Золотые анклавы Новик Наоми
– Идея была моя, – сказала я, слегка покривив душой: я просто хотела сделать хоть что-то, а детали разработали Лю, Юянь из Шанхая, Аадхья, Лизель, Цзысюань и многие другие. Но отчасти я желала добиться от мистера Лейка какой-то реакции. – В конце концов у ворот остались мы вдвоем. Мы уже собирались выйти, и тут на нас напало Терпение. Орион… вытолкнул меня за ворота. – Мне пришлось остановиться и проглотить целый комок чувств. Балтазар не стал ждать, когда я продолжу.
– Вы наверняка сделали все возможное, – сказал он. – Орион всегда был храбрым. Он бы ни за что не позволил другому страдать.
Эти слова могли прозвучать буквально в любой ситуации. Типичный родитель, который старается как-то осмыслить пережитый ужас. Люди регулярно приезжают к маме с такими вот историями. Она еще в детстве отучила меня говорить, что это все ерунда, даже если так. Но Балтазар вовсе не пытался поверить в собственную историю. Он просто использовал эти слова как удобный мостик, чтобы перейти с одной ступеньки разговора на другую; они значили не больше чем тот нелепый пустой разговор, который мы вели с Янси и Лизель в забытом подполье лондонского анклава.
– Что я могу сделать, Эль? – спросил он. – Хлоя говорит, тебе еще в школе предложили гарантированное место, но ты отказалась. Боюсь, я не могу повторить предложение… – Он замолчал – возможно, потому, что Аадхья, Хлоя и Лизель сидели за столом вместе с нами, и их лица предостерегли его, прежде чем я успела прорычать в припадке гнева «Катись к дьяволу». Посуда на столике тревожно задребезжала.
– Его схватило Терпение. Орион попался чревороту – а вы думаете, что я пришла просить у вас местечка? Вы ни за какие коврижки не заманите меня в ваш поганый анклав. Единственное, что в нем было хорошего, погибло. – Я замолчала только потому, что один из стаканов упал со столика и вдребезги разбился об асфальт.
Очевидно, я лгала, когда мысленно разглагольствовала о признании родительского права на бльшую скорбь. Мне хотелось распахнуть пошире рот и откусить Балтазару голову. Это было еще хуже, чем слушать мамины излияния. Мама не знала ни Ориона, ни тем более его отца. Я встала и отошла в сторонку, когда явился официант с салфеткой и мусорным ведром, чтобы убрать осколки.
Хлоя боязливо подошла ко мне:
– Эль, прости, пожалуйста. Времени было в обрез… я пыталась объяснить…
Я просто отмахнулась, не доверяя собственному языку, и вернулась к столу, как только официант ушел.
– Я обрушила школу в пустоту, – яростно сказала я, – но, возможн, она сгинула не целиком. Мне нужно знать, где вход, и мне нужна мана, чтобы войти внутрь. Тогда я добью Терпение. Вот что вы можете сделать. Если не хотите, чтобы Орион мучился, пока живы все, кто помнит Шоломанчу. Но если вы против – так и скажите, я найду другой способ.
Это, конечно, было несправедливо. Балтазар имел право не поверить странной девчонке, которая явилась и стала выражать скорбь об Орионе. Не сомневаюсь, это вполне обычная вещь, когда гибнет какой-нибудь член анклава: его однокашники по школе являются к родственникам с прочувствованными рассказами о школьных романах и обещаниях. Но я и не желала справедливости.
Балтазар смотрел на меня как на инопланетянку. Он взглянул на Хлою, которая буквально заламывала руки в тревоге, и вновь повернулся ко мне:
– Вот почему ты хочешь…
Я ощутила во рту вкус желчи:
– Это все, что я могу для него сделать. Простите, вы подумали, что я предлагаю вернуть вам ваше идеальное оружие? Орион сгинул вместе со всей школой, и этого уже не исправишь. Я не вернула бы его вам, даже если бы могла, сколько бы вы ни блеяли, какой он был храбрый. В брюхе чреворота храбрецов нет. Орион сдуру решил, что должен быть героем, а не человеком, и это вы виноваты, идиоты, вы все виноваты.
Я не рассчитывала, что после моего отчаянного вопля Балтазар мне поможет. Я хотела уже сесть в машину и уехать, но тут он встал и остановил меня, схватив за плечи. На лице Балтазара Лейка впервые отразились чувства. Не гнев, не скорбь – просто сильнейшее удивление, как если бы он совершенно меня не понимал. Он сказал:
– Ты… – И замолчал, будто следующее слово не имело никакого значения, будто он никак не мог поверить, что кому-то действительно небезразличен. Затем Балтазар посмотрел на Хлою, произнес: «Орион…», и его голос оборвался. Хлоя энергично кивнула, и тогда он выпустил меня, отвернулся, поднес ко рту стиснутый кулак и почти комически скривился. Словно для него ничего не значила гибель Ориона, но вот это… это значило очень много.
Я по-прежнему охотно взяла бы стул и дала ему по голове, потому что он не имел права так удивляться по этому поводу, но, по крайней мере, Балтазар проявил хоть какое-то чувство, лишенное эгоизма. Когда он вновь повернулся ко мне, его лицо было мокро от слез.
– Прости, Эль. Прости. Пожалуйста, сядь. Прошу, – он пытался виновато улыбнуться, и голос у него дрожал. – Прости, пожалуйста, я не должен был так говорить…
Как только я перестала пылать гневом, то невольно признала, что у Балтазара были все причины подозревать худшее – и, вероятно, он может мне помочь, поэтому я неохотно вернулась к столу. Только он не собирался обсуждать со мной возвращение в школу. Он просто хотел говорить об Орионе. Как мы подружились, о чем разговаривали – по большей части наши беседы были непростительно грубы – и что делали, оказавшись хотя бы приблизительно рядом.
Мама бы одобрила мое поведение. Для меня это было сродни медленному, ужасному, мучительному удалению зубного нерва при помощи тупых инструментов и без анестезии. К сожалению, отцовские чувства Балтазара я уважала, а значит, не могла ему отказать. Но он почти не горевал. Он впивал все, что я рассказывала, с небывалой радостью. Он цеплялся за каждое слово, за воспоминания о самых банальных человеческих взаимодействиях, и мне на память пришел задушевный рассказ Ориона о том, как отец бросил работу, чтобы учить его и удерживать от вылазок за злыднями; как родители мечтали, чтобы он хоть на что-то переключился.
Это было невыносимо. От отчаяния и со зла я даже упомянула о намерении забрать Ориона – о том, как Орион пообещал приехать в Уэльс и отправиться со мной хоть на край света; я надеялась, что мистер Лейк меня остановит, но даже это ни в малейшей степени его не огорчило. Он буквально пришел в восторг, когда услышал, что Орион начал строить планы на будущее. Мне стало еще хуже.
Я больше не могла терпеть.
– Слушайте, вы поможете мне вернуться в школу или нет? – напрямик спросила я, вместо того чтобы поделиться очередным воспоминанием.
Балтазар замер и, видимо, не сразу вспомнил, зачем я вообще приехала. Но наконец до него дошло. Наверное, после разговора с Хлоей Балтазар сразу решил, что это какой-то бред.
До сих пор он не принимал меня всерьез – не так, как мне было нужно.
– Эль, – сказал он мягким тоном человека, который вынужден сообщить плохие новости, – мне очень жаль. Я не могу выразить, как ценю твою заботу и желание избавить Ориона от страданий. Но он бы не хотел такой жертвы…
Почти наверняка Балтазар говорил правду, но мне было абсолютно плевать, чего хотел Орион. В том, что касалось моих поступков, он утратил право голоса после того, как не спросив вытолкнул меня за ворота.
– Это… сложно. Даже если дело обстоит именно так… – Балтазар помедлил, словно обдумывая, что сказать.
– Если я ошибаюсь, то просто потрачу даром ману. Но я не ошибаюсь. Его сцапало Терпение. – Я заставила себя произнести это. – Я пыталась вытащить Ориона. Я знаю, что Терпение его схватило.
