Золотые анклавы Новик Наоми
– Вид у нас будет еще хуже, если в Шоломанче не хватит маны, когда мы попытаемся войти, – возразила Лизель, доставая из кармана телефон. – Самый удобный рейс через четыре часа. Надо немедленно ехать в аэропорт.
После того как Лизель всерьез принялась чертить графики, объясняя, какие ужасы случатся с нами, если анклавы прекратят вкладывать ману во время нашего пребывания в школе, Аадхья смирилась с тем, что мы выезжаем прямо сейчас, но срочно зазвала меня к себе в комнату.
– Слушай, я серьезно: при чем тут Лизель? – спросила она, торопливо бросая вещи в огромный чемодан. Она едва успела пробыть дома неделю, но шкаф у нее был полон вещей, и мне пришлось лавировать между пакетами из дорогих магазинов, чтобы подойти к кровати и сесть. Вокруг валялась оберточная бумага – свидетельство энергичного забега по магазинам. – Зачем она едет с нами? Что она вообще тут делает? Разве ее не взяли в лондонский анклав?
– Если добьешься от нее ответа – расскажи мне, – буркнула я. – Наверное, Лизель хочет поторопить события. В Лондоне ждет Элфи, и она рвется в совет анклава.
– А вместо этого бегает за тобой? – уточнила Аадхья. – Эль, я ничего не понимаю. Наверняка у нее что-то на уме. Если она молчит – значит явно замышляет какую-то гадость. Почему ты ее не отшила?
Я внутренне поежилась и ответила не сразу; Аадхья оторвалась от сборов и, прищурившись, посмотрела на меня.
– Есть хоть одна причина? – опасным тоном спросила она.
– Ну… – слабо выдавила я. Я знала, что этим все и закончится, но приличного оправдания у меня не было.
– Понятно, – кивнула Аадхья. – Причины нет.
Я застонала и закрыла лицо руками:
– Это была минута слабости!
– Скорее минута безумия, что еще хуже, – заметила Аадхья. – Послушай, ее цель – Элфи. Он втащил Лизель в лондонский анклав, а теперь собирается провести ее в совет? Без веской причины она не стала бы предавать их союз!
– Она не предавала, – буркнула я. – Он обо всем знает.
– Да, потому что оба хотят тебя заграбастать, – безжалостно сказала Аадхья.
Хотя я и отвергла предложение союза, которое сделала Лизель, Аадхья по сути была права, и я это знала. Я все еще отгоняла сожаления и до сих пор была умилительно благодарна Лизель за сон без сновидений. Не говоря уж о том, что она доставила меня в Америку. Но все равно нужно выяснить, чего она хочет в уплату, и не позволять ей просто так таскаться за мной и помогать, если бы ничего другого она и не желала. Никто и никогда не стремился мне помогать, и Лизель меньше всего напоминала человека, готового служить половой тряпкой. Она была прирожденным стратегом, выжидающим время, чтобы ошеломить меня громадным запросом, когда я буду максимально уязвима. Я могла бы и догадаться. Даже если бы Шоломанча меня этому не научила, вся моя жизнь была уроком на тему «как опасно, когда ценник не выставляют сразу».
– Предупреждаю: если ты переберешься в лондонский анклав и заживешь одним семейством с Лизель и Элфи, я приеду за тобой с наручниками, – сказала Аадхья. – Если бы Шоломанча буквально не была бы бомбой, которая вот-вот рванет, я бы сразу же тебя приковала. Эль, ты ни в чем не виновата.
Я сделала глубокий вдох, который отозвался болью в груди, и уныло ссутулилась.
Аадхья села рядом и обняла меня.
– Ты не виновата в смерти Ориона, – сказала она. – Все получилось, вы добрались до ворот. Ему просто нужно было выскочить. Не знаю, что там случилось, но ты ведешь себя так, словно ты его бросила, а я точно знаю, что ты бы этого не сделала. Орион был неглуп, а значит, ему бы и в голову не пришло, что ты хочешь удрать без него… – Аадхья фыркнула. – Зачем тебя выталкивать, если ты и так уйдешь? Значит, он решил, что ты не уйдешь.
Аадхья была права, конечно, права, и я это знала – ну, кроме того, что я якобы не виновата…
– Значит, Орион кретин, который погиб без всякой причины, – процедила я сквозь зубы.
– Иногда люди лажают, – сказала Аадхья. – Человек делает глупость, и оказывается, что уже ничего нельзя исправить и вернуть. Орион принял неверное решение в разгар самой страшной битвы, когда на тебя набросилось Терпение. Это не значит, что он кретин. Если ты его любишь и грустишь о том, что он умер, это не значит, что ты дура. Ты дура потому, что с горя сошлась с Лизель, – едко добавила она, ткнула меня в плечо и снова принялась складывать вещи. – Она ведь тебе даже не нравится!
Я поморщилась:
– Кстати, ты ей небезразлична. Немножко.
– Вот так сразу? – спросила Аадхья без малейшего доверия.
У меня не было другой одежды, кроме той, что на мне, – маминого мешковатого льняного платья, – и, несмотря на очищающее заклинание Лизель, больше оно без стирки выдержать не могло (а стирать было некогда). В обновки Аадхья я бы не влезла, но она дала мне чистые трусы и отправилась к маме, которая принесла собственный рабочий костюм из шелковистой тонкой ткани, расшитый защитными рунами, наверняка стоивший годовой запас маны, но она и слышать не хотела о плате.
Папа Аадхьи настоял на том, чтобы отвезти нас в аэропорт, хотя несколько раз по пути беспокойно посматривал на дочь в зеркальце заднего вида. Я из-за этого чувствовала угрызения совести, но даже не пыталась отговорить Аадхью. Я слишком в ней нуждалась. Я не хотеа брать ее с собой в Шоломанчу на охоту – я вообще никого не собиралась брать с собой, – но пусть бы Аадхья ждала снаружи, у двери. Отчаявшиеся люди – страшные эгоисты. Я хотела, чтобы хоть кто-то меня ждал, и тогда я бы чувствовала себя обязанной вернуться.
Мы летели поздним рейсом, и аэропорт казался безлюдным – он не пустовал, конечно, но в нем стояла тишина, магазины были по большей части закрыты, и путешественники устало тащили за собой чемоданы. Аадхья явно не желала оставлять нас с Лизель наедине даже на минуту, поэтому, припарковавшись, отправила меня за кофе.
Лизель это заметила.
– Чего ты боишься? – резко спросила она у Аадхьи, как только обе решили, что я за пределами слышимости – но я украдкой обогнула кадку с пальмой и прислушалась – может быть, надеясь в чем-то уличить Лизель и спровадить ее обратно в Лондон к Элфи.
Аадхья гневно взглянула на нее:
– У тебя, кажется, совсем стыда нет. Она просто не в себе.
– Да, – подтвердила Лизель. – Думаешь, со мной ей будет только хуже? Клянусь тебе, – продолжала она мрачным тоном опытного человека, – когда человеку хорошо физически, у него поднимается настроение, даже если дела очень плохи.
– Лично мне кажется, что ты хочешь прибрать к рукам Эль, пока она в шоке, чтобы потом дергать за крючок.
Лизель нетерпеливо отмахнулась:
– Да! И ты тоже этого хочешь! Скажи, зачем мы дергаем за крючки? Чтобы она защищала нас и спасала наши шкуры? Она помогает даже посторонним людям, задаром. Что еще? Ты ее союзница. Ты просила Эль что-нибудь сделать для тебя? Раздобыть тебе место в анклаве или контракт на артефакты? Нет? Почему? Ты такая же святая, которой не нужны мирские блага? – Лизель фыркнула. – Нет! Ты ничего не просишь, потому что знаешь, что она скажет «нет». Я и сама пыталась. Но Эль не станет искать выгоды для себя, тем более для других. В чем-то она права, – добавила Лизель ворчливо, с явной неохотой признавая истину. – Эль слишком могущественна. Если она начнет – ее уже не остановишь. Крючок нужен только для того, чтобы ее затормозить. Лучше радуйся, что он у меня есть, и крепче держись за свой.
Я бросила подслушивать и отошла в ярости. Я не могла отрицать, что действительно была не в себе и в самом деле полезно иметь рядом людей, которые вернут меня на рельсы, если я с них соскочу. Но с какой стати Лизель решила стать таким человеком? А ведь она с успехом проделывала именно это. Причина, по которой Лизель помогала мне, заключалась в том, чтобы удержать меня от превращения в малефицера. Я отчаянно боялась этого с пяти лет – и не отказалась бы от помощи.
Я купила кофе, вернулась и мрачно раздала стаканы. Аадхья по-прежнему смотрела на Лизель угрюмо, однако теперь на ее лице читалось мрачное смирение: да, мы от нее не отделаемся.
Мы приземлились в Лиссабоне днем. Я слишком мало пробыла в Нью-Йорке и не успела по-настоящему ощутить разницу во времени, и солнце стояло там, где, по моему представлению, должно было стоять; от привычных ощущений мне должно было стать легче, но все нью-йоркское приключение превратилось в сплошной кошмар, смешавшийся с другими смутными кошмарами, и в них неизменно фигурировала Офелия, напоминающая искаженное отражение на поверхности мутного озера. Я получила от Хлои три голосовых сообщения и полдесятка эсэмэсок, в которых она просила меня позвонить при первой возможности. Я прочитала их и подумала, что позвонить надо – но я знала, о чем она спросит. Что я бы сказала ей? Собирай манатки и беги из анклава сию секунду? Офелия ничем не угрожала Хлое, если бы только та не начала кричать на всех углах: «Наша будущая Госпожа – малефицер!» В любом случае, лучше ей ничего больше не знать.
Лизель повела нас прямо на вокзал, а когда мы добрались до Синтры – в роскошный отель в центре города. Пока они с Аадхьей обеспечивали нам номер – никакой магии, только деньги, – я стояла в прелестном вестибюле, уставленном антикварными вещицами, и рассматривала толпу туристов, которые шагали мимо, направляясь к живописным достопримечательностям. Поток приезжих с поезда устремлялся по ведущей в гору дороге с несущимися такси и гольф-мобилями, перевозящими тех, кто не желал тащиться пешком.
Поначалу я просто наблюдала за тем, что происходило прямо передо мной, а потом начала размышлять, почему вход в Шоломанчу устроили – судя по всему – прямо посреди туристического города. В Нью-Йорке, в Лондоне, в большинстве крупнейших городов мира были входы в анклавы, но это потому, что маги строили их там, где жили, – а живут они в основном в городах, поэтому им приходится мириться с неудобствами, трудностями и расходами, неизбежными при постройке входа там, где постоянно рискуешь столкнуться с заурядами.
Но Шоломанчу, как я думала, должны были выстроить подальше от всех анклавов и сделать труднодоступной для злыдней; почему ее не спрятали в каком-нибудь затерянном уголке мира? Я вообще перестала что-либо понимать, когда мы отправились по координатам и обнаружили, что они указывают на здание музея, причем не такого уж старого: его построили в начале двадцатого века, а Шоломанча к тому времени существовала уже около десяти лет. Это наверняка сделали нарочно, но я не понимала зачем.
Наши координаты не обозначали никакого конкретного места, поэтому нам пришлось обойти все здание; нужная точка могла находиться где угодно на территории. Мы не могли миновать очередь за билетами и просочиться сквозь стену незаметно – слишком много людей бродили по живописным улочкам вокруг и фотографировались на фоне ограды. Даже если бы все пешеходы на минуту рассеялись, вряд ли стоило рассчитывать на долгое уединение – то и дело из-за поворота показывалась очередная машина.
Поэтому пришлось ждать в очереди и покупать билеты. Затем мы отправились на длинную утомительную экскурсию, где нам рассказали о заносчивом хозяине особняка, о его увлечении Таро, ритуалами инициации, примитивизмом, под которым, очевидно, он подразумевал возможность наслаждаться нетронутой природой в избранном кругу (Аадхья закатывала глаза и беззвучно шептала: «Ну и дебил!»), о роскошных вечеринках, которые устраивались в саду. Мы украдкой искали какую-нибудь незаметную щель, дверь, ведущую из нашего мира, но один противный мальчишка из группы забирался буквально во все укромные уголки, обгоняя нас. Он дергал латунные дверные ручки и открывал старинные шкафы, не обращая внимания на затурканную мамашу, которая просила его ничего не трогать.
Когда экскурсия наконец вышла в сад, я уже почти уверилась, что Офелия направила нас по ложному следу; однако когда я это озвучила, Лизель сказала: «Тогда она послала бы нас куда-нибудь подальше и поглуше». Мы признали ее правоту и мрачно принялись бродить по саду, пытаясь найти вход в самый укромный на свете анклав и наступая на пятки компании туристов, гид которой нес над головой розовый флажок.
Сад был головокружительно прекрасен, роскошен и так далее. Здесь стояла адская жара, и примитивизм, видимо, требовал, чтобы дорожки петляли и агрессивно извивались; лестницы делали вид, что возникли в камне естественным образом, поэтому все ступеньки были кривыми. Мы пытались избегать толп и в результате трижды описали круг, осознав это, только когда в очередной раз прошли мимо одной и той же поросшей мхом лестницы. Я изнемогала от жары, хотела спать, злилась, и когда мы наткнулись на эту проклятую лестницу в четвертый раз, я начала истерически смеяться, меня пришлось отвести в кафе и привести в чувство с помощью холодной воды и крепкого кофе.
К тому времени Лизель сама кипела от ярости – подозреваю, на примитивизм ей было плевать. Она сбегала к кассам, раздобыла карту и, после того как я пришла в себя, устроила нам неторопливую исчерпывающую прогулку по музею и прилегающей территории. Лизель даже потребовала, чтобы мы отстояли мучительно длинную очередь в ритуальный колодец. В брошюре говорилось, что это было частью какого-то выдуманного масонского ритуала, который любили воспроизводить хозяин дома и его приятели. Им, видимо, не хватило приключений в молодости, поэтому, чтобы окружающие не крутили пальцем у виска, приходилось выдавать развлечения за напыщенные мистические ритуалы, в которые никто всерьез не верил. Как будто можно было вернуться в языческое прошлое, по большей части ими самими и выдуманное.
Я была не в том настроении, чтобы судить о них справедливо; а еще я перестала думать о входе в Шоломанчу, поскольку меня не покидало ощущение тоскливой школьной экскурсии. На мой взгляд, Шоломанча не могла находиться в этой песочнице для взрослых, поэтому я не раздумывала над тем, зачем все это надо. Потная и мрачная, я потащилась вместе с остальными в колодец, который даже не был настоящим колодцем – он напоминал башню, уходящую в недра земли, вместо того чтобы подниматься в воздух; посередине шла длинная винтовая лестница, и люди перегибались через перила, чтобы сделать фото.
На третьей площадке я перестала потеть – и уверилась, что Шоломанча где-то рядом. Тот, кто создал это место, прекрасно понимал, что делает.
Разговоры на десятках языков эхом отдавались от стен и сливались в низкий настойчивый гул вроде трагедийного хора, который стоит поодаль и пытается сказать что-то важное. Казалось, не имеет никакого значения, что именно говорят и делают люди – смеются или перегибаются через перила, чтобы сфотографировать колодец, – эхо вбирало все и превращало в сплошное рокочущее послание.
Верхний мир поглотила темнота колодца – он свелся к маленькому кружку неба, слишком яркому, чтобы смотреть на него снизу. Мне не хотелось идти дальше, но лестница была слишком узкой, чтобы останавливаться надолго: спереди и сзади меня подталкивали, вынуждая двигаться. Нужно было идти. Мы должны спуститься. Должны войти.
В городе вход в анклав обычно делают как можно незаметнее, чтобы входить и выходить, не привлекая чужого внимания. Если на глазах у какого-нибудь зауряда маг чудесным образом просочится сквозь стену, анклаву это обойдется в гигантское количество маны – а может быть, вход вообще обрушится.
Но входом в Шоломанчу никто не пользовался ежедневно. После того как очищение сокращало число злыдней, учеников переправляло внутрь заклинание допуска, которое ценой огромных трат протаскивало их в нематериальной форме через ворота и защитные заклинания прямо в спальни для новичков. После выпуска мы выходили через ворота, но оказывались не в Португалии – порталы рассылали нас туда, откуда мы пришли.
Этими дверями пользовались только злыдни, и непрерывный поток заурядов осложнял им проникновение в школу. Владелец дома начал с садовых вечеринок и причудливых церемоний; он наверняка сам был магом (а если не он, то архитектор). Во всяком случае, это место всегда притягивало заурядов. А затем торжественные фальшивые ритуалы сменились банальными экскурсиями.
Если раз в сорок лет требовалось отправить кого-нибудь в школу через вход – например, нью-йоркских големов, после войны установивших в столовой новое оборудование, – то, очевидно, анклавы просто арендовали весь дом и сад, допустим, под предлогом съемок. В процессе, возможно, и впрямь снимали документальный фильм, который привлекал еще больше туристов, желающих пройти ритуал, и каждый в промежутках между селфи вкладывал крошечную толику маны, переживая восторг, благоговение и легкую тревогу, когда закрывал глаза и представлял, что он здесь один, что он спускается в непроглядную темноту, проходя инициацию, о которой рассказывали путеводители.
Колодец закончился туннелем странной формы с многочисленными ответвлениями. Они никуда не вели и были вырублены в необычайно мягком известняке, будто их выгрызло нечто живое. Тяжесть земли над головой казалась физически ощутимой, и дешевый светильник, установленный, чтобы люди не спотыкались, не делал это место менее страшным, отчасти потому что откровенно сюда не вписывался – он лишь слабо пытался бороться с темнотой. В толпе не было видно лиц. Люди переговаривались, бормотали, на лестнице кто-то пронзительно рассмеялся. У меня в глазах стояли слезы, размывая тусклый оранжевый свет, собственное дыхание гулко отдавалось в ушах. Мне хотелось идти в неумолимом потоке туристов к проблескам света, время от времени вспыхивающим впереди. Идти, идти – и выбраться отсюда, спастись вместе с остальными. Вот и еще одна причина для постройки этого странного туннеля – ничего не подозревающие зауряды проходили тем же путем, который должны были проделать дети волшебников. В ужасную удушливую тьму – и обратно на свет.
Вдоль стены веяло сквозняком, и с ним доносился слабый знакомый запах озона, железа и машинного масла, с ноткой гниющего мусора. Запах Шоломанчи. Я вдохнула его, всей душой ощутив, как я близко – как близко мы все, – и перестала двигаться по течению. Никто не знал, зачем я здесь. Никто меня не видел. Я была одной из тысячи теней, вместе бредущих в темноте, я ничего не значила, и никто бы не обратил внимания… ну да, они и не заметили, когда я шагнула в темное ответвление коридора и перестала существовать.
Я наткнулась на какие-то каменные обломки, чуть не упала, но удержалась – напрягла мышцы живота и выпрямилась, с заклинанием на губах и выставленными вперед руками, готовая к бою. Однако это было излишне: никто на меня не нападал.
Я ничего не видела, хотя неплохо ощущала пространство вокруг; в следующее мгновение рядом оказались Лизель и Аадхья. Мы снова чуть не упали, когда обе мгновенно заняли оборонительную позицию. Пол под ногами был таким неровным, что мы невольно приваливались друг к другу. Вспыхнул слабый свет: Аадхья достала маленький шарик – кристалл в оправе позолоченного латунного кружева, медное кольцо и крошечные лопасти. Она подбросила его, и он с жужжанием ожил и медленно засветился, озарив огромную пещеру, вероятно не меньше сада, и все, что находилось наверху, над этой обширной пустотой, сразу стало казаться ненадежным.
Здесь некогда находилась большая площадь с колоннами и фонтанами, высеченными в стенах – все это, вероятно, были защитные артефакты. Теперь остались лишь смутные намеки на кариатид и львиные головы под густым слоем грязи и слизи. Повсюду текла какая-то зеленая жижа, пахло плесенью, застоявшейся водой и ржавчиной; на полу валялись останки мертвых злыдней, обгоревшие панцири, потрескавшиеся детали механизмов.
На центральной плите были написаны знакомые слова, запечатленные в сердце Шоломанчи: предоставлять убежище и защиту всем магически одаренным детям на свете. Вокруг изгибами шли вариации заклинаний, выгравированных на дверях Шоломанчи, – длинный перечень защитных чар. «Зло, не приближайся: мудрость этих врат – страж убежища». Глубоко врезанные в камень, буквы были заполнены золотом, которое все еще ярко блестело, несмотря на слой плесени.
Но заклинание потрескалось – витые буквы пересекала широкая темная щель. Массивные глыбы камня торчали во все стороны под острыми углами, под ногами валялись груды обломков. Площадь покрывали зигзагообразные разломы, расходящиеся от огромных бронзовых дверей Шоломанчи, криво висящих на петлях. Выглядело все так… ну, будто в недавнем прошлом сработало заклинание супервулкана.
В зале ничто не двигалось, только каждые несколько секунд где-то капала вода. Между дверью и косяком зияли трещины, достаточно большие, чтобы в них можно было заглянуть, но даже при свете магического шара я на той стороне не видела ничего, кроме непроглядной тьмы. Это могла быть небольшая ниша в стене пещеры, или неосвещенный выпускной зал, или пустота. Это могла быть туша огромного чреворота, тесно прижавшегося к двери с той стороны и пытающегося выбраться.
– Я захожу, – сказала я, и мой голос странным эхом отозвался от стен. – Ждите здесь.
– Ждать, когда, спасаясь от тебя, выскочит Терпение? – ядовито уточнила Лизель. – Нет уж. С тобой нам спокойней, чем одним.
– Пошли, – сказала Аадхья.
Я не спорила. Наверное, я с самого начала понимала, что они пойдут со мной, и просто пыталась себя убедить, что не позволю им этого, потому что тащить их в Шоломанчу было чудовищным эгоизмом. Поэтому пришлось притвориться, что я пойду навстречу опасности одна. Всегда проще совершить что-то ужасное, если до самой последней минуты твердить себе, что ты не собираешься этого делать.
Глава 10
Шоломанча
Мы вошли в школу.
Трудно описать, каково было войти в эту дверь, зная, чт лежит за ней. Я имею в виду не Терпение – не только Терпение. На другой стороне находилась Шоломанча, и это было гораздо хуже любого злыдня. В минувшем году мы в режиме бешеного мозгового штурма накидали несколько планов, предполагающих, что младшие ребята уйдут из Шоломанчи на время, а потом опять вернутся, и все эти планы забраковали. В Шоломанчу можно войти только раз, когда ты еще не понимаешь, что тебя ждет. Отчаянная надежда, которую можно только купить друг у друга, а в конце будут ждать открытые пасти Терпения и Стойкости, и не факт что даже смерть тебя освободит. Как только ты это поймешь, когда побываешь в школе и выберешься, обратно ты уже не вернешься.
Но нам пришлось.
Мы спотыкались на усыпанном обломками полу. Я коснулась руками правой створки – она висела на верхней петле, и ее можно было сдвинуть с места. Я закрыла глаза и сказала себе, что школа по-прежнему там, за дверью. Она просуществовала целую вечность, больше ста лет, и стоила жизни десяткам тысяч волшебников; разумеется, она никуда не делась. И Терпение тоже, и мне не хотелось возвращаться, но у меня не было выбора. Значит, у школы тоже.
Лизель положила руку мне на плечо.
– Дверь здесь, и мы можем войти, – сказала она с железной уверенностью. – Просто понадобится мана. Ты нас проведешь. У меня будет наготове заклинание-пружина. Ты успеешь.
Аадхьи не было с нами в Лондоне, но основную мысль она поняла. Она отозвала светящийся шарик и крепко сжала его в кулаке, чтобы мы заранее не видели, чт находится по ту сторону двери. Она тоже положила руку мне на плечо:
– Я зажгу свет, как только мы войдем.
Не знаю, чувствовали ли они хоть толику уверенности, но это было не важно: они помогли увериться мне. Я сделала глубокий вдох и толкнула дверь.
Она вообще не подалась, даже не скрипнула. Как будто изнутри ее забаррикадировала орда злыдней. Я наклонила голову, уперлась ногами и толкнула сильнее – так, что заныли плечи. Я не вкладывала ману сознательно, но разделитель начал нагреваться, словно мана текла сквозь меня так быстро, что я даже не успевала ее почувствовать.
– Давай, впусти нас, – негромко попросила я.
Это было не заклинание – я просто разговаривала со школой, которая раньше иногда отвечала мне, и, вероятно, она меня услышала. Дверь застонала и приоткрылась. Между створками показался треугольник тьмы, достаточно широкий, чтобы пройти.
Я шагнула за дверь; Аадхья и Лизель, пригибаясь, по-прежнему цеплялись за меня. Лизель сделала быстрое движение свободной рукой, еще не успев выпрямиться, и я почувствовала, как вперед метнулось заклинание-пружина. Если оно что-то и поразило, я этого не услышала. Я была готова отражать атаку, но на нас никто не напал. Вокруг стояла полная тишина.
Аадхья направила светящийся шарик вперед. Мы стояли на помосте в выпускном зале – точнее, на единственной уцелевшей части помоста. Я оказалась на том самом месте, с которого наложила заклинание супервулкана – это было ясно, поскольку на досках остались отпечатки моих ног, и от них через весь зал тянулись трещины.
Пол вокруг помоста был покрыт толстой коркой высохшей слизи, которая кое-где еще блестела. Меня замутило от знакомого запаха разложения тысячи тел – те, кого я убила вместе с Терпением или Стойкостью, остались жижей на полу. Вокруг помоста, еще заметная через засохшую дрянь, виднелась толстая выжженная полоса. Там проходили границы щита, который я воздвигла, чтобы сдержать волну злыдней.
Орион стоял рядом со мной, когда Терпение выкатилось из их рядов и влепилось в щит, пытаясь до нас добраться, пытаясь вырваться на волю, как и мы. А за спиной у чреворота весь зал от стены до стены был набит злыднями. Они вливались в выпускной зал, заполняя все свободное пространство, каждый сантиметр воздуха.
Теперь зал был пуст. Даже какой-нибудь аггл не вылез из темного угла.
– Где… – начала Аадхья и замолчала; слова неестественно громко отдались от мраморных стен, прежде чем столь же неестественно стихнуть.
Она могла и не договаривать. Мы все думали об одном и том же.
– Они не выбрались, – сказала Лизель почти сердито. – Иначе вся Португалия кишела бы тварями.
Я сделала ошибку – обернулась к разбитой двери – и обнаружила, что не вижу пещеру, из которой мы пришли. Зияющие щели неопределенно чернели, как если бы снаружи не было ничего, кроме пустоты.
Неужели злыдни сбежали? Я старалась об этом не думать. Выпускной зал по-прежнему казался достаточно прочным, он был далеко не таким жутким, как полуреальный павильон Янси. Но злыдни пропали, и если они не сбежали…
– Может, они просто… свалились в пустоту, – сказала Аадхья. – Школу удерживают поступления маны извне, но внутри злыдням нечего есть, поэтому… – Она замолчала, поняв, что это слишком удобное объяснение. Лизель покачала головой в знак возражения, но своих вариантов у нее не было; она лишь раздраженно нахмурилась.
У меня тоже не было версий, и я не нуждалась в объяснениях. Какая разница, куда делись злыдни? Меня интересовала только моя непосредственная цель, но я не могла об этом думать, потому что начала бы вопить от ужаса. Я просто двинулась через зал, и Аадхья с Лизель последовали за мной. Огромные технические шахты по обе стороны зала – те самые, которыми мы воспользовались, чтобы провести злыдней по всей школе, – были по-прежнему широко открыты. К стене крепилась тонкая лесенка, которая казалась маленькой и ненадежной. Я взялась за ступеньку и полезла наверх.
Светящийся шарик жужжал и порхал над нашими головами, и мы лезли в пятне света, которое тонуло в сплошной мгле наверху и внизу. Я продолжала подниматься, ни о чем не думая, но когда пол скрылся в темноте, Аадхья сказала снизу:
– Высота шахты – восемнадцать метров, каждые двенадцать ступеней – это три метра. Уже недалеко.
И Лизель начала считать вслух ступеньки, одну за другой, фиксируя нас в пространстве. Когда она дошла до последней, я протянула руку не глядя, нащупала край люка и вылезла в мастерской. Светящийся шарик продолжал маячить перед нами.
Мы нашли кое-какие знаки пребывания злыдней. Край шахты, из которой я вылезла, покрывали следы когтей, все столы в мастерской были разбиты и перевернуты, на полу чернели пятна и тянулись дорожки слизи, повсюду валялись разрозненные конечности и панцири, по большей части изжеванные и разбитые – злыдни пожирали друг друга, не добравшись до лакомых кусочков. Но живых злыдней не было. Лизель взяла из горна кочергу и потыкала в потолок – в прежние времена на нас свалились бы, по крайней мере, личинки прыгуна.
Аадхья достала из кармана Светика.
– Ну? Ты чуешь чреворота? – спросила она.
Это не было проявлением жестокости; мыши – даже магические фамильяры – не удостаиваются внимания чреворота. Большинство чреворотов даже ради одного-единственного волшебника не остановятся. Их представление о закуске – человек десять минимум. Но Светик громко и негодующе пискнул, вырвался и полез обратно в карман. Моя Прелесть высунула розовый носик и заверещала в знак согласия.
– А ты что думаешь? – спросила я, обращаясь к самой школе. – По-моему, ты хочешь, чтобы я расправилась с Терпением. Это уж точно поможет магически одаренным детям во всем мире.
Я пожалела о сказанном, как только слова сорвались с моих губ.
Ответа не было. Мой голос затих слишком быстро, и я невольно заметила, что воздух кажется разреженным. Наше дыхание повисало паром. Было холодно – и не только по сравнению с португальской жарой. Мастерскую должны были наполнять разные звуки – скрежет шестеренок, гудение вентиляторов, бульканье труб, рев печей. Но в ней стояла тишина.
Шоломанча умирала.
Она по-прежнему питалась маной и верой. И все же ее уже почти не было. Так в лесу наступает мгновение тишины, прежде чем рухнет старое дерево.
И мы стояли прямо под ним.
– Давайте искать, – предложила Аадхья.
– Пойдем тем же путем, что и злыди, – сказала Лизель, указывая на провода, тянущиеся по потолку. Обрывки проволоки свисали, как нити паутины – хорошо, что каждый узел мы продублировали.
Мы шли по лабиринту аудиторий до лестницы, ведущей на следующий этаж. Слева, на месте спален среднеклассников, была пустота; видимо, они отвалились и унесли с собой внешнюю стену школы. Мы прокрались мимо, прижимаясь к внутренней стене, буквально распластываясь по ней. В алхимических лабораториях тоже ни единого злыдня не оказалось, и провода повели нас по главной лестнице на третий этаж, но вместо этого мы вернулись и пошли по внутренней лестнице. Там было ненамного лучше. Лестницы и коридоры всегда были слабым местом Шоломанчи. До лингвистических кабинетов мы добирались целую вечность, у меня уже ноги горели от усталости. От полной тьмы нас спасал только шарик Аадхьи – свет нигде не горел. Все мышцы в моем теле, от макушки до копчика, были привычно напряжены: именно так можно погибнуть, случайно пойдя не в ту сторону. Что-то непременно тебя караулит, что-то вот-вот выпрыгнет из-за угла.
Что-то должно было наброситься на нас.
Но ничто не набросилось. Странную, неестественную тишину время от времени нарушали душераздирающие стоны и скрипы, которые не столько напоминали работу механизмов, сколько наводили на мысль, что нечто огромное вот-вот рухнет нам на головы. Наконец мы добрались до лингвистических кабинетов, и я села на пол в коридоре, чтобы отдышаться и дать ногам отдых. Мы не останавливались на лестнице – может, ничего плохого бы не случилось, но ни один человек, протянувший в Шоломанче хотя бы полгода, не станет рисковать.
– Не понимаю, – сказала Аадхья, тяжело дыша. – Терпение не могло сожрать остальных злыдней. Их были миллионы. – Она не так уж сильно преувеличила.
– Они сбежали или попрятались…
– Здесь было не только Терпение, – возразила Лизель. – Злыдней позвали на охоту. Когда мы все ушли, они стали поедать друг друга, и школа тоже сожрала столько, сколько поймала.
Это казалось вероятным, но, судя по всему, Лизель не верила собственным словам. Она словно вытянула на экзамене вопрос, на который не знала ответа.
– Не важно, – бесстрастно отозвалась я. – Я пришла за Терпением. – Я поднялась. – Хватит отдыхать.
Аадхье и Лизель не очень-то хотелось вставать, но они послушались. Я шагала немного впереди, заглядывала в лаборатории и громко хлопала дверями, особо не осторожничая. Звуки неестественно глохли, и тяжелый удушливый воздух казался осязаемым.
Лизель помешала мне распахнуть очередную дверь.
– Слушай! – прошипела она.
Мы стояли затаив дыхание. Из дальнего конца коридора донеслось негромкое бормотание, как если бы за стеной разговаривали несколько человек. Некоторое время я не двигалась. Отчасти я надеялась, что на меня нападут, что Терпение само бросится ко мне – ревущее, ужасное, стремительное, – и я убью его сразу, убью, не слушая того, что могут говорить его рты.
Наконец я заставила себя двинуться с места, и мы пошли по коридору. Бормотание, по-прежнему неразборчивое, стало громче – теперь говорил один голос, не делая пауз. Слов я не разбирала. Я простояла у двери еще тысячу лет, а потом открыла ее и вошла.
Это был один из лингвистических кабинетов, тех, что поменьше, с уютными индивидуальными кабинками и мягкими наушниками. Я все четыре года в школе изучала иностранные языки, но ни разу не попадала в такой кабинет. В выпускном классе я должна была прослушать здесь минимум один курс, однако вместо этого получила четыре междисциплинарных семинара – и да, мне по-прежнему было обидно, ну или я растравляла обиду, цепляясь по мере сил за простое и понятное чувство.
По меркам Шоломанчи помещение было не очень большое. Терпение могло заполнить его целиком. Но дальняя часть кабинета тонула в темноте, и бормотание доносилось оттуда. Я вся напряглась, и Аадхья послала вперед светящийся шарик.
Кабинет был пуст. Недавно в нем происходила борьба – несколько кабинок было разгромлено, на потолке, поверх ламп, и на дальней стене виднелись глубокие царапины от когтей, словно здесь бился дракон. Но участники схватки исчезли. Бормотание доносилось из наушников, висящих в одной из кабинок; голос повторял урок на незнакомом языке.
Аадхья шумно вздохнула, и я тоже перевела дух – я и не замечала, что стою затаив дыхание. Мы все, слегка дрожа, медлили, но наконец Лизель протянула руку, взяла наушники и отключила их, чтобы прекратить бесконечное бормотание.
Мы направились в столовую, где на столах еще лежали остатки нашего последнего завтрака – никто не удосужился убрать за собой. Мы миновали библиотеку, и это была до странности короткая прогулка: исчезли целые отделы, а на оставшихся полках в основном стояли потрепанные учебники для младшего класса. Книги, видимо, пропадали с полок десятками и отправлялись туда, где прячутся магические тексты, когда не желают пылиться в шкафу. Я инстинктивно встревожилась по поводу сутр Золотого Камня, оставшихся дома, у мамы. Я ими пренебрегала, а нужно было перед отъездом протереть обложку, сказать им, какие они чудесные… ну и так далее.
Я с болью поняла, что скучаю по сутрам; я скучала по маме, по дому, меня страшно тянуло туда, будто, вернувшись в Шоломанчу, я сразу забыла все ссоры и недоразумения – гораздо хуже было тоскливо бродить здесь и искать Ориона, чтобы его добить.
Выйдя из лабиринта библиотечных шкафов, мы отправились обратно по другой лестнице. Мы миновали аудиторию, где шли занятия по изучению злыдней: мы сами разгромили ее в минувшем году, чтобы разжиться материалами, и беспорядок с тех пор только увеличился – внешние стены исчезли. На другой стороне вместо нового этажа младшеклассников виднелась черная пустота, в которой висели остатки металлических конструкций. Несколько злыдней по-прежнему смотрели на нас со стен, но не ожили так, как оживали иногда на уроке; теперь это был просто рисунок.
Больше мы никого не видели.
– Чреворот в Лондоне бежал от тебя. Он понял, что ты можешь его убить, раньше, чем ты сама это поняла, – сказала Лизель, пока мы тащились обратно по лестнице к мастерским. – Терпение, наверное, прячется.
– Как может спрятаться чреворот размером с ангар? – спросила Аадхья.
– Чреворот – это жидкость. Он просто мог растечься под полом.
Мы все, невольно вздрогнув, посмотрели под ноги, даже Лизель.
– Школа разбита вдребезги, – Аадхья говорила таким тоном, словно пыталась себя убедить. – В половине помещений недостает стен и потолка. Мы бы его увидели.
Я в этом сомневалась; в конце концов, никто из нас до выпуска не видел Терпение, так ведь? В отсутствие других идей мы зашли в один из классов; Аадхья отвинтила ножки у старого металлического стула и превратила их в ломики. На ходу мы принялись приподнимать половицы и посылать под них светящийся шар. Это нас затормозило – мы не шли, а еле ползли. Если мы хотели произвести дотошный обыск, нужно было вернуться наверх и начать с библиотеки, но мы этого не сделали – точь-в-точь как человек, который понимает, что нужно отложить книгу и лечь спать, иначе утром проснешься разбитым, и все равно продолжает читать. В любом случае, мы вряд ли сумели бы как следует обыскать Шоломанчу. Школа вмещала пять тысяч человек. Целая армия злыдней могла годами прятаться от нас троих, не то что одно-единственное чудовище.
Но мы искали то, чего на самом деле не хотели найти. По правилам Шоломанчи мы должны были обрести искомое с легкостью. За первым же углом нас должно было ждать Терпение, с глазами Ориона на уровне моего лица. Отчасти поиски усложняла отчетливая уверенность в том, что я найду именно то, что ищу. Даже если Терпение прилагало массу сил, чтобы спрятаться от нас, должно было хватить минимальной настойчивости с нашей стороны. Но мы продолжали искать – и ничего не находили.
– Придется его позвать, – сказала я наконец, когда мы спустились по лестнице и вернулись в мастерские.
– Потрясающе, – выдохнула Аадхья. – Как можно призвать чреворота? Лучше уж поторговаться. Мироздание, дай мне корзину сомы, а взамен я готова встретиться с самым большим в мире чреворотом! Может, попробуем именно так?
– Все равно не получится, – яростно возразила Лизель и с лязгом отбросила ломик.
Мы обе замолчали и взглянули на нее.
– Терпения здесь нет! Будь он здесь, мы бы его уже нашли. Но его нет в школе.
– Так. То есть ты теперь хочешь сказать, что он выбрался. – Аадхья тоже отбросила лом и гневно взглянула на Лизель, уперев руки в бока.
– Нет! – воскликнула Лизель. – Если бы Терпение выбралось, вылезли бы и остальные. Но никто не вылез. Школа держится, а злыдней нет. Они держались сколько можно с помощью малии, а потом угасли и сгинули в пустоте. Они исчезли, и Терпение тоже.
Она произнесла это с агрессивной уверенностью человека, который пытается навязать свое мнение мирозданию; впрочем, я поняла, что в данном случае Лизель пытается навязать свое мнение мне. Она не верила, что все злыдни и Терпение тихонько сгинули в пустоте. Она просто решила, что, как ни досадно, с ними произошло что-то непонятное, а значит, искать Терпение без толку. Лизель не хотела, чтобы я произносила заклинание призыва, поскольку ее пугала мысль о том, какую плату я могу предложить за освобождение Ориона. И Лизель имела полное право беспокоиться. Я должна была предложить достаточно, чтобы отменить то, что случилось со школьными злыднями, и это, возможно, было хуже, чем вся орда чудовищ, вместе взятых.
– Я попытаюсь, – твердо сказала я, отвечая на невысказанные опасения Лизель. – Сначала мы вернемся к двери, и вы обе выйдете, а потом я попытаюсь.
– Не надо глупостей, – начала Лизель. – Послушай меня…
– Нет, извини, – перебила я, подразумевая «отвали».
Я зашагала по коридору, направляясь к спортзалу, где находилась еще одна техническая шахта, выходящая в выпускной зал. Я знала, что Терпения там не будет, но по пути продолжала ковырять половицы, а когда подошла к дверям спортзала, то и их осторожно отворила ножкой от стула – и не ошиблась: Терпения не было. Хотя одна половина школы отвалилась, а вторая грозила за ней последовать, артефакты в спортзале продолжали работать. Деревья стояли увешанные летними плодами, в воздухе висел до жути прекрасный аромат спелых персиков, меж камней журчал извилистый ручеек, протекая под очаровательным мостиком, переплетенные ветви, как на картине, обрамляли стоящую вдалеке пагоду.
И на ступеньках сидел Орион, глядя вдаль.
Я просто застыла на пороге. Вы, наверное, думаете, что я тешила себя, по крайней мере, одной фантазией – мечтала найти Ориона живым и невредимым и спасти его по-настоящему, – но нет. Шоломанча отучает верить в чудо. Мы получали только те чудеса, которые творили сами, – и за каждое платили вперед. Я вообще не надеялась на чудо.
Но когда я уже хотела заорать во все горло и броситься к нему, Лизель повисла на мне всей тяжестью – иначе бы она меня не удержала. Пока я пыталась вырваться, Аадхья уцепилась за меня с другой стороны и зажала мне рот, а Лизель прошипела:
– Это не он! Это ловушка!
Это действительно могла быть превосходная ловушка, и я угодила бы прямо в нее, но, прежде чем я успела стряхнуть их обеих, Орион повернулся и увидел нас. Он встал и зашагал к нам через персиковую рощу.
Лизель и Аадхья застыли неподвижно, как животные, понявшие, что от охотника не спастись. Я чувствовала страх в их прикосновении. И у себя в животе. Орион смотрел прямо на меня, и я даже пожелала, чтобы это было ловушкой. Хотелось бы мне хоть на мгновение представить, что передо мной кто-то другой, но это был он. Разница заключалась в том, что я уже не была собой, во всяком случае в представлении Ориона. Он смотрел на меня с сосредоточенным, расчетливым выражением, которое появлялось у него, когда он охотился на злыдней, когда думать приходилось лишь о том, что делать дальше.
Я могла бы орать до тошноты, но стояла молча, потому что он шел к нам – шел, чтобы убить нас. Лизель дергала Аадхью у меня за спиной, пока та не выпустила мою руку. Похоже, Лизель думала, что мне придется драться с Орионом. Хуже всего – я и сама так думала.
– Орион, – сказала я. – Орион, это я, Эль!
Мой голос поднялся до крика, но он даже не замедлил шаг. Словно оказавшись наедине со всеми злыднями в мире – с худшими злыднями в мире, – он убивал, убивал и убивал, пока в нем не осталось ничего человеческого. Казалось, желание заниматься хоть чем-то, кроме убийств, полностью покинуло Ориона. Именно этого хотелось всем, кто его окружал.
Я не представляла, как сражаться с ним, – но в то же время нельзя было просто поддаться! Поэтому я сделала единственное, что могла, – швырнула Ориону в лицо заклинание отказа. Я даже не наложила его как следует – я просто бросила его и сказала: «Нет. Нет, спасибо», вложив в свои слова искреннее отвращение к ужасной машине для убийства, в которую превратился Орион.
Орион влетел лбом прямо в защитный купол и остановился. Растерявшись, он помедлил мгновение, а потом положил обе руки на поверхность купола, и в животе у меня все перевернулось: это так напоминало Терпение. Передо мной стоял Орион, однако его прикосновение ощущалось точно так же, как если бы мой защитный купол облепил чреворот, пытаясь пробиться ко мне, покрыв поверхность слизью и проверяя заклинание на слабость.
Брешей не было. За этим куполом стояло все мое существо, нерушимая стена моего «нет», в которую было вложено бесконечное количество нью-йоркской маны. За одним-единственным исключением: я смотрела сквозь слабый золотистый блеск заклинания на Ориона – и мечтала о нем. Я хотела, чтобы Орион подошел ко мне, и тогда я бы наорала на него за то, что он такой идиот, а потом упала бы к нему в объятия и целый месяц рыдала у него на груди. И тогда Орион, пробовавший мою стену на прочность, Орион, который был мне совершенно не нужен, прищурился и помедлил. Потом он снова положил обе руки на купол и начал давить, пользуясь силой моего желания, с которым я ничего не могла поделать, хотя от этого зависела моя жизнь и жизнь всех, кого я любила.
– Эль! – сквозь зубы выговорила Лизель, но я не нуждалась в напоминании.
Я бы сама закрыла брешь, но это было все равно что вскрыть себе грудную клетку и извлечь собственное сердце. Мана вливалась из нью-йоркского разделителя в защитный купол, удерживая чудовищный воплощенный голод на той стороне, насколько мне хватало сил, – голод, который не был Орионом. Как если бы он убил Терпение и сам стал Терпением.
Я с ужасом вспомнила, как потянулась к нему сквозь водяное зеркало там, в Уэльсе, сразу после выпуска, то мгновение, когда я попыталась его ухватить, – и вместо этого коснулась чреворота. Орион никогда раньше не сражался с чреворотом. Я убила единственного чреворота, который сумел пробраться в школу дальше выпускного зала. Что, если сила Ориона – сила, которая позволяла ему извлекать ману из злыдней, – была подавлена, когда он принял в себя поток малии? Столетие мучений и злобы обрушилось на него одним махом. Я не могла подавить желание дотронуться до Ориона… и он содрогнулся, и прижался всем телом к куполу, и двинулся вперед, поплыл сквозь медово-золотистую стену, палец за пальцем проникая внутрь. Среди медового блеска показались руки, затем лицо, потом он протолкнул плечи, одно и другое, прорвался целиком – и упал на пол. Я не могла сражаться с Орионом, не могла, но когда он встал и двинулся ко мне, я прорычала с яростью и болью:
– Дерьмо! Если ты подойдешь ближе, я тебе голову разнесу! – И замахнулась ножкой от стула.
Я не была готова превратить Ориона в кучу личинок, освежевать его заживо или внушить ему, что его уже не существует. Но ударить его палкой я могла – практически в любую минуту с момента нашего знакомства; словно поверив мне, Орион замедлил шаг и остановился почти в пределах досягаемости.
Все это время его лицо оставалось безмятежно-невозмутимым, нечеловечески спокойным, но теперь на лбу появилась еле заметная морщинка. Мы все стояли готовые к бою, и никто не двигался. Я пыталась совладать с гневом и ужасом одновременно, и тут он сказал: «Галадриэль», – странно шевеля губами, как если бы забыл, из каких звуков складывается мое имя, и словно пытался вспомнить человеческую речь.
– Галадриэль. – Во второй раз у него получилось лучше, и когда он опять произнес «Галадриэль», это прозвучало неправильно, совсем не так, как когда-то говорил Орион – когда мне было приятно слышать свое имя – но, по крайней мере, это уже походило на человеческий голос.
Он замолчал, похоже удовлетворенный тем, что у него все получилось. Больше Орион ничего не сказал. Но и не набросился на нас. Он просто стоял и смотрел на меня.
Глава 11
Круглый дом
Все мы стояли как вкопанные целую вечность; Орион так и не убил нас, и мы наконец поверили, что в его намерения это не входит. Поверив в это, мы провели еще массу времени, шепотом совещаясь, что, черт возьми, теперь с ним делать. Лизель предложила оставить Ориона в школе и сходить за помощью. Аадхья на это закатила глаза, а я даже не удосужилась вслух возразить. Следующим очевидным вариантом было отправить его прямо домой, к маме и папе, в Нью-Йорк, но это тоже никому не понравилось.
– Куда бы ты его ни отвезла, ньюйоркцы за ним приедут, – заметила Лизель. – Или кто-нибудь еще. Ориона Лейка нигде нельзя тихонько спрятать!
– Попытка не пытка, – мрачно сказала я. – Я отвезу его к маме.
Я понятия не имела, что мама сделает с Орионом. Судя по прошлому опыту, она не желала иметь с ним никакого дела, разве что убрать его подальше от меня. Как ни ужасно, я теперь понимала причину. Орион не собирался убивать нас прямо сейчас – но, возможно, попытался бы в обозримом будущем. Я по-прежнему содрогалась при мысли о том, что стою от него на расстоянии вытянутой руки. И страшно было не только мне: Лизель не сводила глаз с Ориона, готовая принять оборонительную стойку, а Аадхья брала меня за руку каждый раз, когда я на него смотрела – видимо, повинуясь инстинкту, который велит остановить шагнувшего на проезжую часть ребенка. Того, кому не стоит доверять в вопросах самосохранения.
Аадхья имела полное право не доверять мне. В попытке спасти Ориона я бы сразу сделала что-нибудь глупое и отчаянное – впрочем, в глубине души я прекрасно понимала, что ничего полезного сделать не могу – что бы с ним ни произошло, как бы он ни пострадал в схватке с Терпением. Единственное заклинание, которое бы точно сработало, было тем самым, моим фирменным оружием: я могла посмотреть на Ориона и сказать ему, что он уже мертв – и он поверил бы мне, как поверило бы Терпение. Конечно, Орион был мертв. Он оказался заперт в Шоломанче с мириадами чудовищ, включая самое страшное из них. Я вернулась в школу, зная, что он мертв, и по-прежнему это знала. Я могла бы и его убедить.
Но кто-то должен был убедить нас обоих, что Орион еще жив, что он где-то там, погребенный под толщей злыдней. С этой задачей справилась бы только мама.
– Что ты предлагаешь? – резко спросила Лизель, раздраженная тем, что я упорно отрицала факты. – Взять его за руку и вывести? А потом посадить на самолет? Как нам хотя бы выбраться из музея?
Вопросы были прекрасные, а ответов я не знала.
Я взглянула на Ориона, который смотрел на меня неподвижными блестящими глазами, и отступила к дверям спортзала. Он повернулся, не отрывая взгляда. Я сглотнула, сделала еще несколько шагов, напряженная до предела, и едва удержала жалобный всхлип, когда Орион шевельнулся. Лизель и Аадхья тут же встали передо мной. Но Орион сделал лишь несколько шагов и снова остановился на расстоянии вытянутой руки. Мне пришлось хорошенько отдышаться, прежде чем сердце перестало бешено колотиться. Я плакала не стыдясь. Нельзя, нельзя, нельзя бояться Ориона. Нельзя быть жестоким к существу с его лицом.
– Так, – сказала я, как только обрела дар речи. – Я заберу его в Уэльс, даже если придется идти пешком.
К счастью для меня – и, вероятно, для многих других, – после того как я сделала свое торжественное заявление, Лизель перестала взывать к моему разуму и напрягла мозг, чтобы решить все проблемы, которые я создавала для себя и заодно для нее. Мы отправились обратно в мастерскую, и Аадхья собрала держатель для заклинания из того, что там валялось. К счастью, Аадхья умела работать с экзотическими материалами. Она смастерила подвеску из каплевидной глазницы трескуна и окружила ее фрагментами панцирей как минимум пяти плакальщиков, которые связала сиренопаучьей нитью, а Лизель поместила внутрь заклинание незримости и вручила артефакт мне.
– Надень это на него, – велела она.
Орион, притащившийся в мастерскую вслед за мной, все это время так и стоял на расстоянии вытянутой руки. Приблизиться к нему было так же страшно, как идти по коридору к подстерегающему меня чревороту.
Но когда я сделала глубокий вдох и шагнула к Ориону, он отступил. Я помедлила и попыталась снова, и он опять отступил, будто сам не хотел, чтобы я подходила ближе. Я остановилась и чуть не разрыдалась, а потом сказала:
– Тогда сам его надень!
Я положила артефакт на верстак – точнее, на уцелевшую половину верстака – и отошла. Орион приблизился, медленно наклонил голову, чтобы посмотреть на артефакт, а затем взял подвеску и надел на себя.
Я словно увидела его другими глазами. Артефакт висел, странно светясь, поверх остатков ветхой футболки, превратившейся в болтающиеся на шее и на руках лохмотья, побуревшие от крови. Штанины лопнули поперек бедер, задние карманы оторвались и висели лоскутьями. Кеды превратились в сандалии – на ногах они держались только благодаря полоскам ткани и уцелевшим резиновым мыскам. Орион мог починить одежду, пока сидел в павильоне, но ему было все равно.
– Ну и вид у тебя, Лейк, – сказала я – что еще я могла ему сказать? И тут же расплакалась, но даже лицо руками закрыть было нельзя – вдруг он подойдет ближе?
– Может, на тебя надеть такую штуку? – ядовито поинтересовалась Лизель.
Аадхья на нее тут же и вызверилась, но я была благодарна им обеим. Я вытерла лицо руками и высморкалась в какую-то тряпку. Потом мы вышли из Шоломанчи и вернулись в отель. Не буду этого описывать, потому что почти ничего не помню. Шли минуты, и я старалась их не удерживать. Это все была одна и та же минута – минута, в течение которой я чувствовала, что Орион жив, что он у меня за спиной, всего в нескольких шагах, и ничего ужаснее я в жизни не испытывала. Однако приходилось проталкиваться через толпу людей, потных, разгоряченных, смеющихся и скучающих, взрослых, тащивших чемоданы, и детей, клянчивших мороженое. И я знала: если я обернусь и хоть раз посмотрю на Ориона, если увижу его посреди этой противной, шумной, полной жизни толпы, то сразу пойму, что он мертв – и он умрет. Поэтому я не оборачивалась. Я должна была идти дальше, чтобы он следовал за мной, упираясь взглядом в мою незащищенную спину.
К тому времени когда мы добрались до отеля, у меня совсем отказал мозг. Иначе я бы забилась в истерике, думая, как посадить Ориона в самолет. Разве что упаковать его в ящик и сдать в багаж. Я смутно припоминаю, что Лизель и Аадхья совещались в номере, но я не обращала на них внимания и понятия не имела, чем они заняты, как если бы превратилась в декорацию на сцене, в реквизит, задачей которого было стоять и смотреть на Ориона. Единственный плюс заключался в том, что красивый дорогой номер казался мне таким же нереальным, и, следовательно, Орион мог в нем существовать.
Аадхья и Лизель раздобыли фургон, посадили в него Ориона и повезли нас обратно в Уэльс. Большую часть пути мы проделали на пароме: я помню колыхание океана под ногами, волны тошноты, подступавшей изнутри и снаружи. Я, очевидно, ходила в туалет, а иногда спала, по крайней мере, периодически отключалась, но совершенно этого не помню. Помню только, как сидела, обхватив себя руками, на переднем сиденье в машине и смотрела в зеркало заднего вида на пустую внутренность фургона. В зеркале туманным отражением всплывало лицо Ориона. Как-то раз Моя Прелесть вылезла из кармана и ткнулась носиком мне в ухо, пытаясь меня ободрить, а потом, поняв, что это невозможно, забралась обратно. Мы снова ехали – Аадхья и Лизель вели по очереди, – пока дорога не стала слишком знакомой, и я уже не могла не обращать на нее внимания. Мы остановились на парковке у коммуны, и там в темноте, освещенная лучами наших фар, стояла мама.
Мы едва успели затормозить, когда она бросилась вперед и буквально вытащила меня из машины. Дрожа всем телом, она сжала мое лицо ладонями и принялась ощупывать мои руки, как будто не верила, что это я, целая и невредимая. Аадхья и Лизель заговорили наперебой – я была не в состоянии ворочать языком, – но, прежде чем они успели что-то толком объяснить, вышел Орион.
Он сидел тихо и неподвижно все то время, пока мы ехали; он не пил воду, которую мы ему предлагали, не прикасался к еде. Он не вырвался из фургона эффектно, как лев из клетки, ничего подобного. Орион просто вышел кратчайшим путем, то есть разорвал одну из стенок фургона по шву и протиснулся в щель. Мама издала сдавленный стон ужаса и отвращения, и я в отчаянии уцепилась за нее, чтобы не дать ей ничего сказать – я бы этого не вынесла.
– Это не он! – воскликнула я. – Это не Орион! Он не виноват!
Я пыталась объяснить, что он оказался в ловушке вместе с тысячами злыдней, и что она должна ему помочь.
Мама не дала мне договорить.
– Кто это сделал? – спросила она шепотом, и я уже собиралась сказать ей, что во всем виновато Терпение, но вместо этого сказала:
– Его мать, Офелия Лейк. – Остальные слова комом застряли у меня в горле. Как только я произнесла ее имя, я уже не сомневалась, что это правда, хотя и не понимала, что именно натворила Офелия.
Аадхья и Лизель остались в юрте, не пытаясь спорить; после утомительного путешествия обе были поблекшие и зеленые. Я сама могла бы проспать неделю, но мама не желала ждать ни минуты, и я прониклась той же целеустремленностью. Она повела нас с Орионом прямо в лес, в темноту, прося луну осветить нам дорогу. Будь с нами зауряд, он решил бы, что это необыкновенно ясная ночь, что глаза у него привыкли к темноте и что лунный свет каким-то образом пробивается сквозь кроны деревьев.
Читать бесплатно другие книги:
