Золотые анклавы Новик Наоми
Она поманила нас за собой на тропинку, двигаясь приплясывающим шагом меж камней. Лизель почти сразу же принялась ей подражать, и через какое-то время – мозг у меня работал с некоторым трудом – я поняла, что это действительно важно. Каждый раз, когда мы ставили ногу наземь, из-под земли вырывались искры разного цвета. Янси намеренно вызывала бледно-голубые искры. Понятия не имею, откуда она знала дорогу; я могла лишь по мере сил следовать ее примеру, что было нелегко, потому что примятая трава мгновенно распрямлялась. Мы с Лизель кое-как добивались нужного эффекта через два шага на третий.
Но даже у Янси иногда получалась темно-синяя или белая вспышка – видимо, правила были растяжимы. Пройдя до конца две тропинки, я убедилась, что мы куда-то направляемся, и не просто к центру лабиринта, но каким-то образом мимо него, в совершенно другое место. То же самое ощущение возникало, когда приходилось долгой дорогой идти на урок в Шоломанче, в знакомый класс, и никто не знал точно, сколько времени на это понадобится, но не сомневался, что нужная дверь окажется прямо за следующим поворотом, когда путь будет пройден. Янси предупредила:
– Так, мы на месте, смотрите, куда ступаете.
Я последовала за ней – и вышла за пределы мира.
Когда бродишь по огромному анклаву, выстроенному в пустоте, в заимствованном пространстве – не говоря уж о четырех годах в Шоломанче, которая была еще больше, – жалобы на нереальность могут показаться мелочными придирками. Однако в них есть доля правды. Янси сказала, что анклав превратил старый манеж для верховой езды в мемориальную лужайку. Когда мы сошли с нее, то оказались в затейливом павильоне; люди сидели за прохладительными напитками, наблюдая за всадниками, разъезжающими на зачарованных лошадях. За их спинами виднелся манеж – точнее, то место, где он находился. Это была не стопроцентная пустота – скорее я смотрела в пустоту сквозь прозрачную пленку, на которой напечатали тусклое черно-белое фото с изображением старого манежа; вдалеке еще более смутно виднелись конюшни, как будто художник сделал карандашом легкий набросок на черном фоне.
Сам по себе павильон едва мог сойти за нечто прочное. Мы шли по старым неровным доскам, и они казались деревянными, но издавали совсем не деревянный звук. Наши шаги звучали странно и приглушенно. Такого рода расхождение с реальностью – серьезное предостережение, знак, что ты находишься в пространстве, которое может вот-вот рассыпаться на части и вывалить тебя в пустоту, поэтому надо поскорей убираться. Я сразу же вспомнила тот случай в школе, когда агрессивно разуверилась в существовании одной из стен – тогда я была под действием наваждения, – и стены послушно начали распадаться.
Но Янси, казалось, это не особенно тревожило. Она удовлетворенно огляделась и даже похлопала ладонью по перилам.
– Ага, держишься ты отлично, – довольно произнесла она, обращаясь к манежу. – Весь анклав может рухнуть, но тебя он не утащит. Эта старая развалина переживет все остальное, – добавила она, оглянувшись на нас через плечо. – Знаете, здесь однажды побывала королева Елизавета.
– Ты, кажется, сказала, что манеж снесли сто лет назад, – напомнила я.
– Старая добрая королева Бесс, – уточнила Янси.
Все это походило на какой-то бред. Маги не приглашают заурядов в свои анклавы, потому что анклавы рухнут под тяжестью неверия. Даже когда у заурядов не было науки, услужливо объясняющей законы мироздания, они не верили в магию по-настоящему. Если ты веришь в магию, то не потащишь ведьму на костер – ты натравишь ее на своих врагов. Если окружающие не верят в магию, ведьме очень трудно выпутаться, когда ее тащат на костер и сжигают на глазах у толпы. Большинство ведьм, которые попались заурядам, так и не выпутались.
Но я не стала спорить с Янси. Лизель больно ткнула меня в плечо, и мой обалдевший мозг успел сообразить, что не следует внушать этому месту, будто его не существует.
Очевидно, Янси и ее приятели подлатали его как могли – они поощряли манеж оставаться на месте, чтобы и впредь можно было прятаться от рыщущих по Лондону злыдней, даже если приходилось по горло накачиваться всякой дрянью, чтобы это выдержать. Так они и делали. Если бы не зелье Янси, я бы скребла стены в отчаянной попытке выбраться.
Но павильон казался таким же прочным, как и все остальное вокруг, иными словами – не очень прочным. Я видела музыку ветра – не настоящие колокольчики, которые меня бы не смутили, но сам звук колокольчиков (простите, описать не возьмусь). Во рту был такой вкус, словно я забыла нечто очень важное, а кожу, как костюм арлекина, сплошь покрывали разноцветные пятна.
Манеж, во всяком случае, выглядел вполне правдоподобно – как и солнечное тепло, которое буквально ревело у меня в ушах. Я могла решить, что все это просто зелье, что как только эффект пройдет, я окажусь в нормальном, абсолютно реальном месте. И тогда я поверила в существование манежа – ровно настолько, чтобы выдержать пребывание в нем. И да, где-то в глубине души я прекрасно понимала, что он ненастоящий, но тот, кто выбрался из Шоломанчи, умеет удерживать вопль ужаса.
Это было кошмарно, но тем не менее я не удивлялась тому, что Янси и ее компания предпочли жить здесь. Почему волшебники живут в анклавах? Потому что в анклавах до их детей не доберутся злыдни, конечно, но еще одна причина заключается в том, что в анклаве проще колдовать. По сути, магия – это способ протащить все, что тебе нужно, мимо реальности, пока она смотрит в другую сторону. Гораздо проще это проделать, забравшись в укромный уголок в пустоте; но эти уголки открываются естественным образом, только если твоя семья на протяжении примерно десяти поколений упорно копошилась в одной точке, занимаясь магией. Так бывает не всегда.
Но можно потратить массу времени и сил и выстроить себе анклав – так пытались сделать родные моей подруги Лю в Сяне – или, что более вероятно, найти некий способ проникнуть в уже существующий. И тогда та же мана и то же время, которые необходимы, чтобы вырастить один-единственный огнецветок, вырастят тебе целый сад; его будут освещать массивные кварцевые лампы, которые по той же логике сделал какой-то мастер, и ты сможешь бродить по дорожкам под защитой заклинаний и наблюдать за полетом волшебных птиц, созданных каким-то алхимиком, и так далее. Все очень мило и чудесно. А еще ты ляжешь спать в огражденном со всех сторон алькове, и даже если тебе приходится ночевать на чердаке или в тесной комнатушке шестнадцатого века шириной с кровать, по крайней мере никто не сожрет тебя во сне.
Поэтому каждый волшебник – кроме очень странных исключений – хочет состоять в анклаве, и если ты не родился в нем и недостаточно умен, чтобы пробиться, единственный способ попасть в анклав – работать на него. Так живут большинство волшебников-одиночек. Выйди из Шоломанчи, выбери анклав, который нуждается в работнике с твоими способностями, заполни анкету, а потом до конца дней отдавай анклаву восемьдесят процентов своего труда, потому что двадцать процентов, которые остаются тебе, – это вдвое больше, чем то, чего ты добился бы своими силами.