Балтазар слегка покачал головой:
– Если ты права – ничего сделать нельзя. Убийство чреворота – любого чреворота, тем более Терпение – не сравнимо с убийством любого другого злыдня, даже очень сильного. Офелия, моя жена, исследовала…
– Я уничтожила уже трех чреворотов, – перебила я. – Спросите у лондонцев, если не верите. Не далее чем вчера я убила чреворота в их зале совета.
Наверняка Хлоя ему об этом рассказала; видимо, Балтазар с таким трудом поверил, что мне действительно небезразличен Орион, что совершенно забыл о столь же маловероятной идее убить Терпение, не говоря уж о шансах преуспеть. В это он тоже не хотел верить. Неудивительно: заявление было бредовое. Но Лизель выступила на моей стороне, и постепенно до него дошло; Балтазар откинулся на спинку стула, глядя на меня. Я видела, как меняется его лицо по мере того, как он собирал все фрагменты и обрывки информации, которые растерял, пока думал обо мне только в связи с Орионом. Когда он их сложил, картина получилась пугающая.
И интересная.
Я больше не считала Балтазара бессердечной тварью; в конце концов, не секрет, что члены анклавов любят своих детей – и это не мешает им быть членами анклавов. Именно так они сами, или их родители, или более отдаленные предки попали в анклав. А Орион сделался истребителем злыдней, способным изменить расклад. Даже если Балтазара больше заботило короткое счастье Ориона, чем его пригодность в дальней перспективе, остальные члены нью-йоркского анклава вряд ли бы с ним согласились. Насколько я понимала, Орион был главным орудием Офелии в борьбе за место Госпожи; без него она превращалась в ничем не примечательную кандидатку.
Возможно, я была несправедлива. Балтазар мог думать о моих шансах на успех, о том, стоит ли посылать меня в школу и действительно ли я способна спасти Ориона от мук. Спокойное выражение его лица скрывало непрерывно идущие подсчеты. Я провела час, выкладывая на блюдечке собственное сердце, нарезанное тонкими ломтиками, и вспоминала об этом разговоре с болью, но Балтазару было не все равно – да, не все равно, – и в конце концов мне стало легче, когда я с ним поделилась, когда смогла поговорить об Орионе с тем, кто его любил. Я не желала слышать от Балтазара ничего, что могло внушить мне презрение к нему.
– Это единственная причина моего приезда, – сказала я, прежде чем он успел открыть рот. – Если Шоломанча еще там, если до нее можно добраться, Терпение никуда не делось. И все, кого оно сожрало, еще вопят. Мука для них не закончится, пока я ее не прекращу. Она не закончится для Ориона. Вот почему я к вам обратилась. Мне не нужен круг, не нужна помощь. Дайте только ману и карту.
Он не стал объяснять, почему это нельзя, и, к счастью, больше не намекал на место в анклаве. Немного помолчав, Балтазар негромко сказал:
– Тебе лучше поговорить с Офелией.
Я знала, что главный вход в нью-йоркский анклав находится в Грамерси-парк, частном закрытом сквере, который каким-то образом – ну да, конечно, анклав к этому отношения не имел – уцелел в самом центре Манхэттена. Орион однажды показал мне его на карте, будто хотел удостовериться, что я найду нужное место. Анклаву принадлежал меняющийся ассортимент зданий и квартир в окрестностях – их то и дело продавали и покупали, следуя приливам и отливам на рынке недвижимости (это был один из многочисленных абсолютно неволшебных способов, которыми нью-йоркские маги скопили внушительное, даже по меркам анклавов, богатство). Значительный сегмент анклава помещался в стоящем на углу дорогом отеле, где втайне заимствовались пустые номера.
Но вероятно, учитывая обстоятельства, вход через сквер был закрыт. Балтазар повез нас на метро на вокзал Пенн-стейшн, шумный, грязный, полный дешевых закусочных. Там, за крошечным газетным киоском, обменявшись кивком с женщиной у кассы, он открыл маленькую дверь с табличкой «Только для служащих», и мы зашагали по короткому темному коридору.
Я все еще чувствовала боль и остатки гнева, поэтому сначала ничего не заметила. Однако с каждым шагом по коридору ощущение усиливалось, пока не наполнило меня – мерное тошнотворное покачивание вроде морской зыби точь-в-точь как в Лондоне, но не такое сильное. До меня постепенно дошло, что это вовсе не плещущийся вокруг запас маны. В Лондоне ощущение было сильнее, вероятно, из-за масштаба повреждений. Вот что имела в виду мама – колыхание малии, на которой выстроены анклавы. Только я не понимала, как жители анклавов этого не ощущают – как они это терпят.
– Ты чувствуешь? – негромко спросила я Аадхью, но в ответ она удивленно посмотрела на меня.
Когда я ей объяснила, она закрыла глаза и несколько секунд стояла хмурясь, а потом сказала:
– Может быть. Как будто сидишь рядом с включенным мотором.
Хлоя, уже дойдя до арки в дальнем конце коридора, повернулась и с тревогой взглянула на нас. Мы медленно приблизились к ней и оказались в огромном помещении размером с вокзал; величественный потолок подпирали каменные колонны, повсюду висели горящие лампы. Это место совершенно не походило на тщательно рассчитанную иллюзию лондонского волшебного сада с искусно замаскированными механизмами, позволяющими пространству перемещаться куда нужно. Двадцать шесть огромных арок вели к выходу из зала, как на пассажирские платформы, однако за ними виднелось многообещающее тускло-серое небо: это были знаменитые нью-йоркские порталы. Тот, что вел в Лондон, был угольно-черным; он стоял запертым.
Зал был внушительным и эффектным, но я понятия не имела, зачем его выстроили внутри анклава, даром заняв место. Вряд ли ньюйоркцы располагали кучей свободных помещений. Когда мы добрались до середины зала, шагая по полу, который упрямо утверждал, что нам не мерещится – точь-в-точь как бесконечные коридоры в Хитроу, я поняла, что они ничего и не строили. Это место было настоящим. Кто-то возвел это громадное здание в реальном мире, а ньюйоркцы его просто заняли. Я в равной мере удивилась и возмутилась: как они провернули такую махинацию незаметно?!
Шоломанчу тоже выстроили на самом деле, но именно поэтому железный каркас изготовляли по частям на манчестерских фабриках, поочередно тайком переправляли к месту назначения под покровом ночи, просовывали в двери (где бы они ни находились – но я надеялась скоро это узнать) и наращивали конструкцию изнутри. Множество сложных заклинаний заставляли эти части растягиваться. Большие аудитории и столовая были выстроены из негативного пространства, а внешние стены, по крайней мере наполовину, состояли из иллюзии.
Но этот мраморный зал не строили фрагментами и не раздували искусственно. Каждый квадратный метр пола был прочным и настоящим, и возможно, даже в присутствии зауряда зал бы не поколебался.
– Как вы это устроили? – шепотом спросила Аадхья у Хлои, пока мы спешили следом за Балтазаром.
– Что? – рассеянно отозвалась Хлоя – она, похоже, даже не замечала повседневного чуда. – Это просто старый вокзал. Анклав участвовал в тендере на снос и сделал вид, что все разрушил, а на самом деле просто перенес вокзал внутрь.
– Надо быть просто идиотом, чтоб снести такое здание ради крысиной норы, из которой мы только что вылезли! – заметила я.
Хлоя лишь пожала плечами, а у меня сразу же возникло сильное подозрение, что анклав проделал это в личных интересах тех мародеров, которые облегчили им процесс вытаскивания здания за пределы города. Использовать предназначенное для перевозок здание, через которое прошли миллионы заурядов, целеустремленных, полных желания путешествовать… физическое основание такого рода невозможно создать или купить, каким бы богатым ни был анклав; и, несомненно, это упростило постройку порталов.
На вокзале было полно волшебников, которые суетились почти так же, как зауряды, и двигались очень целенаправленно. У каждого портала разместились маленькие контрольные пункты – очаровательные беседки с одним-единственным креслом внутри, очевидно предназначенным для скучающего охранника. Но теперь рядом с каждой стояли десять мрачных тяжеловооруженных волшебников. Портал, ведущий в Токио – видимо, его, по мнению ньюйоркцев, с наибольшей вероятностью должны были атаковать шанхайцы, – охраняли минимум тридцать стражей. Перед ним возвели массивную шипастую стальную стену, которая больше подошла бы средневековому замку. Она была украшена зловещими орлиными головами, а внизу выступали огромные когти.
Несмотря на повышенный уровень безопасности, никто не помешал Балтазару нас провести. Стражей легко было отличить по толстой броне – наверняка очень практичной, предназначенной для того, чтобы глушить и поглощать магические удары, но в результате делающей их похожими на сердитые кушетки. Все они держали в руках одинаковое оружие – длинные металлические шесты, увенчанные тонким лезвием и фокусирующим кристаллом. Опять-таки разумно. Если можно ткнуть материальный объект в непосредственной близости от противника, нередко удается пробиться заклинанием через защиту.
Это, впрочем, было просто пушечное мясо – нанятые бойцы. Реальные силы не носили доспехов. Я без особых усилий заметила с полдесятка важных шишек, словно некий инстинкт выявлял их как потенциальную угрозу. Среди них был очень красивый и очень опасный мужчина в красных брюках и свитере из переливчатой змеиной кожи, которая почти сливалась с его собственным телом; на боку у него висел один-единственный короткий клинок с полруки длиной. Он тихо разговаривал с полной седой женщиной в просторном восточном халате из расшитого шелка, сидящей на скамье и всем видом намекая, что преодолела огромные трудности, прежде чем добралась сюда; но когда она ответила собеседнику, я буквально почувствовала ее голос всем телом, хоть и не разобрала слов. Казалось, она полностью контролирует помещение. Это походило на вулканическое заклинание, которым я воспользовалась, чтобы снести Шоломанчу.
Высокий мужчина, прислонившись к колонне, читал газету; на нем был элегантный старомодный костюм, шляпа, кожаные ботинки, массивные старинные часы на запястье, а под мышкой – трость с набалдашником в виде волчьей головы. Казалось, он перенесся в анклав вместе с самим вокзалом, а значит, наверняка нарочно добивался этого впечатления. Например, для путешествий во времени. Это великолепная боевая техника, хотя она мало кому дается. Насколько я понимаю, нельзя вернуться в прошлое и что-то изменить – можно лишь устремиться в обратном направлении с максимальной скоростью, чтобы как бы перестать быть в настоящем, а затем выскочить в нем же, но в другом месте, без физического перемещения, без щитов, установленных в двух точках.
Девушка с белыми волосами и розовыми и зелеными прядями сидела на полу в уединенном уголке, закрыв глаза. На ней было тоненькое черное платьице – и никакого оружия на виду. Она казалась смутно знакомой, и я ее скоро вспомнила – она окончила школу в том году, когда я поступила: выпустилась без отличия, но все-таки выбила себе гарантированное место в анклаве вскоре после открытия полосы препятствий. Она устроила демонстрацию для нескольких выпускников из крупнейших анклавов и в одиночку прорубилась через все препятствия. Меня, разумеется, не приглашали, поэтому я не знала, как она это сделала, но специализировалась она по алхимии, и явно не зря рядом с ней на полу лежал маленький пузырек с зельем. Руки у нее были судорожно сжаты – очевидно, она не горела желанием повторять.
Но такова цена за ловкий трюк, который ты выкидываешь, чтобы попасть в анклав. Члены анклава ожидают, что ты его повторишь, когда им понадобится. Таким был и мой план – по крайней мере, я так думала в течение трех первых лет в школе: обменять свою силу на место в крупном анклаве, где мне дадут пожизненный приют, просто чтобы иметь меня в резерве на крайний случай. Например, если грянет война анклавов. И теперь, когда мы стояли на пороге именно такой войны, я не нуждалась в объяснениях.
Никто нас не остановил. Женщина на скамье гулко сказала: «Балтазар», когда мы проходили мимо, и кивнула ему, будто не заметив, что мы тащимся следом.
– Руфь, Гровер, привет, – кивнул Балтазар, не замедлив шага.
Мы достигли узкой железной лестницы, ведущей вниз. Спустившись из ярко освещенного зала в темноту, мы на некоторое время ослепли; мрак рассеялся, только когда мы добрались до площадки и оказались в узком, застеленном плюшевым ковром коридоре особняка конца девятнадцатого века. Элегантные деревянные двери с ручками посередке чередовались с тусклыми лампами под зелеными абажурами на медных кронштейнах.
Это место, в отличие от вокзала, было далеко не таким настоящим. До двери с табличкой «33» понадобилось всего несколько шагов. Балтазар распахнул ее и впустил нас. Я не сразу поняла, где оказалась, – и замерла на пороге красивой гостиной.
Я-то думала, что мы пойдем в зал совета, в какой-нибудь сад или библиотеку… А он привел нас к себе домой.
Разумеется, я не могла развернуться и сказать: «Нет, не надо, выпустите меня отсюда». Но мне очень этого хотелось, потому что здесь жил Орион, здесь был его дом, и вот я пришла сюда, а его нет. Меня тянуло обойти всю квартиру, найти последние воспоминания о нем, любые обрывки, которые я могла бы собрать, и спрятать – и цепляться за них, как цепляются за забытые места.
По меркам заурядов это была так себе квартирка, из тех, что риелторы называют «уютными», имея в виду, что она невелика. По меркам анклава она была огромной и имела почти немыслимую роскошь – окна. Одна из стен гостиной почти полностью состояла из зеркальных стекол в красивых железных рамах, а по ту сторону виднелся сад – сад снаружи, в реальном мире. Он походил на внутренний дворик городского дома, площадью всего три-четыре метра, однако кирпичные стены были увиты плющом и розами, а на земле стояли растения в горшках. Окна, разумеется, не открывались – в анклаве не делают настоящих окон в наружный мир, поскольку сквозь них попытаются проникнуть десятки злыдней, – но все-таки это были настоящие солнце и зелень.
Другую стену полностью занимали книжные полки и камин, перед ним стояли маленькая кушетка и два больших удобных кресла. На полу лежал коврик, на котором едва хватило бы места играющему ребенку. Фотографии на полках я не могла разглядеть, но на них явственно был кто-то сереброволосый.
– Располагайтесь, – сказал Балтазар, и это прозвучало как приглашение пойти и удавиться, чего мне и хотелось. – Я позову Офелию. Хлоя, пожалуйста, покажи девочкам буфет, если они проголодаются.
Мне ничего не было нужно в буфете. Я предоставила Хлое демонстрировать остальным изящный старинный шкаф, содержащий множество освещенных ящиков; он напоминал древние автоматы с закусками, которыми мы наслаждались каждый год на спортивном празднике (если бы эти автоматы были полны вкусной еды, которую действительно хочется, и отполированы до блеска, а не покрыты столетним слоем сажи и грязи). Я медленно пошла по коридору к закрытой двери в дальнем конце. Сначала я миновала что-то напоминающее гараж – это была мастерская, в которой, по рассказам Ориона, отец пытался найти ему занятие; справа, через приоткрытую дверь, на стене виднелось зеркало: в нем отражались большая кровать под балдахином, серые бархатные драпировки и москитная сетка, тускло поблескивающая в свете лампы. Когда я остановилась, чтобы посмотреть повнимательней, зеркало затуманилось, и, казалось, кто-то из его недр взглянул на меня; тут Моя Прелесть тревожно пискнула, и я заспешила дальше, прежде чем зеркало успело спохватиться.
Я долго стояла перед закрытой дверью. Мне не хотелось ее открывать. Не хотелось почти так же сильно, как открывать техническую шахту в Шоломанче и спускаться в выпускной зал, где ждали Терпение и Стойкость. Никто не заставлял меня лезть в шахту, школа обошлась без принуждения. Но все равно я ее открыла, потому что уйти не могла, поэтому выбора не оставалось.
Ориона в комнате не было. Во всех смыслах слова. Комната выглядела совсем как на фотографии в глянцевом журнале, рекламирующем игрушки для мальчиков. Бита, бейсбольный мяч, футбольный мяч, баскетбольный мяч и кольцо на двери, мяч для регби, ракетка и теннисный мячик, все еще в магазинной обертке, еще какой-то мяч, удочка, два фотоаппарата, машинка с пультом управления, три набора «Лего», пять наборов «Юный химик», телевизор на стене, четыре разные игровые приставки, компьютер с огромным монитором, аккуратно стоящие на полках книги, мягкие игрушки…
Все вещи были новенькими, как в рекламе – только стряхнуть пыль; они словно ожидали отправки какому-то счастливчику, который будет ими забавляться. С конструкторов так никто и не снял упаковку.
Судя по всему, в комнате помимо кровати пользовались только содержимым большой картонной коробки – потрепанной и полной оружия. С первого взгляда это тоже были игрушки – мечи, по размеру подходящие для ребенка, свернутый кнут, набор разных дубинок и палиц. Но на некоторых еще остались яркие пятна сукровицы – так бывает, если, убив злыдня, не отчищаешь как следует материальную часть своего оружия; поскольку я видела комнату Ориона в Шоломанче, я совершенно не удивилась.
Больно было смотреть на это и сознавать все, что он мне говорил, – все, что говорила Хлоя, все, во что я не хотела верить. Орион твердил: «Я хотел только охотиться на злыдней». Хлоя и остальные нью-йоркские выпускники предложили мне место в анклаве (ничего более ценного они не могли предложить, чтобы получить в обмен помощь и ресурсы к выпуску) исключительно потому, что Орион за две недели со мной подружился. Еще они пытались меня убить, в основном случайно, потому что заподозрили во мне малефицера, который зачаровал Ориона. Но теперь это казалось не таким уж страшным. А вдруг им было чего бояться?
Жизнь Ориона прекрасно символизировала собой эта ужасная, душная, скучная комната, полная пластика – жертвенных приношений, которые в отчаянии делали родители, пытаясь превратить сына в нормального человека и в результате лишь убедив его, что он таковым не является. Хотелось бы мне и дальше тешиться ненавистью, однако я не могла ненавидеть Балтазара и Офелию за это и одновременно за то, что они позволили десятилетнему мальчику охотиться на злыдней. Нельзя было злиться на то и на другое сразу, и у меня возникло неприятное чувство, что по отдельности я тоже злиться не могу.
Но если я их не винила – значит я чего-то не понимала. Я видела зияющую брешь между Орионом, который жил в этой комнате, и Орионом, которого я знала. Тот Орион подружился со мной потому, что я к нему не подлизывалась, спорил, когда я гнала его заниматься, самодовольно вел счет своим подвигам, слушал меня, оберегал, любил. «Я впервые о чем-то мечтаю», – сказал он мне, и я этому не поверила – ну или решила, что Ориона так научили. Но если это было правдой, я не знала, как сложить вместе две половины его жизни – ту, что принадлежала анклаву, и ту, что принадлежала мне. В головоломке отсутствовал какой-то важный фрагмент, и я разглядывала комнату, словно все еще могла спасти Ориона, если бы только выяснила как.
– Эль, – позвал Балтазар, и я выглянула в коридор.
Он стоял на пороге гостиной. Я закрыла дверь в комнату Ориона и зашагала обратно. Это было нелегко – мои шаги замедлялись, путь удлинялся, словно я вновь оказалась в растягивающихся коридорах Шоломанчи. Короткий коридор в маленькой квартире я не могла растянуть надолго, однако постаралась по мере сил; мне очень не хотелось идти, и я даже не понимала почему, пока не вошла в гостиную, где мама Ориона беседовала с моими подругами. Она повернулась – и я сразу поняла, в чем дело.
Офелия была малефицером.
Глава 8
Логово малефицера
Уменя всегда был исключительный нюх на малефицеров. Я знала, что Джек – пожиратель чужой маны, что под ногтями у него запеклась человеческая кровь, хотя все остальные думали, что он отличный парень, дружелюбный и великодушный по меркам Шоломанчи. Я знала, что Лю балуется малией – гораздо сдержанней, чем Джек, – тогда как все остальные считали ее немного замкнутой и застенчивой.
Когда впервые связываешься с малией, побочные эффекты возникают сразу – почерневшие ногти, молочно-белые глаза, неприятное липкое ощущение, и все такое; мама называет их симптомами поврежденной анимы – это условное определение, которым мы пользуемся для обозначения того, что позволяет нам, в отличие от заурядов, собирать и использовать ману. Научной ценности у этого термина не больше, чем у «эфира», «четырех элементов» и «гуморов» – множество магов шли в медицину и нейробиологию, надеясь выяснить, что же такое анима, но никому так и не удалось. И все же хочется иметь какое-то название, поэтому эту штуку называют анимой.
Мы хорошо знаем одно: чем чаще пользуешься малией, тем больше вреда причиняешь аниме и тем труднее собирать и удерживать ману своими силами. Иногда люди, пострадавшие таким образом, приезжают в коммуну и просят помощи у мамы. Они ждут, что она подлатает их, наложив на душу очищающее заклинание, и отправит восвояси. Вместо этого мама предлагает им провести в лесу столько времени, сколько нужно – несколько месяцев или несколько лет, – отрабатывая свой долг вместе с ней. По большей части пациенты отказываются и уезжают, но некоторые остаются.
Но если ты становишься малефицером, полностью отказываешься от самостоятельного сбора маны и переключаешься на использование малии, путь перед тобой расчищается. Серьезные малефицеры не беспокоятся ни о том, что людям в их присутствии становится не по себе, ни о других наружных признаках – по крайней мере до того дня, далеко в будущем, когда они пересекут финишную черту и маска наконец спадет. Физический вред, который человек причинил себе, моментально проявится, и малефицер приобретет окончательный облик – дряхлого колдуна или жуткой ведьмы, толкущих в сказках чужие кости в ступке. Это загадка, и ответ на нее не знает никто. Они выглядят сообразно человеческим представлениям о злом колдовстве – или, наоборот, сказки рассказываются потому, что на финальной стадии малефицеры, отчаявшись, начинают охотиться даже на заурядов? Им ведь приходится все больше трудиться и прибегать к очень странным средствам, чтобы извлечь из беспомощных жертв достаточно малии и удержаться от полного распада.
Офелия, конечно, далеко не достигла финальной стадии. Как ни странно, она не отличалась особой красотой, свойственной большинству малефицеров вплоть до самого конца. Передо мной стояла обыкновенная ухоженная женщина средних лет, почти без макияжа, с хорошей фигурой (она явно не пренебрегала спортом и правильно питалась), с гладкими, коротко подстриженными каштановыми волосами и ясными серыми глазами, до жути похожими на глаза Ориона. Одета стильно, но заурядно. Точнее, так выглядела женщина, на которую Офелия решила походить. Жители коммуны насмешливо фыркали, когда такие особы приезжали на занятия йогой; к счастью, в кои-то веки фыркала не я одна. Но мама всегда говорила, что важно заботиться о себе, каким бы образом ты это ни делала.
Офелия просто носила этот облик как маску. Превосходный камуфляж. Аадхья, Хлоя и даже Лизель улыбались, очарованные хозяйкой дома, пока не увидели мое лицо. Аадхья тут же сунула руку в карман – наверное, там лежал какой-то защитный артефакт, – а Лизель отступила на шаг, приготовившись бросить оборонительное заклинание из-за щита. На лице бедной Хлои выступил почти комический ужас.
Офелия тоже улыбалась, пока не обернулась ко мне. И тогда она сказала бодрым тоном:
– Что ж, значит, тем проще. – Она убрала улыбку, как убирают дождевик, когда выглядывает солнце. – Ты, кажется, испугалась. Хочешь, пойдем туда, где людей больше?
С каждой секундой я все отчаянней желала убраться как можно дальше. Офелия не походила на Джека. Джек был маленьким жалким паразитом, который просто пытался прогрызть себе путь к спасению. А она была столпом тьмы в ясном небе, предвещающим ядерный взрыв, и за ней стояла вся мощь нью-йоркского анклава. Я всю жизнь старалась не стать такой, как она, и не представляла, как можно с ней бороться. Я ужасно нуждалась в мане; если бы в ту минуту Элфи вновь предложил мне доступ к лондонскому хранилищу и взамен пришлось бы всю жизнь терпеть, что он за мной таскается, я бы согласилась, я бы немедленно сказала: «Да, пожалуйста, поскорей».
Все это Офелия произнесла тоном слегка утомленной учительницы начальной школы – она не дрогнув предположила, что либо я могу уничтожить нью-йоркский анклав, либо она может убить меня. Даже чаем нас угостили в типично американской манере, как бы удивляясь, что гости могут предпочитать чай, но так и быть – ведь того требует вежливость. Как ни странно, я немного успокоилась. Впрочем, не настолько, чтобы сесть и выпить чашечку, забыв о том, что передо мной тварь пострашнее чреворота.
– Это вы уничтожаете анклавы? – выпалила я на грани паники.
Офелия склонила голову набок:
– Ты серьезно?
Я молча смотрела на нее.
– Нет, не я, – ответила она. В ее голосе не было ни негодования, ни даже особой настойчивости – она словно и не пыталась меня убедить. Она просто констатировала факт, и я тут же почувствовала себя полной дурой: что толку было у нее спрашивать? Если анклавы истребляла Офелия и если она не желала, чтобы кто-то об этом знал, она бы просто солгала без всякого смущения. Более того, если бы Офелия признала, что виновата она, это тоже по тем или иным причинам могло оказаться ложью. Никаких сведений я бы у нее не выудила – она просто производила словесный шум из вежливости.
А что, если именно она разносила анклавы? Я бы точно не удивилась. Офелия, не моргнув и глазом, стерла бы лондонский анклав с лица земли просто ради того, чтобы никто не заподозрил ньюйоркцев, когда она отправилась громить Пекин. И что? Я бы во всеуслышание объявила, что положу конец ее злобным планам? Если бы Офелия решила, что настроена серьезно, она бы, разумеется, сразу на меня набросилась – а я стояла в самом сердце ее анклава, в ее собственном доме, в окружении тех, кто был мне небезразличен и тоже мог оказаться под огнем. Черт побери, в число этих людей вошла и Лизель (хороший урок: не ложись в постель с тем, к кому не намерена привязываться). Я понятия не имела, как выбраться отсюда, если Офелия пожелает нас задержать, и уж тем более не знала, как это сделать, не став такой же, как она, или хуже.
Она подождала, пока до меня дойдет – по сути, заставив меня побороть собственную панику, – и сказала:
– Балтазар говорит, что ты хотела бы вернуться в Шоломанчу.
Я этого действительно хотела, но не собиралась ничего принимать от Офелии.
– Я сама справлюсь, – заявила я. – Все, до свидания.
Она чуть слышно вздохнула:
– Вряд ли вы справитесь. Времени у вас в обрез, и маны ты больше нигде не получишь.
Я собиралась сказать, что не возьму ни капли того, что она называет маной, но тут вмешалась Лизель.
– Почему у нас времени в обрез? – спросила она, и я вовремя закрыла рот: это был важный вопрос.
Офелия подошла к ближайшей кушетке и села; она протянула руку – и на маленьком столике оказался стакан с водой, такой холодной, что на стенках выступил конденсат.
– Поддержание Шоломанчи стоит примерно пятьдесят лилимов в день. На одного человека.
Эта цифра казалась нелепой. Одиночки не измеряют ману, для этого она слишком текуча. Тридцати отжиманий, благодаря которым ты сегодня создала щит, завтра не хватит, чтобы зажечь свечку. Ты просто собираешь сколько можешь, и тебе либо хватает маны, либо нет, когда нужно наложить заклинание. Но на уровне крупного анклава можно и впрямь приняться за подсчеты типа «две тысячи волшебников работают на тебя день за днем». Можно расписывать бюджет и строить планы. С этой точки зрения, пятьдесят лилимов приблизительно равны количеству маны, которое нанятый маг имеет право забрать домой в течение года – примерно вдвое больше, чем то количество, которое он сумел бы собрать своими силами, работая вне анклава. Иными словами, Офелия имела в виду невероятный объем, целые озера маны, которые каждый день вливались в школу.
– Твой план сработал, – продолжала Офелия. – Нам сообщают, что уровень злыдней резко сократился с прошлой недели, то есть с момента выпуска. Тот, кто вылез в Токио, появился лишь сегодня утром, а значит, мы имеем сокращение на девяносто два процента по сравнению с неделей перед выпуском. Учитывая недавние нападения на анклавы, многие хотят забросить школу и приберечь ману для себя. Пятнадцать небольших анклавов уже отказались внести свой ежемесячный вклад, – она разочарованно покачала головой. – К счастью, крупные анклавы так легко не отступят. Все, кому принадлежит больше пяти мест, подписали долговременный контракт. Они не могут прервать поступление маны – только если Управляющий совет закроет школу. Но сейчас положение вещей таково, что на следующей неделе снабжение школы сократится наполовину…
Она могла не продолжать: если Шоломанча каждый день нуждалась в море маны, чтобы существовать, в одиночку я не сумела бы собрать необходимое количество, чтобы проникнуть внутрь. И я бы не смогла, потерпев поражение, вернуться к Офелии и попросить ее о помощи. Раз все остальные отказались поддерживать школу, даже нью-йоркский анклав не дал бы мне столько маны, сколько нужно, чтобы вновь открыть вход.
Но это не значило, что все потеряно. Если мана и вера удерживали разные места от окончательного исчезновения в пустоте, значит, отдельные фрагменты Шоломанчи продержатся еще несколько лет, а то и десятилетий. Терпение проникнет в один из этих уголков и будет сидеть там до упора, медленно переваривая добычу.
– Я пытаюсь собрать команду, чтобы зайти внутрь самой, – продолжала Офелия. – Это трудно, и на настоящем этапе я уже откровенно предлагаю людям места в анклаве. Поэтому, честно говоря, я не хочу с тобой бороться. Я хочу, чтобы ты сделала именно то, что сама хочешь.
– Почему? – спросила я.
Если бы ей хватило наглости сказать, что это ради Ориона, что она его любит и хочет спасти от мук… Но нет. Офелия слегка склонила голову набок, как ясноглазый хищник, изучающий потенциальную жертву.
– Какая разница? – спросила она, и это значило «Ты хочешь, чтобы я снова соврала?».
У меня перехватило горло. Я действительно хотела услышать, что это ради Ориона.
Я могла бы сказать: «Нет, спасибо, дайте мне то, в чем я нуждаюсь, и я уйду» – просто чтобы унести ноги и не видеть больше перед собой живое напоминание о том, что Орион рос на отравленной почве. Мне хотелось уйти и сделать что-нибудь простое и понятное, например проложить себе путь сквозь орду злыдней и убить самого большого в мире чреворота. Но это было невозможно.
– Разница есть, – сказала я. – Я не хочу, чтоб вы вернули Шоломанчу и выпустили всех тварей обратно в мир, чтобы ваш анклав мог сохранить власть, которую символизирует школа.
Она фыркнула, будто я сказала что-то смешное:
– Власть? Да школа только высасывает ману. Мы вкладываем вдвое больше, чем должны по справедливости, мы покрываем весь дефицит. Но тем не менее это капитальная инфраструктура и единственное долговременное решение, которым мы располагаем. Твой вариант временный. Через шестьдесят лет мы снова вернемся к семидесятипятипроцентной детской смертности, и тогда придется строить новую Шоломанчу. Я не хочу рушить ту, что есть. По крайней мере, мы можем ее поддерживать, пока она нам не понадобится. Я предпочла бы найти способ ею пользоваться, чтобы повторять твой прием регулярно, но, судя по тому, что мы слышали… – она кивнула Хлое, – это не так просто.
– Подождите, – резко сказала Лизель. – Почему так скоро? Мы подсчитали, что пройдет больше ста лет, прежде чем смертность достигнет пятидесяти процентов. Потому-то мы и решили, что оно того стоит – пожертвовать школой…
– Полагаю, когда вы занимались подсчетами, то предположили, что злыдни размножаются с равномерной скоростью, – спокойно произнесла Офелия. – Это не так. Чем больше в мире волшебников – а вы только что спасли целую толпу, – тем больше будет злыдней.
– Почему выживание волшебников означает рост числа злыдней?! – воскликнула я. – Мы же будем убивать тварей!
Она взглянула на меня не то чтобы с сожалением – ей в принципе недоставало жалости, чтобы сымитировать это чувство:
– Производить мы будем больше, чем убивать. Ты думала, это все тайные козни безумных малефицеров или ошибки в экспериментах? Да любая нечестность порождает злыдней. Наверное, ты никогда не пользовалась маной, которую не производила сама. Любое использование малии порождает поколение злыдней. Забыла? Первая страница любого учебника, справочник для новичка, контракт, который ты подписала при поступлении в школу…
Действительно, я забыла, потому что никто никогда не обращал на это внимания. В школе не пользовались малией главным образом потому, что было мало возможностей ее раздобыть. Вне школы почти все жульничают хотя бы по мелочи – крадут жизненную силу у насекомых, иссушают кустик или клочок травы, даже не сознавая вред, который причиняют. Мама мне этого не позволяла – но большинство родителей и сами этим не брезгуют.
Офелия кивнула:
– Когда кому-то нужно чуть больше маны, чем у него есть, и он где-то ее крадет. Вроде бы ничего серьезного, но в итоге возникает негативный поток. Когда он становится достаточно большим, рядом появляется злыдень. Это не секрет. И все равно люди не могут удержаться, – она пафосно воздела руки к небесам.
– Вы шутите? – спросила я в порыве ярости: Офелия упрекала других, в том числе детей, которые в отчаянии наскребали крохи малии!
Офелия помедлила:
– Как ты думаешь, почему я это сделала?
– Сделали что? – прорычала я. – Стали малефицером? Наверное, потому, что хотели занять место Госпожи. По-вашему, вы лучше какого-нибудь несчастного ребенка, который слегка жульничает, чтобы дотянуть до совершеннолетия?
Краем глаза я заметила, что Хлоя непроизвольно отодвинулась – она испугалась еще до того, как я открыто обвинила самую могущественную волшебницу анклава в том, что она настоящая злая ведьма. У Аадхьи был мрачный вид. Лизель ненавязчиво оттеснила обеих в дальний конец комнаты, ближе к Балтазару, вероятно предположив, что, если дойдет до швыряния заклинаний, лучше не стоять на линии огня.
Сам Балтазар, очевидно, ничуть не удивился – он просто смотрел на нас обеих (главным образом на меня) с печалью и тревогой: увы, я заметила, что его жена чудовище, страшно жаль, что я так огорчилась.
– Знаешь, Эль, я готова предположить, что у половины злыдней на свете не наберется маны, которую честно собирает последний школьник, – сказала Офелия тоном взрослого, который устал от глупой детской истерики. – Кто-то заставил другого сделать за него домашнее задание или украл немножко маны у лучшего друга, который заснул за столом в библиотеке… даже если потом они все передали ману тебе, для мироздания нет никакой разницы. Разница есть только для тебя.
Это был прекрасно рассчитанный удар. Разумеется, Офелия говорила правду, и я это знала, и все ответы были неправильными: я не знала наверняка, я сама не прикасалась к малии, я сделала что-то хорошее, чтобы оправдать ее использование, лучше бы она на себя посмотрела… Офелия безрадостно улыбнулась, и в комнате словно похолодало.
– Я делала это не ради власти. Я из Нью-Йорка. Здесь повсюду мана. Все, с кем я работаю в лаборатории, добровольно позволяют мне брать у себя ману и получают в уплату вдвое больше.
Я в ужасе смотрела на нее, живо представляя себе кучку бедных отчаявшихся неудачников, которые разрешают малефицеру себя осушать, искренне надеясь, что именно сегодня Офелия не переступит черту и не высосет их досуха.
– Значит, вы намеренно отвергли аниму? Слишком неудобно? Упреки совести мешают?
– Анима и совесть не имеют друг к другу никакого отношения, – заявила она, и я ей не поверила. – У малефицера, который сознательно начинает убивать людей, совести нет в принципе. Но маги-психопаты, вместе взятые, – это еще не проблема. Проблема в том, что мошенничают все. И злыдней становится больше, и наши дети гибнут, и все продолжают мошенничать, потому что это как бы несвязанные вещи. Можно прожить всю жизнь, ни разу не сжульничав – как ты, – но твоего ребенка, скорее всего, съедят, а кто-то тем временем жульничает каждый день, и его ребенок выживает. Анклавы – единственное решение, к которому мы пришли.
– Анклавы, которые вы построили с помощью малии, – сказала я.
Малии, которую я ощущала до сих пор, – неприятное легкое колыхание под ногами по-прежнему продолжалось.
Офелия даже не стала отрицать.
– Вопрос в количестве, – сказала она. – На первый взгляд нужно очень много малии, чтобы выстроить анклав и поддерживать его, но все-таки меньше, чем если те же самые волшебники будут потихоньку жульничать, пытаясь выжить. В анклаве по большей части маги не жульничают, потому что нет необходимости. Но анклавы… – она помедлила, глядя на меня, и губы у нее слегка дернулись. – У анклавов своя уникальная цена. Волшебники в анклаве не жульничают, но и делиться не желают. Из-за каждого нового места, которое мы добавляем, из-за каждого нового сотрудника, которого мы нанимаем, идет грызня, потому что никто не хочет отдать ни сантиметра собственного пространства. И каждый год все больше народу выживает, и ситуация усугубляется. Нам нужно что-то другое.
– Иными словами, вы ищете более эффективные способы применения малии? – спросила я, чувствуя подступающую дурноту.
Мне не верилось, что она говорила искренне, но в словах Офелии было что-то чудовищно убедительное. Ньюйоркцы действительно не нуждались в малии. Она намеренно избавилась от собственной анимы, может быть, для какой-нибудь крупной махинации, а может быть – просто чтобы иметь дело с малией, не опасаясь пострадать. И конечно, она дозировала использование малии так же тщательно, как Лю, не беря больше необходимого и отказываясь от всех дополнительных преимуществ. Неудивительно, что она не походила на малефицера.
Офелия, образно говоря, превратила себя в Шоломанчу. Школа не беспокоилась – и не могла беспокоиться – о нас по отдельности. Ее интересовала только арифметика, поэтому она безжалостно проводила учеников через жестокий процесс отбора, стараясь изо всех сил. Впрочем, Офелия даже не верила в ту дурацкую ложь, которую внушили школе, – безумное стремление, эффективно внедренное в школьную сталь и медь и заставившее Шоломанчу цепляться за шанс, который предоставили ей мы с Орионом: защитить всех магически одаренных детей на свете. Офелия к этому не стремилась. Она прекрасно понимала, что некоторые умрут.
Офелия вздохнула, отставила стакан с холодной чистой водой и поднялась; все мое тело напряглось при ее приближении, однако она остановилась на расстоянии вытянутой руки и взглянула мне в лицо:
– Эль, ты очень славная девушка. – Впервые в жизни кто-то произнес это искренне, тем более из сильной позиции. – Я рада, что Орион встретил тебя. Ты не поверишь, но я его люблю, я всегда хотела, чтобы он был счастлив. Если бы я могла сделать сына счастливым… я бы сделала. – Лицо Офелии, скорее озадаченное, чем печальное, странно дрогнуло, словно она сама себе не верила. – Это часть той же проблемы, конечно. Мы все жадные, но дети как будто оправдывают любое зло. Ведь нужно дать им лучшее, даже если то, что ты дашь своему ребенку, придется вырвать изо рта у чужого. – И она протянула мне маленькую плоскую коробочку размером с карманное зеркальце – мгновение назад у нее в руках ничего не было. На крышке был герб анклава – ворота и звезда за ними. – Я не могу заставить тебя вернуться в Шоломанчу. Но я могу дать тебе ману и возможность. Никто другой туда не пойдет. Решать тебе.
Я прекрасно знала, чт должна сделать. Швырнуть ей коробочку, убежать, отказаться от этой идеи. Но я не могла. Я не могла вырвать Ориона у Терпения, не могла отнять его у Офелии. Я не могла переписать всю его жизнь, похитить Ориона в колыбели и увезти за океан, к маме, ну или просто к какому-нибудь приличному человеку. Я даже не могла взять обратно все грубости и гадости, которые наговорила ему. Я бы охотно это сделала; память о каждом сказанном слове жгла мне душу. Орион полюбил меня, в первую очередь потому, что я не пыталась перед ним заискивать, однако я могла просто быть вежливой, ничего от него не требуя, и наверняка это бы тоже не помешало. Но было поздно. Единственное, чем я теперь могла помочь Ориону, – убить его, а заодно всех тех, кто оказался в ловушке. Я должна была это сделать. Сделать то единственное, что умела.
Ужасно, но я почти радовалась, что он не выбрался. Все равно Орион не приехал бы ко мне. Офелия удержала бы сына – не любовью, не напоминаниями о верности, не призывами к совести. Она прибегла бы ко всем необходимым средствам – к чарам, ошейнику, чему угодно. Он и был, в конце концов, другим, более эффективным решением проблемы. Великолепная машина, истребитель злыдней, который вливал силу в хранилище анклава. Я не верила Офелии. Не верила, что она действительно хотела сделать Ориона счастливым. Да, возможно, она жалела, что ей не удалось сделать сына счастливым при помощи игрушек, послушных друзей, ярких карточек. Но если бы выбирать пришлось между счастьем и пользой, вряд ли Офелия выбрала бы счастье Ориона.
Иначе она вообще не стала бы заводить ребенка. Убийца чудовищ, который бросается на защиту любого незнакомца; который к тому же просто хороший мальчик, который хочет понравиться маме и папе и вежливо ведет себя с окружающими, даже когда те откровенно его используют… Я не сомневалась, что родители и анклав выдрессировали Ориона, приучив вести себя именно так, но Офелию такие вещи явно не волновали. В конце концов, это все равно был Орион. Как моя бесконечно добрая мама получила непонятно за какие грехи дочку – мрачную и злобную черную колдунью, так и Офелия получила бескорыстного благородного героя, который в жизни не сделал ни одного заранее рассчитанного шага и спасал всех без разбора, без малейших размышлений о том, в какую сторону качнутся чаши весов. Он был добр даже к девушке, которая чуть не оторвала ему голову за то, что он посмел ее спасти.
Если бы он выбрался из школы, но не приехал в Уэльс… я бы в своей эгоистичной, тщательно лелеемой гордыне сбросила его со счетов, сказав себе, что мне все равно. Я бы притворилась, что ни о чем не жалею. Я бы оставила Ориона Офелии и анклаву. Он мог не ждать, что я приеду и спасу его.
Наверное, он в какой-то мере понимал, к чему вернется – если вернется. Офелия, несомненно, хорошо притворялась перед ним, и Орион вряд ли отличил бы малефицера от нормального человека. С другой стороны, он прожил с матерью всю жизнь. Что, если он все-таки догадался? Он сказал: мне нигде не было так хорошо, как в Шоломанче. И это могло быть правдой. Я с болью подумала, что в решающую минуту Орион, возможно, предпочел не возвращаться домой. Он предпочел напоследок пожертвовать собой и повернулся, чтобы сразиться с непобедимым чудовищем, чтобы не возвращаться домой к другому чудовищу, с которым бороться не мог. Я не знала, так ли это, но… почему нет? Хоть какой-то ответ на вопрос, который я не позволяла себе задать: почему Орион не ушел?
Но я не задавала этот вопрос отчасти потому, что он был бессмыслен. Не важно почему. Уже не важно. Я не вытащила Ориона. Я не могла спасти его теперь. Но я могла вернуться и оказать ему последнюю услугу. А потом… решить, нужно ли вернуться в нью-йоркский анклав и бросить вызов Офелии. Я была почти наполовину уверена, что это она уничтожала анклавы. Если она хотела заставить анклавы делиться, то запугать всех загадочным всеядным малефицером, которыйнападает без предупреждения, – превосходная стратегия. Имела ли я моральное право ее убить? Что, если Офелия повинна в крушении бангкокского анклава и Сальты, в смерти всех, кто погиб в Лондоне и Пекине? Даже если я в этом сомневалась, рано или поздно Офелия непременно совершит нечто ужасное.
Я буквально видела, как мама кладет мне руку на лоб, чтобы прогнать все эти мысли. Но мамы рядом не было, и я даже не могла ей позвонить: она бы сказала то, что я и так знаю – что ничего у Офелии брать не надо. И я не хотела это слышать именно потому, что мама права. Но я по-прежнему сжимала в руке коробочку – единственный шанс оказать Ориону последнюю жалкую услугу.
Офелия немного подождала – наверное, чтобы убедиться, что я не запущу коробочкой ей в лицо и не выброшу подарок в окно. Когда я так ничего и не предприняла, она решила, что я согласна оставить коробочку себе. И не ошиблась. Вежливо кивнув нам всем, она подошла к Балтазару, поцеловала его в щеку – точь-в-точь обычная любящая супруга – и сказала:
– Меня ждет совет. – И вышла, не сказав больше ни слова и не обернувшись.
Балтазар проводил нас – он даже предложил нам воспользоваться одним из порталов.
– Нет, – отказалась я, даже не удосужившись выяснить, куда этот портал ведет. Я хотела убраться отсюда поскорее, и если в ближайшем будущем меня ожидал тридцатичасовой межконтинентальный перелет – значит такова судьба.
Хлоя тащилась за нами, бросая на меня тревожные взгляды. Наверное, она хотела задать мне много вопросов о своей будущей Госпоже. Но такой возможности ей не представилось. Они проводили нас до выхода, и на пороге Балтазар сказал:
– Вскоре периметр закроют. Эль… спасибо, что приехала. Я очень рад с тобой познакомиться. – Он помедлил и добавил: – Я понимаю, все это очень странно…
Я повернулась и вышла, не собираясь слушать, что Офелия хотела лучшего, что он охотно готов открыть мне ее крайне важные, необыкновенные планы, касающиеся всего мира… Я не сомневалась, что Балтазар тоже говорил абсолютно искренне. Наверняка он верил всей душой – он сам состоял в анклаве и пользовался влиянием. Он женился на Офелии и поддерживал ее замыслы не потому, что страстно желал получить место.
Лизель и Аадхья не отставая шли за мной, и это было хорошо, потому что я не замедляла шаг, хотя понятия не имела, куда выведет грязная, вонючая станция метро, которая заняла место мраморных залов украденных анклавов. Я просто шла по указателям, пока не увидела солнечный свет. Когда мы, моргая, наконец вышли из недр земли, Аадхья устремилась к ближайшей удобной точке – это было даже не кафе, а крошечный киоск с мороженым, вокруг которого на тротуаре стояло несколько шатких металлических стульев.
– Никуда ее не отпускай, – велела она Лизель.
Я что, нуждалась в няньке?
– Давай быстрей, – резко сказала Лизель.
Аадхья пошла забрать машину с парковки. Еще один плюс магии – возможность без проблем припарковаться неподалеку от метро. Едва мы сели в машину, Аадхья без единого слова тронулась с места. Словно по какому-то инстинктивному невысказанному уговору мы все молчали, пока не миновали туннель и не оказались в Нью-Джерси, как будто было необходимо, чтобы от чудовища нас отделила текучая вода. Но едва мы выехали из туннеля, Лизель спросила:
– Она малефицер?
И в то же мгновение Аадхья сказала:
– Слушай, ну и фигня.
– Да, – ответила я обеим сразу.
– Думаешь, они… знают, – к концу фразы Аадхья превратила вопрос в утверждение.
Конечно. «Они» – то есть все, кто имел вес: остальные члены нью-йоркского совета, старшие волшебники анклава. Конечно, для них это была фича, а не баг. Темная колдунья с фантастическим самообладанием, способная на все и готовая сделать худшее – разумеется, любой анклав ухватился бы за нее обеими руками. В конце концов, такова была моя собственная стратегия по завоеванию места в анклаве – превосходная стратегия; правда, я оказалась не готова ее воплотить. Неудивительно, что Офелия была первой кандидаткой в будущие Госпожи. Вполне вероятно, что она сама решила не торопиться.
Я сжимала ее коробочку в кулаке – но не из опасения: скорее, я хотела убедиться, что она никуда не денется. Остаток пути я провела неотрывно глядя на нее, пока Аадхья не остановилась возле здания, на первый взгляд напоминающего клуб или ресторан, – большой дом из розового кирпича, похожий на кошмарный лондонский особняк, только не заброшенный. Вокруг росли потрясающие цветы – казалось, благоухал весь сад. Аадхья оставила машину на дорожке и повела нас к двери. Я осторожно спросила:
– Ты тут живешь? – Я отчасти ожидала, что она рассмеется, но Аадхья ответила:
– Да. Прости, я бросаю тебя на растерзание волкам.
И открыла дверь.
«Волки», то есть ее родные, действительно набросились на нас как на добычу. Мама Аадхьи подбежала ко мне, двумя руками ухватила за щеки, расцеловала и некоторое время держала так, улыбаясь до ушей и со слезами на глазах.
– Аадхья нам все про тебя рассказала, – объяснила она хрипло.
Я сглотнула.
Этот прием ничуть не походил на мой злополучный визит к папиным родственникам. Гигантский особняк, в котором жила Аадхья, был полон всех мыслимых удобств – стопроцентно заурядных. Так семья Аадхьи защищала последнего уцелевшего ребенка: всю магию спрятали в маленьких каморках наверху и в подвальной мастерской, а остальные комнаты открыли для друзей, которых Аадхья завела в обычной местной школе. Дом превратили в уютное место для детей-заурядов, чтобы злыдни даже приблизиться не могли.
Двери дома не закрылись даже после того, как Аадхья поступила в Шоломанчу. Когда все мы сидели вокруг бассейна на заднем дворе, попивая холодный чай и уплетая свежие лакомства, от которых я не могла оторваться, вдруг без предупреждения появилась соседка с целой корзинкой спелых помидоров; она заявила, что помидоры буквально заполонили у нее огород, с восторгом отметила, что Аадхья выросла за время, проведенное в пансионе, лучезарно улыбнулась Лизель и лишь немного поколебалась, взглянув на меня. Смутное выражение неловкости мелькнуло на ее лице, но женщина торопливо наклеила на него решительную улыбку, а потом неуклюже извинилась и ушла, когда ей предложили чаю.
Вероятно, родные Аадхьи испытывали то же ощущение, что и все, но не подавали виду. Они были магами, а я – не школьной подружкой, а союзницей Аадхьи. Мы вытащили друг друга из Шоломанчи. Для большинства из нас, неудачников, которых после выпуска не ждет никакой анклав, это самые важные отношения в жизни, не считая разве что брака, а иногда и важнее. Почти весь минувший год я пыталась убедить себя, что кто-то действительно пожелал быть моим союзником и другом, а не просто использовать меня – брезгливо и подозрительно, на расстоянии вытянутой руки. Я никогда не думала, каково это – поддерживать такого рода отношения после выхода из школы.
Меня встретили с радостью.
Так что все-таки это походило на мой визит к папиным родным – точнее, первые блаженные мгновения этого визита, которые много лет не давали мне покоя. Теплое золотое видение – моя семья. Но на сей раз прекрасное ощущение не развеялось. И я не спешила уходить, хотя мне действительно пора было идти, раз я за все это взялась. После жгучей боли, которую причинили встреча с Офелией и взгляд на жизнь Ориона, это напоминало прохладный бальзам.
Бабушки Аадхьи продолжали подносить восхитительное угощение. Между чаепитием и ужином не было перерыва – мы просто перешли из садовых кресел за большой стол под золотыми висячими лампами. Домой вернулся папа Аадхьи – на той неделе он работал в бостонском анклаве. Представляете, он сел в машину и приехал специально, чтобы поужинать с нами – и с собой он привез кузена из Калькутты, который учился в Бостоне на специалиста по автоматическим артефактам. Это был удивительно красивый молодой человек двадцати двух лет (мне дали понять, что он еще не помолвлен, посадили его рядом со мной, расспросили про мою маму и позвали в гости вместе с ней).
Аадхья драматически закатила глаза за спиной у матери и беззвучно проговорила «извини». Мне, впрочем, вовсе не казалось, что нас насильно сватают. Никто всерьез не ожидал, что мы с ним захотим встречаться – просто… мне показывали возможный путь и давали понять, что, если я захочу по нему пойти, возражений не будет. Я ждала совсем другого, поэтому не чувствовала досады. Калькуттский кузен улыбался и даже немного заигрывал – в другое время меня это бы крайне изумило или даже привело в восторг. Предложение Лизель тоже меня удивило, но у нее хотя бы был логичный мотив. Я не ожидала, что какой-то посторонний человек выразит желание познакомиться со мной без всякой очевидной причины.
При других обстоятельствах я бы смутилась, не поверив собственным глазам, потом начала бы неуклюже флиртовать в ответ, дала бы ему свой свежеполученный номер телефона, может быть, даже подумала бы, не выпить ли с ним кофе – самым банальным образом. Если бы только Орион был жив, и я могла бы твердо сказать, что пока не собираюсь объявлять свое сердце занятым, и что он тоже вправе пообщаться с другими людьми – ну, типа убедиться, что у нас не просто школьный роман. Вряд ли мне на самом деле пришлось бы говорить Ориону все эти благоразумные вещи. Я представляла себя с ним – или одну, без вариантов. И конечно, очень хорошо и приятно было воображать себя с кем-то – с кузеном Аадхьи или с каким-нибудь юношей, которого я еще даже не повстречала, но я могла мечтать, а Орион – нет, потому что Орион погиб.
Поэтому вместо милого обычного разговора я извинилась, пошла в ванную и заперлась, чтобы перевести дух и умыться; вытершись, я наконец достала из кармана коробочку Офелии и открыла крышку. Коробочка начала расти, пока не увеличилась раз в шесть. Внутри, на подстилке из черного бархата, лежал разделитель маны. Он напоминал карманные часы на ремешке, и на крышке был выгравирован герб анклава. Орион носил похожий разделитель, но мог только отдавать ману.
Рядом лежал кусочек плотной бумаги, и на нем были написаны координаты для навигатора, а внизу – «Синтра, Португалия».
Моя Прелесть с трудом вылезла из кармана – она до отвала налопалась жареного риса, и я надеялась, что у нее не случится несварения. Прыгнув на стол рядом с коробочкой, она положила лапку на разделитель, словно пытаясь его отодвинуть, посмотрела на меня ярко-зелеными глазами и тревожно пискнула. «Надеюсь, ты понимаешь, во что ввязываешься».
– Не я, а мы, – сказала я.
Она убрала лапку, с тоской посмотрела на меня, еще раз пискнула и вновь залезла в карман.
В другой карман, словно в качестве противовеса, я убрала записку и вышла попрощаться.
Глава 9
Синтра
Ясразу же столкнулась с возражениями.
– Во-первых, я с тобой, вовторых, мы летим утром, – заявила Аадхья, как только я отвела ее в сторонку. – У тебя такой вид, будто ты попала под бульдозер.
Читать бесплатно другие книги:
