золотым светом, весь лист озарился по краям и внезапно вспыхнул, оставив аккуратное прямоугольное отверстие, выходящее в узкий маленький проулок – да, это был проулок, а не коридор, и над ним нависала пустота; стены по обе стороны были испещрены дверными проемами, за которыми стоял мрак. Фонари, висящие рядом с ними, не горели – только один в дальнем конце светил красным.

Я шагнула в отверстие, края которого еще рдели, как угли, и тут же весь проулок словно ринулся ко мне – ну или это я понеслась по нему. У двери с красным фонарем я затормозила так резко, что едва устояла на ногах.

Из темноты доносился неприятный низкий гул, пол у меня под ногами потрескивал и вроде бы прогибался. Как Шоломанча, этот гигант колебался на краю; его удерживала лишь глубоко укорененная сила маленького домика у меня за спиной. Но равновесие было нарушено. Я не знала, насколько велика была та часть пекинского анклава, которая находилась внизу, но она точно представляла бльшую часть. Тысячу лет назад жилище мудреца само по себе ушло из мира и стало первой ступенькой в пустоте. Затем, относительно недавно, пекинцы пристроили к нему здоровенное расширение, расположенное в гуще современного мегаполиса и кое-как связанное с основанием. Там, на другом конце, находились лаборатории, библиотеки, квартиры. Все они вот-вот грозили сорваться в пустоту.

Из-за двери доносился тяжелый ритмичный стук, и от каждого удара земля колыхалась – это работали какие-то серьезные чары. Заклинание, которое накладывали пекинцы, чтобы спасти анклав. Заклинание, которое должно было навредить Лю.

Я обернулась; мои спутники по-прежнему стояли у стены, отделяющей дом мудреца от проулка. Орион, замерев в прямоугольном проеме, смотрел на меня. Колено у него висело в воздухе – он застыл посредине шага. Какие бы чары ни наложил мудрец на этот свиток, очевидно, их хватило только на одного человека, а в проулке, вероятно, действовало нечто вроде замедляющего заклинания.

Я подозревала, что мудрец явился и предложил помощь лишь потому, что без него мы бы точно не успели вовремя. Я не собиралась ждать. Дверь была заперта, но я взялась руками за косяки и произнесла заклинание, которым воспользовался один римский малефицер эпохи Цезаря, чтобы проникнуть в магически укрепленный лагерь друидов и добраться до запаса маны. Это совсем не то заклинание, которое нужно, если у тебя заклинило дверь в спальне, а ты спешишь на завтрак в столовую (и, разумеется, именно его школа мне и подбросила). Но теперь оно мне пригодилось: деревянная дверь разлетелась в щепки.

Комната за дверью не представляла ничего особенного: маленькая, круглая, с одним крошечным магическим шаром, таким тусклым, что даже висящий снаружи фонарь давал больше света. Когда дверь вылетела, он осветил родителей Лю, ее тетю и дядю. Лю показывала мне в Шоломанче малюсенькую фотографию родных, но я бы и так легко их узнала, потому что все они, связанные по рукам и ногам, с кляпом во рту и повязкой на глазах, лежали поверх грубой металлической решетки, небрежно положенной поверх большого отверстия, напоминающего сточную трубу.

Кроме них в комнате было еще восемь человек – я предположила, что это будущий совет нового анклава, – и все деловито возились с каким-то артефактом, круглым металлическим цилиндром размером с журнальный столик. Его наружная оболочка была тонкой – предмет напоминал огромную форму для пирога, черную, блестящую, с узкими прорезями в нижней части, чтобы пропускать воздух. Внутри лежал синий диск, придавленный небольшими кирпичами. Один из волшебников брал кирпичи из маленькой кучки и укладывал сверху в кружок. Остальные подносили кирпичи из ниши, закрытой заслонкой, скользящей туда-сюда, как у почтового ящика. Влетев в комнату, я увидела, как заслонка опустилась над пустой нишей, а когда поднялась вновь, за ней лежал кирпич, словно кто-то не глядя сунул его с другой стороны.

Будущие члены совета не были мямлями. Я едва успела остановиться, как они принялись швырять в меня убийственными заклинаниями. С тем же успехом они могли бросать теннисные мячики: все заклинания я легко перехватила, но не стала отправлять обратно, а послала себе за спину, в проулок, после чего произнесла собственное, энергичное и короткое, которое превращает человека в камень. Единственный его минус – людям некомфортно быть камнем, даже если ты их потом расколдовываешь (это я выяснила в прошлом году, спасая одноклассников на полосе препятствий). Впрочем, членам совета я бы охотно доставила некоторые неудобства.

Но эти волшебники не преодолевали добровольно вместе со мной полосу препятствий и не были перепуганными подростками. Как только я наложила заклинание, статуи стали шевелиться и двигаться – те, кто оказался внутри, активно пытались освободиться. Я не стала выяснять, как глубоко зашло превращение, но вряд ли действия чар хватило бы надолго. Поэтому я подбежала к матери Лю, стащила у нее с глаз повязку, выдернула кляп. Она помотала головой и заморгала, а когда пригляделась – отшатнулась, но я даже не огорчилась. Мне было абсолютно все равно, почему она испугалась – потому, что у меня глаза зловеще светились, или потому, что я испускала типичную ауру темной колдуньи.

– Лю! – крикнула я, развязывая женщине руки. – Где она? Лю цзай нали?

– Там, – ответила женщина, подавив рыдания. – Она там.

Я растерянно обвела глазами комнату – и тут меня охватил чистый ужас. Проталкиваясь среди шевелящихся и содрогающихся статуй, я бросилась к металлическому цилиндру, чтобы сбросить с него груз.

Кирпичи не поддавались. Я схватила тот, что лежал наверху, – это было все равно что отрывать от железного пола сорокакилограммовый магнит, – кое-как подтащила его к краю, приподняла, стараясь не уронить, перевернула и сбросила на пол. Когда я управилась с первым кирпичом, волшебники уже начали высвобождаться – камень трескался у них на руках, на носах, на губах, жадно хватающих воздух.

Стиснув зубы, я ухватила второй кирпич. Мама Лю стала мне помогать, но ей не удавалось сдвинуть кирпич даже на миллиметр, как она ни напрягалась. Тогда она развязала мужа, и он тоже принялся за дело вместе с нами, и тетя Лю, и дядя – но, даже взявшись дружно, они не смгли сдвинуть ни одного кирпича.

– Не пускайте сюда магов! – велела я.

Пот капал у меня с бровей, катился по лицу, бежал по рукам и по спине. Кирпич выскальзывал из пальцев. Это была не физическая тяжесть – едва коснувшись кирпича, я поняла, что это мана и желание.

По ту сторону стены какие-то волшебники спрессовали минимум тридцать лет маны, труда и страстного желания в этот кирпич. Они сделали его из собственной мечты об анклаве, и не имело никакого значения то, что подробности происходящего в этой комнате оставались для них секретом. Они знали, должны были знать, что здесь происходит нечто злое и ужасное. Они находились в другой комнате просто потому, что не хотели наблюдать. Они, несомненно, предпочли бы оказаться еще дальше, но это было невозможно: заклинание нуждалось в их силе и воле, и совершенно устраниться они не могли.

Но все-таки они держали глаза закрытыми, а носы зажатыми. Просто пришлось передоверить грязную работу этим восьмерым, которые так отчаянно желали получить место в совете и власть, что согласились замарать руки. Все, кто находился в другой комнате, хотели совершения ритуала. Что угодно – лишь бы им удалось выйти из комнаты полноправными членами анклава, которым гарантированы безопасность и роскошь. Они хотели, чтобы кирпичи оставались на месте, вот почему я едва могла их сдвинуть.

Родные Лю встали передо мной, спиной к членам совета, кроме дяди, который повернулся лицом к родичам. Он принялся ритмично совершать замысловатые движения, и остальные к нему присоединились, как будто все вместе делали зарядку. Это было упражнение для сбора маны – медленное, педантичное – очевидно, они отрабатывали его годами, доводя до идеальной синхронности; и когда члены совета наконец, один за другим, выбрались из каменного плена, оно захватило их и им пришлось присоединиться.

Я отвела взгляд, потому что оно пыталось втянуть и меня. Сосредоточившись, я потащила кирпич в сторону, сантиметр за сантиметром. Я понимала, что понадобится очень много времени, чтобы вытащить Лю – если это вообще получится. Верхнюю часть диска успели заложить почти наполовину. В полумраке видно было плохо, но из прорезей внизу сочилась какая-то жидкость: их проделали не только для того, чтобы пропускать воздух.

– Я уже здесь, Лю, держись, – тяжело дыша, выговорила я – если она еще могла меня услышать. – Я пришла за тобой! Моя Прелесть, ты ее видишь?

Моя Прелесть высунула голову из кармана, прыгнула на диск, запищала и принялась скрести лапкой по поверхности. Ее белая шерстка засветилась, и я увидела, что диск весь покрыт китайскими иероглифами.

Я разобрала ровно столько, чтобы понять, что это не одно заклинание. Направленные на одну и ту же цель, они усиливали друг друга, как на воротах Шоломанчи; прежде чем свет, который испускала Моя Прелесть, померк, я различила слова, снова и снова повторяющиеся в разных сочетаниях: «вечная жизнь», «долголетие», «бессмертие». С облегчением и яростью я поняла: Лю жива. Она и не должна была умереть быстро, даже если ее тело было раздавлено тяжестью кирпичей – проклятых кирпичей, которые не двигались. Я в бешенстве взвыла и перевалила через край второй кирпич. Диск слегка подался вверх – быть может, на миллиметр.

И это был всего лишь второй кирпич. Руки, ноги и спина у меня дрожали от напряжения, а время истекало. Трое членов совета начали петь заклинание: они по-прежнему были вынуждены двигаться, выполняя упражнения, но это не мешало им накладывать чары, и, судя по долетающим до меня словам, нас ждало нечто малоприятное. Эти люди, пытающиеся убить мою подругу, люди, поддакивающие Офелии в Нью-Йорке, Кристоферу Мартелу в Лондоне, сэру Альфреду Куперу Браунингу, правителям и основателям всех анклавов в мире, – они согласились совершить такую ужасную вещь с другим, чтобы избежать тех ужасов, которые могли случиться с ними.

Я не знала, что делать – за исключением того, что я могла сделать. Я могла стереть этих магов с лица земли небрежным движением руки как мелких докучливых насекомых. Я могла поступить с ними так, как они собирались поступить с Лю, – размолоть их кости в кашу, чтоб они корчились и вопили. Я могла лишить их разума и превратить в послушных рабов вроде тех, кто находился в другой комнате. Тех, кто передал им Лю, чтобы из нее сделали жертву жестокого ритуала.

Но вместо этого я повернулась к стене с заслонкой. Она была каменная, поэтому мое римское заклинание не сработало бы. Впрочем, мы находились внутри анклава, и эта стена, едва держащаяся на месте, представляла собой вымысел, ширму для тех, кто прятался за ней, с той стороны и с другой, укрываясь друг от друга и от творимого ужаса.

– A la mort, – сказала я – и стена перестала существовать.

Мать Лю протестующе вскрикнула. За стеной оказалось огромное помещение, размером почти с конференц-зал; оно было полно магов, сидящих маленькими организованными группами. Несколько человек ждали своей очереди к штамповальному артефакту, который делал кирпичи – очевидно, их создавал не один волшебник, а восемь-десять.

Члены совета перестали распевать заклинания, как будто мой нелепый поступок их изумил; волшебники по ту сторону замерли в замешательстве. Они все были аккуратно рассажены по скамьям амфитеатра. Идеальный расклад для того, чтобы сделать что угодно и с кем угодно.

Я сжала кулаки и применила маленькое дурацкое заклинание-принуждение, которое сочинила в детстве и которым в конце концов перестала пользоваться, потому что каждый раз мама деликатно его распутывала, прежде чем я успевала чего-либо добиться от жертвы, а затем усаживала меня и проводила долгую беседу, объясняя, почему нельзя силой принуждать людей к повиновению. Подозреваю, всем этим кретинам недоставало именно такой беседы.

– Встань, если я поставлю, ляг, если положу, делай, как я скажу, и чего я хочу, то и получу, – проговорила я (настоящий шедевр, что и говорить) – и направила заклинание на них, вложив в него массу нью-йоркской маны, а затем добавила по-китайски: – Остановитесь и послушайте меня, если не хотите, чтобы я вас всех поубивала! – Я сказала это абсолютно искренне, а поскольку они тоже не хотели умирать, их личная заинтересованность усилила действие моего заклинания. Все замерли, и воцарилась полная тишина; даже обычное шуршание одежды и слабое покашливание на заднем плане затихли. Я сделала глубокий вдох и указала на цилиндрообразную яму. – Вы посадили в эту штуку живое существо – человека, который доверял вам и хотел помочь, – и медленно его убиваете. Вы все. Все. Чтобы выстроить себе анклав. Вот что вы кладете в его основу. Пытку, боль, предательство и… – Я замолчала. Я собиралась сказать «убийство», но внезапно поняла, с мучительной и тошнотворной ясностью, что именно убийство на повестке дня не стояло. Ну разумеется. «Бессмертие, вечная жизнь, долголетие». – Чреворот, – выговорила я.

Это слово прозвучало тихо и слабо, но в тишине отдалось так, словно я бросила камень в глубокий колодец.

– Вы творите чреворота.

И все стало ясно. Крошечные прорези в нижней части цилиндра, чтобы вытекала жидкость. Решетка, к которой привязали четырех человек, скрученных, беспомощных, чтобы они не могли защититься от голодного новорожденного чудовища. А потом оно провалится сквозь решетку и будет переваривать первую трапезу. Очень ловко. Никто ведь не хочет, в конце концов, чтобы чреворот развернулся и напал на членов совета. Труба наверняка выходит на поверхность где-то во внешнем мире, может быть, на пекинской улице; там чревороту предстояло тайком охотиться на городских магов-одиночек, бедолаг, которые льнули к анклаву в поисках работы.

Как только я поняла, что они делают, я поняла и причину. Чреворот забирал все. Он извлекал собранную ману, в том числе ту, что возникала в ходе отчаянных и безуспешных попыток отбиться, – и продолжал терзать жертву вечно. Он не просто получал тебя и твои муки – он брал авансом всю ману, которую производила твоя агония. А маги нуждались в приливе маны, чтобы выстроить анклав… потому что последний этап нужно преодолеть одним рывком, и сделать это должен человек.

Я заметила это еще давно, обнаружив в сутрах Золотого Камня фразу «единое дыхание, взывающее к пустоте». Круг волшебников ничего бы здесь не сделал – только один заклинатель, убеждающий пустоту в том, что конкретно этот кусок зафиксирован и прочен, пусть даже пустота представляет собой нечто прямо противоположное и стремится быть ничем и одновременно всем. В это убеждение следовало вложить массу маны.

Я не обратила особого внимания на то, что прочла, решив, что это не моя забота. Моей заботой было не ошибиться в двадцати шести различных заклинаниях, комбинируемых в процессе. Вот над чем я трудилась, вот что старалась выучить. Как только знания надежно улягутся в моей голове, просто дайте мне побольше маны и не мешайте – и я быстренько смастерю вам анклав.

Но разумеется, для любого другого волшебника в мире это стало бы огромной проблемой. Неудивительно, что сутры сгинули. Тот древний маг, который их написал – который странствовал по Индии, создавая первые на свете анклавы, – был, как и я, сущностью третьего уровня, ну или, во всяком случае, человеком, способным в одиночку нанести величественный последний штрих. Хотя он все записал для потомков, толку в этом не было: никто не смог бы воспользоваться его рецептом.

Впрочем, другие волшебники все равно страстно желали возводить анклавы. Пурохана доказал, что анклав построить можно, поэтому, усвоив общую идею, они принялись экспериментировать, и наконец какой-то умный и злобный сукин сын нашел решение, способ протащить достаточное количество маны через одного человека, направив всю энергию в одну конкретную точку. Увы, у процесса оказался неприятный побочный эффект, но что делать. Мерзкого чреворота можно прогнать, и пусть сам о себе заботится. И чревороты заботились о себе, пожирая чужих детей, а внутри аккуратных новеньких анклавов не было слышно их воплей.

По лицу у меня текли слезы. Никто не сказал ни слова, но целый амфитеатр лиц смотрел на меня с ужасом, негодованием и отвращением. Я слышала собственное рваное дыхание, хриплым эхом отдающееся от стен, смешиваясь с чужим дыханием. Так издалека слышно приближение чреворота, полного человеческих голосов.

Чреворот – самое страшное, что может случиться с магом. Это чудовище, при мысли о котором мы просыпаемся в ужасе. Наверняка каждый волшебник, сидящий в этом огромном амфитеатре, в свое время выбрался из Шоломанчи, пробежав мимо Терпения и Стойкости и чудом избежав бесконечного ада. Все они знали, что здесь вот-вот произойдет нечто очень скверное, что Лю умрет – но не сознавали, насколько скверное. Конечно, они себя убедили: это всего одна смерть, одна жертва ради общего блага. Может быть, бросали жребий – типа все по справедливости.

А восемь человек в другой комнате – которые не смели взглянуть мне в глаза, потому что все прекрасно понимали, – рассказали себе другую историю, как Офелия. Историю, которую члены совета в каждом анклаве повторяли тысячи лет подряд с того самого раза, когда в основание анклава впервые положили смерть, а не золото. Они внушили себе, что совершить что-то ужасное на благо остальных – их долг. Их боль, их бремя… как если бы они проявили небывалое благородство, сделав то, на что не решалась эта слабонервная публика.

Мне хотелось истребить их всех. Но ведь это были самые обычные люди. Те, кто сидел в зале, были не хуже членов анклавов, которых я знала в школе, а они, в свою очередь, не хуже любого школьного неудачника, с той разницей, что они родились в анклаве и не выбирали свою судьбу – по крайней мере, не так, как все остальные. Члены анклавов появлялись на свет в анклаве, а неудачники – за его стенами, и я, похоже, была единственной одиночкой на свете, которая добровольно решила не входить в анклав.

Этот выбор мне не нравился. Я долго его избегала. Так решила мама, и я знала, что, по сути, это было решение заботиться обо всех Филиппах Вокс и Клэр Браун на свете, даже об Офелиях; о злых и несчастных людях, которые не заслуживали прощения, – потому что в противном случае никто его не заслуживал.

Если бы мама не приняла именно такое решение – если бы она кого-то не простила, если бы отказала в исцелении и заботе человеку, которого сочла слишком дурным, – в худшем случае, он бы ушел от нее больным и отчаявшимся. Но лично я выбирала между тем, чтобы простить этих ужасных людей, – и тем, чтобы выжечь весь мир дотла. Потому что анклавы, выстроенные за последнюю тысячу лет, были созданы именно так. Мама сказала: «Анклавы строят с помощью малии» – и не ошиблась. Если я намеревалась уничтожить пекинский анклав – что мешало мне продолжить? Пекинцы вряд ли хуже лондонцев, горячо благодаривших меня за убийство чреворота возле их ворот. Хотя однажды они сами создали свое чудовище и выпустили его в мир.

Так почему бы не вернуться в Лондон и не разнести тамошний анклав, вместе со всеми его обитателями – мужчинами, женщинами и детьми? Почему бы не отправиться после этого в Нью-Йорк и не дать себе волю там, сея смерть и разрушение – точь-в-точь как запланировано? Только потому, что я не видела лично их ритуала, потому, что они не выбирали в жертву моих друзей? Значит, я такая же, как эти люди в амфитеатре, спрятавшиеся за стенкой?

Несомненно. Разница заключалась только в стенке. У меня ее не было. Мне приходилось одновременно удерживать ману и совершать действие, пользуясь лишь собственным телом и разумом. Я не могла передать ни крохи маны кому-то другому, чтоб тот сделал всю грязную работу; я не могла сказать себе, что выполняю чье-то желание, а если я этого не сделаю – сделает другой. Каждый раз я смотрела в лицо собственному эгоизму. И мне это не нравилось. Стена, в конце концов, возникла не просто так.

Кто поручится, что они не поступили бы мерзко, будь у них шанс? Вероятно, они бы просто сказали себе, что другие делают ту же мерзость, а значит, все нормально. Но я заставила себя взглянуть в их лица, увидеть слезы и ужас и предоставить им выбор – единственный, какой мне пришел в голову.

– Я не позволю вам совершить убийство, – сказала я. – Даже если мне придется обрушить анклав вместе со всеми нами. Я сделала это с Шоломанчей, и я сделаю это здесь. Вы меня не остановите.

Мой голос эхом отдавался от стен и прокатывался по залу, особенно гулко звуча в вынужденной тишине. Никто ее не нарушал. Я указала на кирпичи, на эту ужасную тяжесть.

– Если вы их уберете, я попробую спасти ваш анклав. Не знаю, что из этого получится. Но если вы отдадите ману мне, вместо того чтобы использовать ее для убийства, я попытаюсь.

Напряжение спало, и люди принялись переговариваться, оборачиваясь к соседям. «А вы знали, а я нет, я ничего не знал». Все твердили эту полуложь. Мне она была отвратительна, и в то же время я на нее надеялась. Искренне ее приняв, люди могли согласиться со мной и испробовать другой способ.

Но один из членов совета резко сказал:

– Мы отпустим Гуо И Лю, и ты уйдешь…

– Нет! – Мой крик отразился от стен комнаты, и звуки окружили пекинца, словно стая волков. Он замолчал. – Других вариантов у вас нет. Не ищите третий путь. Я не позволю проделать это ни с Лю, ни с кем-либо еще. Если вы не желаете, чтобы я попыталась спасти ваш анклав, – сбросьте все кирпичи в сточную трубу и бегите.

– Бльшая часть маны – наша, – произнесла женщина средних лет, по сравнению с остальными еще молодая. – Мы взяли ее, чтобы помочь Пекину, а не только для строительства собственного анклава. Мы не намерены дарить им многолетний труд всего нашего клана…

– Вы взяли многолетний труд всего вашего клана и воспользовались им, чтобы создать чреворота, поэтому закройте рот! – велела я, однако это была лишь вспышка ярости, вырвавшейся на поверхность бурлящего котла; настоящий ответ должен был звучать иначе. – Ладно. Если пекинцы не отдадут вам вашу ману, пусть, по крайней мере, предложат хорошие условия.

Это тоже был слив эмоций, но хотя бы полезный; почти целую неделю, пока Лю сидела запертая, в одиночестве ожидая своей участи, они обсуждали важные моменты: например, сколько кресел в совете отдать пекинцам, а сколько – новопришедшим, кого поселить в самых удобных частях анкава, кто будет распоряжаться вакансиями… И я перевела разговор на привычные рельсы, заодно отменив половину трофеев, из-за которых они ругались.

Они торопливо засовещались, сгрудившись кучкой и понизив голос, но тут в зале поднялся парень, который вместе с нами тренировался на полосе препятствий, один из выпускников-пекинцев, по имени Цзяньюй. Он присоединился к нам одним из последних, и даже не потому, что боялся моих тайных замыслов, а потому, что мы действовали не по правилам, к которым он всегда питал горячую любовь. Даже когда Цзяньюй наконец вышел на полосу препятствий и преодолел ее в тесном дружеском кругу (насчитывавшем пятьсот человек), он пожаловался нам с Лю, что наша тактика противоречит пособию для выпускника (к тому времени уже несколько месяцев совершенно бесполезное). Мы мрачно покосились на Цзяньюя, и другие ребята из пекинского анклава спешно увели его, устало вздыхая… И вот теперь он встал и твердо сказал:

– Если придется потесниться, я отдам собственное место. Пусть только Сянь поможет Пекину.

Сидящая рядом мать в тревоге цеплялась за него… но тут же поднялись еще девять человек – остальные выпускники-пекинцы – и сказали то же самое. А потом словно из бутылки вылетела пробка: в зале начался хаос. Пекинцы вставали, подходили к представителям клана Лю и заговаривали с ними; пекинцев было почти втрое больше, и вряд ли место нашлось бы для всех.

Если, конечно, от моей попытки анклав не рухнет. Но если бы мне дали шанс попробовать, я бы не стала об этом слишком задумываться. Другого способа я не видела. Я говорила серьезно – я не могла уйти отсюда, зная, что они убьют кого-нибудь другого; но уйти, став разрушительницей миров, я тоже не могла. Если мне суждено обрушить пекинский анклав, если я должна выполнить хотя бы этот пункт из списка – что ж, значит, список на том и закончится. Наверное, это было не лучшее решение; Лизель назвала бы меня идиоткой. Если все остальные анклавы я собиралась пощадить – почему бы просто не уйти, вместо того чтобы самой бросаться в яму? Но – да, я предпочитала быть идиоткой, потому что больше ничего не могла сделать. Я всю жизнь старалась не исполнить пророчество, не превратиться в чудовище – и не собиралась сдаваться теперь.

Члены совета перестали торговаться и с тревогой смотрели на остальных волшебников, чувствуя, что теряют бразды правления. А значит, некому было повернуться ко мне и сказать «Ладно, мы согласны, давай». Но тут из ямы донесся слабый скрежет – диск немного приподнялся. Я снова ухватилась за кирпич, и мне удалось его поднять – не без труда, не как обыкновенный кирпич, но, по крайней мере, он казался сделанным из свинца, а не из космической материи, и я, поднапрягшись, его сбросила, а за ним другой. От грохота все подскочили, а я продолжала трудиться, вышвыривая кирпичи один за другим, и они становились легче и легче. Наконец мама Лю тоже смогла поднять кирпич; затем на помощь пришли Цзяньюй и остальные выпускники, и родственники Лю, и мы полностью расчистили диск, и я его коснулась…

На мгновение мне захотелось остановиться. Я не могла прочесть в сумраке надпись на диске, но чувствовала ее пальцами; если они зашли слишком далеко, если причинили Лю непоправимый вред… когда я сниму крышку, она умрет. А я дала им слово, поэтому, даже если она будет лежать внизу раздавленная, окровавленная, умирающая, мне придется помочь ее убийцам. Мне все равно придется спасти их анклав.

Тут я перестала медлить и отшвырнула крышку в сторону, как метательный диск, с такой силой, что он врезался в стену; родители Лю закричали и потянулись к дочери – она лежала на дне цилиндра, обнаженная, в позе эмбриона, крепко связанная кожаными ремнями, которые были испещрены рунами. Я ощутила приступ тошноты, вспомнив, что в сердцевине убитых мною чреворотов видела чье-то изувеченное тело. Я-то думала, что это останки какого-нибудь малефицера вроде Джека, только более успешного, который высасывал жертв досуха, пока наконец не превращался в чудовище, чтобы вечно питаться чужими жизнями. Я боялась стать такой же.

Но там, в вечном заточении, могла оказаться Лю, милая тихая Лю, которая имела дело с малией только ради спасения маленьких кузенов и отреклась от нее при первой же возможности. Руки ее обхватывали туловище, и лежащая сверху кисть была раздроблена; бедра и плечи казались вывернутыми, а там, где ремни стерли кожу в кровь, виднелись ужасные синяки. Когда родители сняли с головы Лю капюшон, я увидела у нее на губах кровь. Лю лежала с закрытыми глазами. Но она дышала – и продолжала дышать.

Когда ремни перерезали, Лю слабо застонала, и из амфитеатра тут же выскочили полдесятка целителей; они наложили на нее полдесятка быстрых заклинаний – как будто вкололи морфий и надели кислородную маску; следуя их указаниям, мы опустили руки в цилиндр и дружно ее подняли. Кто-то превратил одно из кресел в амфитеатре в носилки. Как только Лю положили на них, Сяо Цинь выбрался из ее кулака и потянулся маленькими лапками ко мне. Я взяла его и, плача, прижала к щеке.

– Она бы не хотела, чтоб ты погиб, – сказала я.

Он пискнул, вывернулся у меня из рук и прыгнул на носилки.

Мать оставалась возле Лю, а отец на мгновение повернулся ко мне. Глаза у него были влажные, губы неопределенно шевелились, словно он не знал, что сказать, а потом он перестал подбирать слова, сложил руки и благодарно поклонился. Я сделала то же самое, вероятно нарушив этикет, но мне было плевать. Значение имела только Лю, и она, к счастью, выжила и обрела свободу.

Когда папа Лю выпрямился, вся комната вокруг нас слегка заколыхалась, как корабль в бурном море.

– Уносите ее отсюда! – велела я, а потом повернулась к разбросанным по полу кирпичам и уставилась на них. Нельзя сказать, что я совсем растерялась. Первая половина сутр, если коротко, представляла собой инструкцию по созданию примерно таких кирпичей, точнее камешков, и стоимость каждого равнялась примерно годовому запасу маны. Но суть была той же: строительный материал. Конечно, сейчас эту часть можно было пропустить, тем более что сам процесс создания камней занимал неделю. Потратить столько времени мы не могли.

Вторая часть сутр – которую я знала гораздо хуже, чем первую, – подробно объясняла, каким образом надлежит осторожно открыть кроличью нору, ведущую из реального мира в пустоту. Это занимало три дня. Опять-таки мы уже находились в пустоте. И наконец, последние три страницы, которые я несколько раз бегло просмотрела, были посвящены великому завершающему этапу (берешь все камешки и включаешь их в сложный процесс, сплетая заклинания воедино, чтобы создать основание анклава).

Автор санскритского текста считал финальное заклинание чем-то вполне очевидным – наверное, так оно и есть, если медленно и тщательно проделать первые два этапа. Средневековый арабский комментатор отнесся к нему как к чему-то старомодному и эксцентричному, приведенному ради исторического интереса, так же как в справочнике по современной архитектуре рассказали бы о постройке глинобитной хижины. Наверняка маги к тому времени уже открыли для себя технику бесконечной пытки.

Я не то чтобы чувствовала себя в открытом море – скорее, на необитаемом острове, со сломанным компасом и картой, изобилующей пробелами; чтобы добраться до нужного места, нужно было очень много везения. Но делиться этим ощущением с окружающими, которые смотрели на меня с тревогой, я не стала: не хотелось, чтобы их сомнения еще больше затруднили задачу.

– Вы все лучше уйдите, пока я не начала, – сказала я Цзяньюю. – Если не сработает, вам тут делать нечего. Уносите Лю и…

Цзяньюй покачал головой:

– Никто не может уйти. Снаружи анклав держит круг магов. Только благодаря этому мы смогли вернуться после общей эвакуации. Нас предупредили, что, если мы попытаемся выйти, прежде чем заложим новый анклав, мы толкнем в другую сторону, и все рухнет.

Превосходно.

– Я уверен, что у тебя все получится, – сказал Цзяньюй, причем абсолютно искренне.

Очень мило, но я бы предпочла услышать, что я дура и ничего у меня не выйдет: лучше всего мне работается, когда я зла.

– Спасибо, – мрачно сказала я, закрыла глаза и несколько раз глубоко вдохнула, пытаясь очистить в голове место для заклинаний.

Но мной по-прежнему владело сильнейшее желание выбраться из этой комнаты, и спустя некоторое время я поняла, что это не просто отвращение – место в принципе было неподходящее. Совет собирался выстроить новый анклав и подпереть им старый. Я намеревалась поступить иначе. Сутры Золотого Камня не предназначались для постройки огромных современных анклавов. Я могла сделать лишь одно – починить старый анклав.

Я открыла глаза и взглянула на Цзяньюя:

– Где основание старого анклава? Того, что пострадал.

Даже Цзяньюй не сразу добыл эту информацию у членов совета: они явно были уверены в моем успехе меньше, чем он. Но выбирать особо не приходилось, и снова по залу, омывая пол и стены, прокатилась волна сомнения. Когда она улеглась, совет наконец перестал спорить и повел меня обратно в проулок.

В дальнем конце по-прежнему маячил Орион – его колено так и висело в воздухе, словно он застыл во времени.

– Выпустите их, – велела я женщине, но та и сама смотрела на моих друзей с тревогой.

– Это не наши чары, – сказала она. – Связь с изначальным анклавом рвется. Они на той стороне.

Значит, дело было не в защитном заклинании; свиток мудреца, очевидно, перенес меня в пекинский анклав через брешь в пустоте. И если она расширится – все мы рухнем.

Больше они не колебались. По ту сторону проулка стояли два внушительных городских особняка, и между ними была маленькая щель, заметная лишь в том случае, если поднять голову и посмотреть туда, где заканчивался общий фасад (на высоте второго этажа). Двое членов совета взялись за края щели и потянули; стена раздвинулась, и показался узкий короткий проход, который вел между домами, заканчиваясь небольшой каморкой.

Я зашла внутрь, чувствуя, как в животе все переворачивается. Им это сошло с рук. Пятьдесят или сто лет назад группа волшебников собралась в этой комнате, сунула бедолагу вроде Лю в жестяную бочку и обрекла на бесконечные мучения, потому что им была нужна чудовищная сила, высвободившаяся в результате – даже не для того, чтобы построить анклав, а для того, чтобы его расширить! Я заставила себя войти внутрь, приготовившись ощутить под ногами чудовище, которое сотворили в этой каморке. Но когда я, сжав кулаки, шагнула за порог… то не почувствовала ничего. Передо мной была просто пустая каморка, мрачная и убогая.

На полу лежал один-единственный круглый диск вроде крышки от люка с прорезанным в середине квадратным отверстием и надписью из четырех иероглифов: «Спасение от верной гибели» – это выражение я выучила наизусть еще в школе. В наше время такими примитивными заклинаниями не пользуются. Диск потрескался и распался на четыре части, словно какой-то великан стукнул по нему кулаком. На месте основания осталась дыра, и пустота изо всех сил пыталась вернуться к бесформенному хаосу. Анклав держался только потому, что волшебники по-прежнему в него верили, но этого было недостаточно, чтобы удержать целый магический город.

И тут я поняла, что именно так малефицер разрушал анклавы. Он узнал секрет их возведения и сообразил, что в каждом есть ключевое слабое место. Вероятно, враг наносил удар изнутри: когда анклав кренился и защитные заклинания рушились, малефицер высасывал ману и предоставлял обломкам валиться в бездну.

Честно говоря, я этого не хотела. Я не хотела отрывать пекинский анклав от основания и сталкивать в пустоту. Цзяньюй, выстроивший людей в цепочку, чтобы подносить мне кирпичи, не заслуживал гибели. Как и наши однокашники, которые в Шоломанче рискнули собственной, весьма вероятной возможностью спастись, чтобы сделать мир безопаснее для всех. Даже собравшиеся в амфитеатре маги, позволившие мне снять кирпичи с Лю, этого не заслуживали. А если и заслуживали – кому была бы польза от того, что рухнули башни и сгорело метро, обвалились библиотеки и лаборатории? Я должна была сделать так, чтобы это больше никогда не повторилось; выручив пекинцев, я должна была задуматься над тем, как убедить магов больше не возводить анклавы. Но я не хотела, чтобы пекинский анклав погиб, точно так же как не хотела, чтобы в пустоте сгинул волшебный лондонский сад.

Поэтому я достала из сумки сутры и открыла первую страницу, украшенную декоративной рамкой с золотыми листочками. Прекрасно выведенный заголовок гласил, что это одно из заклинаний Золотого Камня – тех, которые следовало использовать на последнем этапе. Я сделала глубокий вдох и нырнула.

Раньше я уже произносила фрагменты сутр, но никогда не доходила до сложных заклинаний. Однако я столько времени смотрела на них и мечтала о том, что можно сделать с их помощью… Древний санскрит напоминал глоток холодной воды, порыв согретого солнцем воздуха, вкус меда и роз, и мои глаза щипало от слез, потому что на мои заклинания это совсем не было похоже. Сутры больше походили на мамины чары, прекрасные и полные света.

В ту минуту я отчетливо и с радостью поняла, что уже не важно, каким образом сутры попали ко мне и как я за них заплатила. Я не могла вернуть уплаченное, тем более не могла отменить то, что сделали когда-то пекинцы. Но строительство Золотого анклава было задачей, которой я хотела посвятить жизнь. А еще я впервые почувствовала, что сутры желали принадлежать мне, что они действительно были моими, хотя раньше я в это не верила, пусть даже тщательно полировала их, обнимала, бережно укладывала на ночь.

Как будто соглашаясь со мной, страницы засветились мягким золотистым светом в тусклой тесной комнате. Книга слегка потянулась из моих рук и, когда я разжала пальцы, взмыла в воздух и зависла перед глазами. Очень удобно – страница как раз перевернулась, и нужно было колдовать. Заклинания лились из меня как песня, и я повернулась и взяла у Цзяньюя, стоящего в конце цепочки, первый кирпич. Я опустилась на колени, продолжая петь, и обеими руками положила кирпич в самый центр разбитого диска. Треугольные обломки стали осыпаться по краям. Кирпич застыл на мгновение, а потом вырвался у меня из рук и погрузился в темноту, как если бы я бросила его в болото.

Но это была не просто темнота – это была пустота, готовая поглотить весь анклав. Еще один обломок диска свалился в нее – и в разные стороны поползли тонкие темные линии. Я повернулась, схватила второй кирпич и опустила его как можно скорее, потом отправила вдогонку третий, словно пыталась опереть его на предыдущий.

Поначалу все было просто – но только потому, что я бросала кирпичи прямо в темноту. Когда мне действительно удалось соединить два кирпича, я сразу это почувствовала. Я опустила девятый или десятый кирпич, и столкновение отозвалось у меня в руках, во всем теле, потом в целом анклаве – могучее колебание почвы… нет, это была не сила, а прочность.

Вы, наверное, думаете, что я сразу воодушевилась. К сожалению, было невозможно не заметить разницу между этим ощущением и всем остальным, что меня окружало: весь анклав, по сути, держался на волшебной пыли и добрых мыслях (точнее – жадных и себялюбивых); они могущественны, но ничего общего не имеют с материальной реальностью. Вот что я такое почувствовала – реальность, недвусмысленный намек на то, что анклав представляет собой чушь и вымысел. С чего мы взяли, что в нем можно существовать?

И в тот самый момент тонкие линии пустоты побежали дальше, распространяясь по маленькой каморке и ветвясь. Они разбегались, словно анклав был прекрасной картиной старого мастера, плоской, хотя и написанной с иллюзией глубины. Линии ползли как будто наугад. Одна скользнула вдоль узкого прохода, а потом по стене проулка; другие обводили людей, стоящих в цепочке, и это тревожило сильнее.