Но, извините, на практике сделка не так уж хороша. Потому что злыдни тоже хотят пробраться в анклав. Им гораздо проще существовать в анклаве – потому что, как уже говорилось, там проще существовать любой магии – и в любом случае анклавы буквально ломятся от вкусной маны. На свете нет ни одного крупного анклава, который бы не окружали злыдни. Если ты работаешь в анклаве, но не имеешь права там жить – что ж, твои поездки домой не сравнятся с выпускным в Шоломанче, но все равно приятного будет мало. И так каждый день.
Большинство волшебников, работающих в лондонском анклаве, живут в часе езды от него или даже дальше. Для защиты они ездят вместе с заурядами, точно так же, как большинство детей магов-одиночек ходят в обыкновенные школы. Первый же месяц работы приносит внешнему сотруднику профессиональный держатель для щита, а половина заработка за каждый следующий месяц составляет ману для зарядки, и в конечном итоге, если ему везет, живет он гораздо лучше, чем жил бы своими силами, а если нет – немногим хуже. Если не повезет совсем – его сожрут по пути домой, когда он выйдет из автобуса, который опустеет раньше нужной остановки.
И все равно ты за это цепляешься, потому что перед носом подвешена морковка – место в анклаве, которое ждет того, кто верно прослужит лет тридцать. В некоторых новых анклавах срок сокращен до двадцати. Нью-Йорк, вероятно, требует сорока. Большинство выдыхаются на половине дистанции, получают единовременную выплату и перебираются в какое-нибудь тихое местечко, где злыдней мало. Как правило, несколько волшебников селятся вместе в глуши, сообща устраивают скромный магический круг и охраняют друг друга. Другие – назовем их реалистами – даже не пытаются схватить морковку: они просто работают в обмен на то, что их детям позволяют учиться в анклаве, а потом их отправляют в Шоломанчу.
Но есть и непрактичные люди, которые отрицают всю эту гротескную систему. Мы, одиночки, живем в захолустье – подальше от орд злыдней, окружающих крупные анклавы, и от других волшебников – отнюдь не случайно. Мы пытаемся скопить своими силами достаточно маны, чтобы установить более или менее прочный щит на ночь, и, как правило, нас съедают, когда в нашу глухомань забредает какой-нибудь опасный злыдень, на которого у одиночки не хватает маны.
Поэтому я прекрасно понимала, отчего Янси и ее компания отказались от участия в тараканьих бегах и предпочли готовить себе психоделические зелья и пробираться в пустое лондонское подполье, где можно просидеть лет двадцать, поплевывая на анклав. Выпить шампанского, перевернуть столы – и пошло оно все. Почему бы и нет? Шансы были не в их пользу – но они с самого начала были не в их пользу, и хотя бы перед уходом они могли поразвлечься. Там, вероятно, они творили удивительную магию, воплощая бредовые грезы; в половине случаев заклинания кого-нибудь убивали, и вообще все было крайне зыбко, но принадлежало им, покуда длилось.
Не понимала я одного: откуда у лондонцев столько места, чтобы эти бродяги в принципе могли туда пробраться. Мама говорила, что Янси и ее приятели пролезали в анклав, используя старые ходы; мне это казалось логичным, но я думала, что они прячутся в пустых комнатах или прикрепляют к существующим частям анклава временный пузырь пространства, которое они сами позаимствовали у реального мира. Много труда и много маны – и их все устраивало, а вот анклав возражал. Лондонцы снесли старый манеж, чтобы освободить место, а значит, вовсе не собирались дарить кому-то лишние кубические сантиметры. Магии анклава, наверное, приходилось дополнительно потрудиться, чтобы уладить конфликт – как в случае с машиной Элфи, она воровала кусок пространства у кого-нибудь из-под носа и в подходящий момент возвращала его на место.
Утечка маны наверняка была крупная. Элфи мог сколько угодно твердить, что у Янси зуб на членов анклава; лично мне казалось, что все наоборот. Я прекрасно представляла, как Мартел и прочие члены совета подсчитывают количество маны, которую высосали эти отвратительные типы, и скрипят зубами. Лондонцы не стали бы намеренно поддерживать призрачное место, в которое мог заползти кто попало; они бы тщательно его вычистили и отправили в пустоту.
Точно так же, как мы поступили с Шоломанчей.
Здесь я это излагаю последовательно, но в то время моему затуманенному мозгу понадобилось десять минут, чтобы справиться с замешательством. Янси молча подвела нас к центральной трибуне, задрапированной блестящей тканью, которая, очевидно, появилась совсем недавно и, по большей части, скрывала прозрачный мир снаружи. Ее компания нагромоздила вокруг нескольких низких столиков груды подушек, одеял и мягких ковриков, сплетенных из запаха свежесобранной клубники, стихов и золотисто-зеленого цвета – нет, это не я расчувствовалась, просто восприятие человека, одурманенного зельем Янси, видимо, проделывает с ним разные фокусы. Понятия не имею, как эти штуки выглядели бы в реальном мире. Возможно, их бы там вообще не существовало, они бы просто развалились, как только соприкоснулись с законами физики или хотя бы попались трезвому взгляду.
В этом невероятном логове было уже не нужно притворяться, что нет никакой пустоты, в которую мы вот-вот свалимся. Компания Янси все устроила очень хитро: занавески не полностью скрывали то, что находилось снаружи, вынуждая думать о том, чт там, и намекая, что там есть нечто, нуждающееся в маскировке; чтобы посмотреть, сделать усилие. Хотя подушки и коврики были не вполне настоящими, они тем не менее выполняли свою задачу – создавали комфорт. Представьте, что лежите на облаке и оно вас держит. Никакой логики в этом нет, и вы все прекрасно понимаете, но в то же время втайне верите, что чудо произойдет. А когда оно происходит, вы с восторгом ему отдаетесь.
Сектор трибун непосредственно вокруг нас был более прочным, и доски под слоями одеял и подушек в самом деле казались деревянными. Повсюду виднелись позолота, краска, резьба, а кое-где и руны. Несомненно, это была древняя и любимая часть анклава, где проводили праздники и церемонии в те годы, когда волшебники еще ездили на существах, похожих на лошадей, а не на автомобилях. Возможно, Янси придерживалась старой традиции; члены анклавов наверняка рассказывали своим детям про визиты королевских особ, а королева Бесс, по крайней мере, была правдоподобнее короля Артура. В это место влили достаточное количество веры и памяти, и даже когда анклав отказался от манежа, одна часть все-таки уцелела.
– Как вы сюда пробрались? – требовательно спросила я, когда мой мозг наконец добрел до этой точки.
Я знала, что небезопасно спрашивать напрямик, например «они же спихнули манеж в пустоту, как вы его вернули?». Но я решила, что уклончивый вопрос сойдет мне с рук.
Янси растянулась на груде подушек и, взяв серебряный кувшин, похожий на те, что я видела в саду (наверняка она его сперла), налила питье в изящный старомодный бокал для шампанского, сделанный из зеленого стекла. Жидкость забурлила, запузырилась и замерла, превратившись в розовую пену.
– Дай-ка ложечку, дорогая, – попросила она вместо ответа.
На столе рядом со мной стояло что-то вроде сахарницы, в которой торчал целый лес потускневших серебряных ложечек с тонкими ручками, похожими на веточки. Я протянула ложечку Янси, а она подала мне кувшин.
Когда я наклонила кувшин над своей чашкой – позолоченной, немного выцветшей, – то получила нечто похожее на крем-брюле; я проткнула поверхность ложечкой, и внизу оказался не заварной крем, а сине-фиолетовые язычки пламени вроде тех, что бывают, если поджечь бренди. Я осторожно сунула их в рот – чашка и ложка с дребезгом выпали у меня из рук, а я закрыла лицо ладонями, судорожно пытаясь вдохнуть и издавая громкие стоны.
Это был вкус летнего дождя пополам с тихим шипением; вкус свидания с Орионом в спортзале в последний день накануне выпуска, вкус глупых поцелуев в павильоне, когда с потолка вокруг сыпались амфисбены. Это был вкус всего, о чем я думала в ту страстную минуту – что лучше провести время с ним хотя бы раз, на тот случай если мы погибнем (впрочем, я предвкушала собственную гибель), что я буду чувствовать себя полной дурой, если откажусь от единственного подлинного удовольствия, которое могу получить в Шоломанче.
И даже сейчас я об этом не жалела, но глоток еще горел у меня в желудке – воспоминание, которому предстояло остаться со мной навсегда. Что было бы, если бы Орион не вытолкнул меня за ворота, если бы я не пообещала ему то, о чем он мечтал больше жизни? Если бы не сказала: «Да, ты можешь приехать ко мне в Уэльс» – не дала бы разрешение, которое имело смысл только в том случае, если бы я сама выжила и вернулась домой. Когда громадина-чреворот с ревом устремился к нам, Орион не стал рисковать тем, что живым выберется он один. И этот вкус я тоже почувствовала. Вкус Ориона, устремляющегося в пасть чреворота. Чреворота, которого я, вероятно, могла убить.
Янси и бровью не повела, пока я мучительно хныкала, закрыв лицо руками. Наверное, это была нормальная реакция. В ее компании обычно оказывались те, кому изрядно не повезло в жизни. Здесь не растили собственных детей – попадавших к Янси ребят бросали на произвол судьбы или изгоняли еще до того, как они успевали пробраться в анклав с черного хода.
Когда я, все еще дрожа, вынырнула на поверхность, Лизель без особого энтузиазма обозревала собственную кружку – массивную, глиняную, с вылепленным на ней осьминогом (его щупальца служили ручкой). Осьминог смотрел на нее оранжевым стеклянным глазом. Лизель взяла кувшин и наполнила кружку до краев, а затем сунула в рот ложечку зеленого, как абсент, желе, которое ей досталось, и закрыла глаза. Она не плакала, но сидела совершенно неподвижно, напрягшись, сжав губы, крепко обхватив руками стоящую на коленях кружку – сплошь твердые прямые линии, как будто она заперла в клетку собственные чувства. Наконец Лизель открыла глаза и со стуком поставила кружку на стол. Осьминог расплелся, забрался внутрь и принялся доедать желе.
Янси невесело улыбнулась нам и одним глотком допила содержимое своего бокала. Впрочем, ей оно вроде бы тоже не доставило удовольствия. Наверное, это была своего рода пошлина: манеж нуждался в мане, чтобы существовать, а лондонцы старались ему помешать, поэтому каждому гостю приходилось заплатить.
И это тоже было логично – все, кроме того, что оно до сих пор не свалилось в пустоту. Но Янси по-прежнему не принимала вопросов; она сказала Лизель бодрым безличным тоном человека, сидящего в кафе за одним столиком с незнакомцем, с которым незачем сходиться ближе:
– Значит, ты новенькая? Не повезло тебе. Едва пришла – и все чуть не развалилось.
– Не повезло бы, если бы анклав рухнул, – ответила Лизель сурово, словно поправляя однокашника, который сделал ошибку во время групповой презентации. – Лицо у нее по-прежнему оставалось неподвижным, и говорила она механически, хотя я слышала в ее голосе еле уловимые стальные нотки раздражения: «Почему я должна объяснять такие очевидные вещи?» Эти нотки взлетали в воздух и вились в нем кольцами, как в сказках, когда у заколдованных девушек изо рта начинают сыпаться жабы и насекомые. – Скоро в совете появятся вакансии, и сэру Ричарду понадобятся надежные союзники. Он не даст Элфи место немедленно, но может сделать меня секретарем. Я слишком молода, чтобы получить какую-либо должность раньше, чем минимум через пять лет…
Превосходный план, но тону Янси он вовсе не соответствовал. Лизель была ошеломлена, иначе она никогда бы не сказала все это вслух. Ну или сказала бы; полагаю, она с огромным облегчением отказалась от заученной вежливости, как только выпустилась с отличием.
Янси неопределенно откликнулась:
– Как мило. – Это, очевидно, значило: «Я вижу твою ошибку, дорогуша». – Кстати, как поживает мама, Эль? По-прежнему зарастает мхом в лесу?
Я была не готова к разговору и, честно говоря, всерьез задумывалась, не зарыдать ли снова, но тут включился автопилот.
– У нее все хорошо, – сказала я, и в том, что мне удалось выразиться связно, была чудовищная ложь; и про маму я тоже соврала – скорее она сейчас лежала ничком в грязи, вспоминая папу, сгинувшего в брюхе чреворота, и гадая, вернусь ли я домой.
– А что, опять какие-то проблем?
Вопрос повис в воздухе; я должна была что-то сказать, но, если честно, понятия не имела, чем именно мама помогала Янси.
– А, не беспокойся, – Янси махнула рукой, старательно исключая из разговора все полезные сведения. – Какая, однако, хорошая погода в последнее время.
С каждой репликой происходящее все больше и больше напоминало странный спектакль или нечто вроде ритуала – мы подражали тому, что должно было происходить здесь, что действительно здесь происходило раз за разом, когда члены анклава вежливо улыбались друг другу, пряча зубы, пока боролись за власть и за статус. Нужно было ответить Янси, подхватить реплику, но я словно выключилась. Я уловила основную идею: предполагалось, что я буду подыгрывать, невзирая на желание рыдать и вопить, и все это – чтобы собрать ману. Однако сил не хватало. Я просто сидела, как кукла.
Но Лизель поняла, в чем штука, и подхватила:
– Да, прекрасная погода.
И Янси предложила:
– Может, прогуляемся?
И я встала, и пошла за ними.
К счастью, я совсем перестала думать о том, что манеж наполовину висит в пустоте. Видимо, именно поэтому Янси и повела нас дальше. Она раздвинула тяжелые парчовые занавески, и мы, нырнув в щель вслед за ней, оказались на узкой бетонной дорожке, которая скрывалась в тесном кирпичном туннеле.
Пришлось идти вереницей. Тусклые лампы на потолке вспыхивали, только когда Янси оказывалась под ними, и гасли прямо у меня за спиной. Мы двигались в маленьком круге грязно-желтого света, делающем все похожим на старые фотографии – матовые, напечатанные на бумаге. Нас окружала непроглядная тьма, которой недалеко было до пустоты. Казалось, мы вызывали к жизни каждый фрагмент пространства лишь на время, чтобы миновать его – как вызываешь из пустоты текст, нужный для одной ссылки в школьном эссе, а потом бросаешь его обратно. Даже магия не убеждала меня до конца; это было все равно что лезть на небо, вынимая ступеньки из-под ног и переставляя их друг за другом: встанешь на одну, возьмешь ту, которую миновала, поставишь ее выше, и так далее – и земля остается все дальше позади… но это же просто глупо. И невероятно. Очень трудно было думать о туннеле как о пространстве, действительно существующем вокруг нас, и при обычных обстоятельствах я бы, вероятно, всерьез усомнилась – и оказалась бы в числе людей, которые так и не вернулись.
Но я не думала о том, что коридор находится в шаге от пустоты и с легкостью может оборваться. Я даже не пыталась об этом не думать. Думала я совсем о другом: надо же, он гораздо реальнее, чем должен быть, как он вообще существует, и хорошо бы Янси задержалась немножко, чтобы я могла вытрясти из нее все необходимые ответы – ответы, которых я хотела тем меньше, чем длинней казался коридор.
Лампы далеко впереди замигали, послышался звук капель, в лицо пахнуло затхлостью.
В темноте показался неразборчивый плакат, расплывшийся от сырости. Янси резко свернула, открыла дверь, которую я не заметила, и быстро, танцующим движением, вошла; как только мы с Лизель шагнули за порог, она закрыла дверь, развернулась, широко раскинув руки, чтобы мы ее не обгоняли, и стремительно пошла по очередному туннелю, короткому, узкому и темному, затем вверх по трем ступенькам, очень поспешно. Наверное, Янси не хотела, чтобы мы увидели, как у нас за спиной пропала дверь – и, вероятно, туннель тоже. Мы выбрались, не успев понять, где находимся, и болезненно морщась от флуоресцентного света, с неприятным гудением хлынувшего на нас; мы стояли в широком туннеле с потолком, похожим на форму для вафель, только из стальных полос. Это было старое бомбоубежище в метро.
Видимо, тут находился один из запасных входов на случай чрезвычайной ситуации, которые анклав открыл во время Второй мировой; очень благоразумно было с их стороны устроить вход, ведущий в глубокое подземное укрытие. Наверное, они тихонько прокопали этот маленький узкий туннель без ведома властей, а после войны вновь его закрыли. Здесь ощущалось что-то неуловимо мягкое, как в развалинах особняка, через которые нас провел Элфи. Анклав закрыл старый выход, чтобы не тратить силы на его охрану, но я бы могла поспорить, что лондонские маги купили или арендовали это здание и вобрали большую часть пространства. Наверняка оно стоило меньше, чем архитектурные излишества в престижных лондонских районах.
Но само по себе убежище оставалось реальным местом в реальном мире, и это невыразимо успокаивало. Тошнотворная дрожь под ногами прекратилась, и только теперь я поняла, как ужасно было все время ее ощущать. Вдоль всего туннеля тянулись койки и подписанные от руки ящики с необыкновенно скучным содержимым (старыми видеокассетами, планами очистных сооружений восьмидесятых годов, протоколами каких-то комитетов с длинными названиями). Я подошла к ближайшему ящику, коснулась пальцами холодного влажного металла, прижалась к нему щекой и сделала несколько жадных вдохов – ржавчина, сырость, плесень, пыль, гудрон, машинное масло, краска, грязь, коктейль подземных запахов. Когда стены и пол содрогнулись оттого, что где-то рядом прошел поезд – шумный, гремучий, тряский, – я испытала подлинное облегчение. Мой мозг впитывал чудесные, понятные, предсказуемые ощущения. Я бы с наслаждением распростерлась на грязном бетонном полу, может быть, даже лизнула бы его.
– На, возьми, – сказала Янси.
Я подняла голову. Лизель сидела на полу, прислонившись спиной к стене и закрыв глаза. Янси открывала пакет, в котором лежало маленькое тонкое печенье. Сунув в рот одну штучку, она протянула пакет мне. Печенье пахло лимоном и ванилью.
– Что это? – с подозрением спросила я.
– Просто печенье, – ответила Янси, усмехнувшись. – Бери. Мутить перестанет.
Лизель с трудом поднялась и пошла за печеньем. Оно было настоящее – самый обыкновенный сахар, мука, искусственные ароматизаторы, притворяющиеся натуральными. За считаные минуты мы съели все. Лучше, чем лизать ржавые ящики.
Янси наблюдала за тем, как мы уплетаем печенье. Я еще не дожевала, когда она беззаботно произнесла:
– Очень интересно. Обычно путь по туннелю занимает час, причем с людьми, которые знают дорогу. Может, расскажете, как вы это сделали?
Печенье оставило после себя легкое странное послевкусие. Я вышла из Шоломанчи, поэтому мой мозг заметил это и сразу классифицировал как нечто не смертельное – иными словами, пригодное для того, чтобы съесть с отчаяния; так я съела бы в школе черствый ломтик хлеба с одним-единственным пятнышком плесени, потемневшее яблочко или тарелку лапши, набранную с одного края кастрюли, в то время как на другом приютился ползун. Поэтому я не перестала есть, хотя и поняла, что в нем что-то было – ничего особенно мерзкого, просто тихий позыв, который, в лучшем случае, продлился бы пять минут: давай, расскажи тете Янси то, что она хочет знать.
Если ты знаешь, что тебя околдовали, действие чар от этого, как правило, не проходит, но Янси задала мне очень неудачный вопрос: он рассеял всепоглощающее физическое наслаждение от пребывания в реальном мире и заставил меня задуматься, почему же я, собственно, выбралась. Я не хотела задавать вопросы, но должна была их задать.
– Я это видела! – сказала я срывающимся голосом. – Лондонцы спихнули манеж в пустоту, но он никуда не делся. Почему?
Янси, улыбаясь, развела руками. Она даже не лгала, она просто говорила: извини, я не стану раскрывать тебе свои самые ценные секреты.
– Откуда я знаю? Он там, и для меня этого достаточно.
– А для меня нет, – прорычала я, шагнув к ней, и весь туннель озарился зеленым подводным светом; нас сжало в тисках холода.
Никакого определенного намерения у меня не было. Думала я только о неумолимом тошнотворном давлении чреворота, который пытался до меня добраться – вокруг был сплошной пульсирующий голод, который ничем не утолить. Он стремился раздавить меня, превратить в живую гниль и вечно питаться моими муками. Только это была не я, а Орион. Если Шоломанча не пропала, если она еще оставалась там, я должна в нее вернуться. Не для того, чтобы спасти Ориона – этот шанс я упустила. Я собиралась отыскать Терпение, посмотреть в глаза Ориона, глядящие на меня из этой ужасной, бесконечно давящей массы, услышать, как его рот зовет: «Пожалуйста, Эль, пожалуйста, помоги мне», и сказать ему, что он уже мертв. Потому что для человека, который угодил в брюхо чреворота, уже ничего сделать нельзя.
Янси отступила, и откровенно издевательская улыбка, предназначенная для четырехлетней девочки, которую она помнила по коммуне, сошла с ее лица. Эта девочка превратилась в молодую ведьму, явившуюся вместе с приятелями по анклаву, чтобы спросить у нее дорогу. Раньше меня это не раздражало. Янси в глаза смеялась над Господином лондонского анклава в присутствии его подданных; думаю, она посмеялась бы над кем угодно, кроме чреворота.
Но я не была «кем угодно». Чреворот бежал от меня в темноте, и кем бы ни был тот малефицер, который сокрушал анклавы направо и налево, он тоже прятался в страхе или пытался набраться сил, чтобы сразиться со мной, как будто получил весть о моем выходе из Шоломанчи еще до того, как я достигла ворот.
Янси могла насмехаться над сэром Ричардом, но она была неглупа. Она перестала улыбаться и подняла руки в оборонительной позиции, хотя ей бы это вряд ли помогло: я стояла на реальной земле, однако эта территория входила в лондонский анклав. Я отдала разделитель, но не нуждалась в нем. Разделитель позволял бесплатно дотянуться до хранилища, а я и так могла зачерпнуть из колеблющегося океана сколько нужно. Мне хватило бы сил опрокинуть вверх дном весь анклав и разнести на кусочки убежище.
Предпочитаю думать, что я бы этого не сделала… и в реальности я сделала нечто другое – схватила Янси за плечи и завопила: «Скажи, скажи, скажи!» Больше всего мне хотелось услышать, что они что-то предприняли – кто-то задолго до Янси, много лет назад принял меры, чтобы уберечь эти места от падения в пустоту, иначе бы они сгинули, – только, боюсь, я бы ей не поверила.
Но Лизель велела строгим, не допускающим возражений тоном:
– Перестань! – и обратилась к Янси: – Мы обрушили Шоломанчу в пустоту. Ты про это слышала?
Янси не сводила с меня глаз. На щеках у нее просвечивал сквозь кожу лилово-розовый румянец. Какая-то тайна всплывала на поверхность.
– На прошлой неделе я много чего слышала. Даже не знаю, чему верить.
– Вы не заметили, что злыдни сократились больше чем наполовину? – язвительно поинтересовалась Лизель.
Янси пожала плечами.
– Мы живем в норе под анклавом, и злыдней мы не видим, солнышко. Да, стало лучше. Но я все равно не была готова поверить, что Шоломанча покинула мир. До нас доносится много слухов и перешептываний, и среди них масса откровенного вранья. Мы не понимали, зачем Нью-Йорку и Лондону уничтожать школу. Но они этого и не делали, – негромко закончила она, по-прежнему глядя на меня. – Это сделала ты.
Лизель раздраженно нахмурилась. Я признавала, что в одиночку бы не справилась, однако я не благодарственную речь произносила, поэтому не собиралась поправлять Янси и делиться лаврами с Лизель. Я выжидающе смотрела на нее, и наконец Янси вздохнула:
– Мама, наверное, гордится тобой.
Я не могла ее ударить; если бы я дала волю жестокости, то, вероятно, спалила бы Янси дотла. Она увидела выражение моего лица и вытянула руки, словно пытаясь меня удержать:
– Эй, я серьезно!
Возможно, Янси и впрямь говорила серьезно, но я невольно подумала, что было бы, если бы мама увидела меня такой – стоящей в подполье лондонского анклава, в окружении зловещего холодного сияния, угрожающей человеку, который только что мне помог, и пытающейся выведать секреты, которыми Янси и ее компания пользовались, чтобы выжить. Поэтому я закрыла глаза и изо всех сил перестала желать, чтобы Янси сгорела. Лизель меж тем доказала, что я не зря взяла ее с собой – она подтвердила:
– Да, это сделали мы. Но один парень остался там. Ты знаешь, как туда вернуться?
Сначала Янси ничего не сказала. Я открыла глаза. Мрак вокруг рассеялся, и фонари в туннеле вновь озаряли нас благословенно заурядным флуоресцентным светом. Янси изучала меня как загадочную книгу на незнакомом языке.
– Дверь еще на месте? – спросила она. – Я имею в виду – наружная. Вход.
– Не знаю, – помотала головой я, немного успокоившись; по крайней мере, Янси хоть что-то сказала. – Я стояла у самых ворот, когда произнесла последнее заклинание. Не знаю, уничтожило ли оно…
Янси будничным тоном перебила:
– Ты подошла к двери в реальном мире, разнесла ее на кусочки, заложила кирпичами отверстие, выстроила стену, замуровала на всякий случай и соседний проход, а потом наложила на это место четыре заклятия забвения?
– Э… нет.
Она кивнула:
– Тогда это нетрудно. Если дверь еще там, можешь просто открыть ее и войти обычным способом, каким бы он ни был. Если ты хорошо помнишь место на той стороне, и там осталось достаточно маны, и ты вложишь еще немножко, и если тебе повезет, тогда, может быть, ты убедишь его остаться, пока это нужно. Или нет. Если речь о Шоломанче… даже не знаю. Ничего нельзя исключать. Или она так велика, что сожгла оставшуюся ману одной вспышкой, и тогда все просто исчезло, или она так велика, что будет рушиться несколько веков. Я предполагаю… что на некоторое время она задержится, по крайней мере частично. В мире масса волшебников, у которых она намертво запечатлелась в памяти. Но вот зайти туда… – Янси содрогнулась. – Попробуй – увидишь. – Помедлив, она добавила: – Хорошенько подумай, надо ли тебе это. Сколько времени прошло? Больше недели? Мы стараемся выходить в мир каждые несколько дней. Просидишь дольше – начнешь съезжать с катушек. Даже при наличии разных средств. – Янси приоткрыла полу, показывая фляжку во внутреннем кармане, вокруг которой обвилась ящерица. Она запахнула пальто и продолжала: – Иногда мы встречаем людей, которые пробыли тут слишком долго или утратили власть над собой. Это малоприятное зрелище.
– Не важно. – Я и так знала: то, что я увижу, приятным не будет. – Спасибо, Янси. Извини, что…
Янси взглянула на меня и покачала головой:
– Я извиняться не буду. Так мы здесь живем, и если бы можно было устроиться иначе, я бы не ломала голову. Если дразнишь медведей, время от времени рискуешь увидеть их когти и зубы. Просто окажи нам услугу – не возвращайся через наши двери. Нечего тебе тут делать.
– Мне хоть где-то будут рады? – кисло поинтересовалась я, повернулась к Янси спиной и зашагала по туннелю, мимо стрелочки, указывающей в сторону выхода.
Глава 6
Аэропорт Хитроу
Мы десять минут шли по туннелям и бесконечным лестницам, пока здание наконец не выплюнуло нас с Лизель вблизи станции Бельсайз-парк. Мы не запыхались – тренировочные пробежки перед выпуском еще давали о себе знать, – но все-таки я бы не назвала это приятной прогулкой. Стояла июльская ночь, стильные кафе и рестораны вокруг были закрыты, а над головой слабо поблескивали то ли звезды, то ли спутники.
Я молча стояла на углу. Не потому, что сомневалась. Наоборот, я прекрасно понимала, чт мне придется сделать. Ясно, отчетливо, со всей неизбежностью. Я знала, что должна вернуться к дверям Шоломанчи, войти и убить Терпение. Правда, с практической точки зрения я понятия не имела, с чего начать. Последние четыре года я провела в одном здании – очень большом, но тем не менее в любую точку можно было дойти пешком. Кормили ужасно, зато бесплатно. У меня, способной взорвать супервулкан, уничтожить демона-бичевателя и убить десять тысяч человек зараз, не было ни паспорта, ни мобильника, ни десяти фунтов в кармане. Кроме того, я даже не знала, куда идти.
Я нелюбезно взглянула на Лизель:
– Можешь узнать у Элфи, где вход в Шоломанчу?
– Конечно, нет. Если я свяжусь с Элфи, пока он в анклаве, враги сэра Ричарда нас выследят, а значит, все это было зря, – Лизель с нескрываемым отвращением указала на низкую круглую трубу, из которой мы вышли. – Да и зачем? Янси сказала, что нужна мана. Лондон не в том положении, чтобы тебе помочь. Нам нужно ехать в Нью-Йорк.
Во мне боролись несколько противоречивых реакций, в частности сильнейшее желание спросить, в какй момент «я» превратилось в «мы» и почему. Но увы, доведенные до совершенства фрагменты моего мозга, отвечающие за стратегию, намекали, что Лизель абсолютно права. Люди, которые могли дать мне ману, чтобы я вернулась в Шоломанчу и убила Терпение, не отказались бы избавить Ориона от многолетних страданий в темноте… короче, этими людьми были его родители, живущие в Нью-Йорке.
И я не знала, как добраться туда в одиночку. Существовал впечатляющий Трансатлантический портал между Лондоном и Нью-Йорком, но поскольку лондонское хранилище маны еще колыхалось, как желе, я бы не поручилась, что в настоящее время порталом удастся воспользоваться, даже если бы я смогла проникнуть обратно в анклав, откуда только что с огромным трудом выбралась. Оставался прозаический, но надежный способ – лететь на самолете, а значит, я не могу наброситься на Лизель: если она меня не поддержит – я окажусь за решеткой за грубую подделку паспорта и кражу билета.
Конечно, у мамы тоже нет ни паспорта, ни мобильника. Она посоветовала бы мне просто отправиться в путь и верить, что мироздание не промахнется. У нее это всегда получалось, но мне мироздание изо всех сил внушает, что самое подходящее для меня место – в темной башне на вершине горы, увенчанной грозовыми тучами, где под аккомпанемент моего безумного смеха сверкают молнии. Поэтому лично я предпочту не доверять мирозданию безусловно.
Но все-таки я была не готова принять помощь Лизель. Я уже отклонила ее предложение и теперь понятия не имела, какую выгоду она могла извлечь, направляя меня по свету как заблудившийся тайфун, которым ей хотелось управлять; мне стало не по себе, поскольку я не сомневалась, что Лизель хочет получить какую-то выгоду. А если бы я отказалась ей помогать? Она, возможно, желала чего-то очень простого, например подружиться с мамой Ориона – первой кандидаткой на место будущей Госпожи нью-йоркского анклава, но лететь через Атлантику казалось слишком затратно по сравнению с малыми шансами на успех.
Но подозрение – мое второе имя, и в этом не было ничего удивительного. Я позволила Лизель вызвать такси, и мы поехали в аэропорт. Она буквально зарычала, когда мне не удалось превратить маленький блокнот в паспорт без ее помощи, но все-таки она добилась своего, а потом вступила в строгие переговоры с автоматом по продаже билетов, убедив его послушно выдать нам два билета в первый класс. Едва мы миновали контроль и вышли в зал ожидания, Лизель протащила меня мимо нескольких парфюмерных магазинов, которые благоухали, как лаборатория недоучки-алхимика, и нашла киоск с телефонами. С одной стороны от киоска продавали сумочки по пятьсот фунтов за штуку, с другой планшеты (вдруг ты, проходя мимо, внезапно поймешь, что он тебе позарез нужен). Там Лизель купила мне приличный телефон.
Против телефона я не возражала. Заполучив его, я сразу позвонила Аадхье. Лю сочинила противную звонкую песенку, в которую вплела нужные номера; песенка завершалась строчкой «и Эль пойдет и купит телефо-о-он», поэтому я вспомнила ее без труда, особенно теперь, когда в руках у меня действительно был мобильный.
– Это я, – сказала я, когда Аадхья ответила на звонок.
Она взвизгнула:
– О господи, я тебя убью! Целая неделя! Мы уже начали обзванивать коммуны наугад! Лю позвонила Лизель!
При звуках этого голоса, полного любви и беспокойства, я бросилась в сторону, ничего не видя перед собой, и повернулась лицом к стене, чтобы не разрыдаться.
Пока я пыталась прийти в себя, Аадхья подключила Лю. Впрочем, когда я услышала их обеих, бороться стало еще труднее. Если закрыть глаза, можно было представить, что мы сидим в спальне и уплетаем ассорти из школьных перекусов, в десять раз хуже любого аэропортовского фастфуда. Я не хотела возвращаться в Шоломанчу, но многое бы отдала, чтобы оказаться рядом с Аадхьей и Лю. Мне отчаянно недоставало дружеских объятий.
Я даже не могла рассказать им, что случилось; не стоило говорить о злыднях, анклавах, чреворотах и гибели Ориона в двух шагах от снующих туда-сюда заурядов. Тем более что двое констеблей уже и так смотрели на меня с подозрением после того, как я вслепую, шатаясь, пересекла поток пешеходов. Но я все-таки сказала Лю и Аадхье, что отправляюсь в Нью-Йорк.
– И… я должна вернуться в школу, – завершила я.
– Как это? – удивилась Аадхья. – Разве она не… пропала?
– Есть способ. Мне только нужна…
– …мана, – договорила Лю.
Разумеется, если что-то и нужно, то обязательно невозможное.
– Ну да, – сказала я.
Аадхья вздохнула:
– Ладно. Позвоню Хлое и попрошу устроить нам встречу с родителями Ориона.
Заметьте, я больше ничего не сказала – она сама все поняла.
– Напиши, когда вылетаешь. Я тебя встречу в аэропорту.
– Спасибо, – ответила я и добавила: – Со мной летит Лизель.
– Что?! Зачем? Чего она хочет? – тут же спросила Аадхья, не скрывая подозрений.
Было очень приятно слышать человека, который разделял мои чувства.
– Не знаю, – мрачно сказала я. – Во всяком случае, она добыла билеты, и все такое.
Аадхье это явно не понравилось, но она пообещала встретить нас обеих и попросила до тех пор не делать глупостей (разумеется, имея в виду «новых глупостей»).
– Лю, ты когда сможешь приехать?
Лю некоторое время молчала, а потом ответила – тихо и печально:
– Значит, вы еще не слышали.
– Что? – спросила я, и у меня все сжалось в груди.
– На пекинский анклав напали, – сказала она. – Сегодня утром, несколько часов назад.
– Черт! – выдохнула Аадхья.
Лизель, стоя рядом, наблюдала за мной.
– Еще один анклав? – уточнила она, глядя мне в лицо.
Я кивнула.
– Все очень плохо?
– Он пока не рухнул, но сильно пострадал и вряд ли долго продержится, – сказала Лю, когда я передала ей вопрос Лизель. – Нас попросили помочь. Мама говорит – может быть, получится спасти их анклав и одновременно выстроить наш. Мой дядя и другие члены совета уже там, остальные собираются. Прости, Эль, – понизив голос, добавила она. – Я не могу лететь в Нью-Йорк.
– Не извиняйся, – сказала я, чувствуя спазмы в горле.
Ничего хорошего не было: Лю не могла прилететь, потому что, прежде чем ее самолет сядет, начнется настоящая война анклавов, и тогда ее родные и нью-йоркский анклав окажутся на разных сторонах. Возможно, Нью-Йорк и Шанхай еще не развязали войну только потому, что Лондон тоже пострадал; для ньюйоркцев не было никакого смысла нападать на самого могущественного из своих союзников, не говоря уж о Сальте, где анклав основали за год до нашего поступления в Шоломанчу, и он старательно сохранял нейтралитет.
Но все равно я не понимала, зачем малефицеру нападать на анклавы. Если ты пытаешься высосать из анклавов силу, сделай так, чтобы они винили друг друга и дрались, вместо того чтобы сообща охотиться за тобой. Но этот псих хаотично скакал по всему миру!
– Почему он так себя ведет? – спросила я у Лизель за чаем и бисквитами в зале ожидания первого класса, пытаясь подавить призрачный звук фанфар, который по-прежнему вырывался у меня изо рта. – Зачем прыгать с континента на континент? – Я осторожно подбирала слова, хотя зал был почти пуст – только мы и еще горстка путешественников, рассеявшихся по обширному помещению, обставленному в футуристическом духе.
Лизель, впрочем, сразу поняла, чт я имею в виду, и пожала плечами:
– Никакой очевидной причины нет. Кто бы это ни был – мы знаем только, что он действует иррационально.
До нашего рейса оставалось пять часов.
Мы наелись в буфете, как изголодавшие узники – хотя мы ими и были; после первого подхода к шведскому столу персонал смотрел на нас неодобрительно и явно осуждал за жадность, а после третьего – со смутным восхищением. Затем мы обнаружили, что пассажирам первого класса доступны даже апартаменты с кроватями и душем.
Я пустила Лизель помыться первой, потому что не хотела торопиться, а потом провела в душе почти час – я мылась и мылась, пытаясь избавиться от всех эффектов зелья Янси и от нежелательных воспоминаний (взрывающийся вокруг меня чреворт, полный муки глаз, рот, молящий о спасении). Последний взгляд на лицо Ориона, прежде чем я вылетела за ворота. Подступающее к нему Терпение. Очищающее заклинание Лизель не стерло все это полностью. Душ тоже не помог. Я стояла под горячими струями, пока не сморщилась кожа и пока не устала, но воспоминания упорно крутились у меня в голове, словно их закольцевало.
Когда я наконец вышла, свет в комнате не горел. Моя Прелесть и Лизель спали – одна в гнездышке из салфеток, другая на кровати, и над головой у нее витал маленький светящийся шарик заклинания-будильника, а у двери слабо и приятно, как мокрое мыло, поблескивало хорошее заклинание защиты. Заклинание, в котором мы даже не нуждались благодаря моему превосходному плану, истребившему всех злыдней на свете и убившему Ориона. Тем не менее я невольно обрадовалась.
Спать не хотелось; от зелья Янси в сочетании с личными ужасами я наверняка проснулась бы с воплем и машинально попыталась изменить реальность вокруг. Я села с журналом на кровать, но он мне не помог: опьяняющее чувство безопасности расслабило мышцы, которые я пыталась держать напряженными, и в конце концов я просто легла и заснула.
Отчасти я была права. Я не проснулась с воплем лишь потому, что Лизель меня разбудила прежде, чем я до этого дошла. Одной рукой она удерживала над нами пузырь тишины, а другой трясла меня за плечо. Полупереваренное лицо плавало среди прочей гнили, и это было лицо Ориона – один глаз еще моргал, а рот говорил: «Эль, я так тебя люблю» – точно так же, как Орион сказал у дверей Шоломанчи за мгновение до конца… и тогда я, проснувшись, села и посмотрела на Лизель, которая хмуро разглядывала меня в тусклом свете, и на маленькую комнату, окутанную приятной мягкой тяжестью заклинания. Я закрыла лицо руками, тяжело дыша, полная боли и гнева, которые приходилось сдерживать.
– Прости, – сказала я хрипло и сердито, когда отдышалась. – Я уже не засну.
– Заснешь, – Лизель даже не спорила – просто констатировала факт. – Нужно не бодрствовать, а успокоить разум.
– У тебя, случайно, нет под рукой воды забвения? Ну, типа из реки Леты, – поинтересовалась я вроде как с сарказмом, но, клянусь, если бы Лизель вдруг извлекла бутылку, я без промедления позволила бы закапать эту воду мне в глаза, хотя прекрасно знаю, что сказала бы мама. Не говоря уж о том, что глупо было смешивать что-либо с тем варевом, которым угостила нас Янси.
– Тебе мало того зелья, которое мы выпили? – спросила она и устроилась рядом.
Мы с ней были одни в этой маленькой комнате, плавающей в пустоте. Когда я дрожащим голосом сказала: «Нет-нет», имея в виду, что союз такого рода меня по-прежнему не интересует – и действительно не интересовал – Лизель ворчливо отозвалась: «Да перестань, это все равно ничего не будет значить».
Конечно, я была не обязана ей верить; Аадхья и Лю несколько дней ругали бы меня за это. Первый урок Шоломанчи – ничего не достается бесплатно. Если кто-то что-то тебе дает, на то есть причина, и я понятия не имела, чего хотела Лизель. Но, каковы бы ни были ее мотивы, она находилась рядом, я чувствовала легкий сандаловый запах дешевого мыла, и в моей голове не осталось места для мыслей об Орионе, Орионе, Орионе. Возможно, я искала способ вытолкнуть его за ворота моего сознания хотя бы на пять минут… поэтому, когда Лизель дотронулась до меня, я ответила тем же.
Последние остатки зелья развеялись, поскольку физическая реальность взяла верх – и поверить в это оказалось гораздо сложнее, чем в тысячу несуществующих мест. Ощущения хлынули потоком: теплый влажный воздух, который еще висел после душа в комнате, находившейся за много миль от сырых и холодных школьных душевых, наше обрывистое дыхание – а ведь мы даже не удирали от жуткой твари. Руки Лизель стряхнули липкую паутину, ее дыхание пахло мятой.
Думать было ни о чем не нужно. Легко, до смешного легко. Мы хорошо понимали друг друга, словно вместе преодолевали полосу препятствия. В эту минуту меня не волновало, какую плату попросит Лизель. Конечно, ничто не дается просто так. Да и плевать.
Я ждала просьб потом, когда мы лежали на узкой кровати бок о бок. Но Лизель ничего не сказала, и я опять вспомнила об Орионе – вот мы преодолеваем полосу препятствий, вот мы в спортзале, миллион лет назад, нет, чуть больше недели, и амфисбены сыплются с потолка за порогом павильона, и его руки касаются моего тела, и я слышу, как он произносит мое имя, я – самое прекрасное и удивительное, что есть на свете.
У меня сжалось горло от тоски и гнева; Орион обещал приехать ко мне, он добился разрешения дать это обещание – такую цену он стребовал за случившееся волшебство, светлое, естественное и простое, и я ее уплатила. Я позволила ему дать слово, но он его не сдержал. Вместо этого Орион ушел совсем в другую сторону, он сгинул, чтобы провести вечность вне пределов досягаемости, в брюхе чреворота – и в моих воспоминаниях, – неумолчно вопя от муки.
Тогда Лизель издала нетерпеливый звук и повернулась, и я позволила ей развеять воспоминания и вернуть меня в собственное тело.
В конце концов нам пришлось бегом бежать к самолету. Коридоры Хитроу упрямо сохраняли свою длину, когда мы неслись на посадку, но, наверное, так было лучше, чем если бы они растянулись и стали вдвое длиннее. Мы поднялись на борт, и я превратилась в наивную простушку, которая смотрела в иллюминатор на исчезающую внизу землю. С помощью магии нельзя летать, во всяком случае за пределами анклава. Так здорово парить в сотне метров над землей… но если какой-нибудь зауряд поднимет голову и не поверит своим глазам, ты расшибешься в лепешку.
Я глазела и восторгалась минут десять, а потом сделала глубокий вдох и повернулась к Лизель, чтобы выяснить, что же она скажет теперь, чего потребует, но она уже спала и даже тихонько похрапывала – еле слышно сквозь гудение моторов. Я посмотрела на нее, откинула спинку кресла и тоже собралась спать. Неуютная обстановка казалась приятно знакомой – узкая, жесткая, холодная постель, застоявшийся воздух, прошедший через сотню чужих легких, стена, вибрирующая от гула моторов, непонятные механизмы, работающие где-то вне поля зрения и не дающие нам погибнуть…
Я проспала весь полет. Когда зажгли свет и стали разносить еду, которую мы сочли обедом, Моя Прелесть (она сама пробралась через контроль, а затем снова нырнула ко мне в карман) вылезла и укусила меня за мочку уха, чтобы разбудить; лично я была готова спать дальше. От укуса я проснулась. Еда была лучше, чем в Шоломанче – других плюсов я не нашла. Но подали ее торжественно, словно шедевр высокой кухни, с белыми салфетками и неудобными столовыми приборами, которые регулярно грозили упасть и сгинуть в щелях кресла, куда могла пролезть разве что нога фламинго, но не человеческая рука.
Мы с Лизель все съели; требования у нас были невысоки. Она по-прежнему ни о чем не просила, а я хотя бы вспомнила, что существую в реальном мире (вчера я в этом сильно сомневалась). К тому времени, когда мы выбрались из бесконечных бюрократических очередей и, моргая, ступили на землю другого континента, я окончательно вернулась в материальный мир. В Нью-Йорке – точнее, в Нью-Джерси, поскольку мы приземлились в соседнем штате, – было очень жарко и невыносимо душно, от черного асфальта исходил жар. Машины, сигналя, то отъезжали, то подъезжали бесконечной пестрой волной.
Аадхья ждала в большой белой машине, лишь немного меньше туристического фургона; мы с облегчением забрались в прохладный салон. Она крепко обняла меня. Аадхья была рядом, живая, в мире, где за окнами автомобиля сияло солнце. Она выбралась из Шоломанчи, и если я сидела рядом с ней – значит и я выбралась. Меня наполнила благодарность, правда пополам с другими чувствами.
Когда гудение позади нас достигло высшего накала и сделалось крайне настойчивым, Аади наконец выпустила меня и с пугающей уверенностью поехала. Машина не была полностью волшебная, как лондонский автомобиль Элфи, но ей явно дали понять, что Аадхья умеет водить и, следовательно, нужно слушаться. В том числе это, видимо, значило сигналить таксистам и агрессивно лавировать в потоке транспорта. Я сидела на переднем сиденье и смотрела на дорогу, полную машин.
– Ты как? – спросила Аадхья, взглянув на меня. – Хлоя сказала, мы можем приехать сразу, но я позвоню ей, если тебе надо немного отлежаться.
Чувствовала я себя средне, зато выспалась (в чем отчаянно нуждалась). Отлеживаться было бессмысленно. Только в Нью-Йорке я могла чего-то добиться – и знала, что процесс будет долгим.
– Нет, – сказала я. – Поехали.
Глава 7
Нью-Йорк, Нью-Йорк
Всам анклав нас не пригласили. Ньюйоркцы были настороже, и в любом случае посторонних людей не проводят так запросто в анклав, если только, конечно, он не подвергается нападению чреворота и не нуждается в помощи чужака, чтобы избежать гибели. С Хлоей мы встретились в уличном кафе где-то на Манхэттене: понятия не имею, где именно – в каком-то переулке, тесно застроенном домами. Небоскребы по большей части маячили вдалеке, хотя на углу застройщик снес полквартала и возвел замысловатую башню из стали и серого стекла высотой этажей в двадцать, которая выглядела так, будто ее случайно воткнули не в том месте.
Хлоя была одета самым заурядным образом, в джинсы и футболку – гораздо благоразумнее, чем Лизель в своем белом платье, которое по-прежнему оставалось чистым. С Хлоей за столиком сидел пожилой мужчина, на первый взгляд одетый так же просто. Но если посмотреть на его жилет повнимательней – появлялись карманы, хотя им неоткуда было взяться, а на золотых пуговках виднелись мелко написанные руны. С их помощью, вероятно, он мог достать из любого кармана именно то, что нужно.
Я знала, что отец Ориона занимался артефактами и что Хлоя собиралась познакомить его с нами. Очевидно, это он и был, но все равно верилось с трудом. Когда мы сели, Хлоя сказала: «Мистер Лейк, это Эль… Галадриэль Хиггинс», и мне пришлось признать – да, передо мной Балтазар Лейк. Он был похож на Ориона: такой же нос, такие же худые руки, масса других узнаваний. Но я не понимала, как так вышло, что Орион произошел от него. Это было все равно что смотреть на нарисованный лабиринт, где отчетливо обозначены начало и конец, а между ними – никакого понятного маршрута.
Большинство людей, конечно, то же самое сказали бы про маму и про меня – но это люди, которые не понимают принципа равновесия. Приезжавшие в коммуну гости всегда удивлялись, когда узнавали, что Гвен Хиггинс моя мама, и спрашивали, не приемная ли я, а потом, проведя хоть минуту в моем обществе, впадали в настоящий шок. Но любой волшебник, которому понятен принцип равновесия, посмотрел бы на нас, а затем кивнул: «Да, конечно». Разумеется, обе эти реакции так меня бесили, что в школе я старалась напрочь избегать всяких упоминаний о маме – я страшно лицемерила и ничего не могла с этим поделать.
Я легко могла поверить, что Балтазар – один из лучших мастеров в нью-йоркском анклаве – а значит, и в целом мире. Когда мы вышли из кафе, он, нахмурившись, взглянул на здание на углу с абстрактным недовольством – очевидно, мысленно производил какие-то поправки. Но если бы мне показали идеально сделанный артефакт размером с самолет и сказали, что его создал он, я бы на мгновение усомнилась. Я видела, что он могуществен. Просто это была нормальная, ожидаемая сила, слишком обыкновенная, чтобы породить Ориона. Равновесие я понимаю, а Балтазара Лейка – нет.
Кроме того, я по глупости вообще не подумала, что скажу при встрече. Я не приготовила ни одной пустой любезности из тех, в которых сама нуждалась. В голове крутилось только одно: «Пожалуйста, дайте мне немножко маны, чтобы вернуться в школу и убить вашего сына». Я не расплакалась только потому, что знала: в присутствии его отца у меня нет права рыдать. Орион был моим другом и даже чем-то большим, но принадлежал мне меньше года; родителям он принадлежал всю жизнь, и они отправили его в Шоломанчу, наверняка не просто надеясь, а ожидая, что он вернется.
В школе я сочинила для себя историю о родителях Ориона, о его анклаве, о том, как ньюйоркцы внушили ему желание быть героем, как приучили его думать, что он должен быть героем – а иначе он чудовище и псих; о том, как Ориону не позволяли быть человеком. Но теперь, когда передо мной сидел Балтазар Лейк – человек, а не чудовище, – я невольно, ощутив укол совести, подумала, как эта выдумка удобна мне. Заранее решив, что Ориона окружают злодеи, я попросила его оставить семью и свой дом ради меня. Бросить людей, с которыми он вырос и которые на него надеялись.
Даже если их чаяния были сплошь эгоистичны, он погиб не потому, что воплощал честолюбивые замыслы ньюйоркцев. Это у меня возникла гениальная идея спасти всех в проклятой школе, а заодно и будущие поколения. Я ведь могла догадаться, что придется заплатить. Орион и заплатил за всех нас, причем не только жизнью – он заплатил судьбой родителей, усилиями, которые они вложили в его воспитание, их желанием увидеть сына вновь.
Поэтому я подавила дрожь в голосе и хрипло выговорила:
– Соболезную.
Едва это слово сорвалось с моих губ, я поняла, что оно неуместно и глупо.
Но мистер Лейк отстраненно ответил:
– Хлоя сказала, вы с Орионом вместе придумали, как заманить злыдней в школу.
Он был нестерпимо вежлив и сдержан. Я бы предпочла, чтобы он заорал на меня, поинтересовался, о чем я вообще думала, какой высокомерной дурой надо быть, чтобы надеяться исправить мир, и почему его сын оказался единственным, кто погиб. Балтазар должен был злиться. Я хотела, чтобы он злился.
Читать бесплатно другие книги:
