Золотые анклавы Новик Наоми

Глава 12

Лес

Честное слово, мне хотелось порвать его на клочки, но вместо этого я подняла маму на руки и прорычала:

– Тогда можешь сгнить здесь, если хочешь. – И вышла из хижины.

Я хотела сразу пойти домой, а потом вспомнила о приличиях. Хоть я и пылала гневом, нахлынувшим вслед за облегчением, я никуда не пошла; я остановилась на поляне, повернулась к развалинам хижины и к тису и сказала:

– Он неблагодарная сволочь, а я нет. Спасибо тебе.

Я не знала, что еще сделать. Что-то, наверное, было нужно: высохшие листья сыпались с бедного тиса серым дождем, и мама наверняка подсказала бы, как поступить, если бы не лежала без сознания. Но никаких идей у меня не было, и, скорее всего, я бы принесла больше вреда, чем пользы.

Я заглянула в карман:

– Что будем делать?

Моя Прелесть спустилась, подбежала к дереву и принялась обнюхивать кору розовым носиком, пока не нашла место, которое, видимо, ей понравилось, – невысоко от земли, возле самой большой развилки. Она положила лапку на ствол, посмотрела на меня и решительно пискнула, чтобы развеять мои сомнения.

– Ну, если ты так считаешь, – пожала плечами я, осторожно положила маму на мох, подгребла ей под голову кучку сухой листвы и кое-как превратила палку и камень в небольшой топорик.

Солнце постепенно поднималось. Я рубила ствол почти целый час, пока наконец огромная развилка не рухнула с мучительным стоном, рассыпавшись в прах, как положено дереву, которое сохло и гнило десять лет. Но на месте сруба из ствола сочилась крошечная струйка сока.

Орион так и не вышел из хижины, но когда я срубила дерево, ветви, заслонявшие его, упали: он стоял за наполовину обвалившимися каменными стенами во всем своем сомнительном великолепии (а учитывая плачевное состояние его одежды, на виду вот-вот могло оказаться слишком многое).

– Ты мне поможешь или будешь валять дурака? – холодно спросила я.

Я оттащила с порога обломки притолоки и стала ходить вокруг хижины, расчищая кусты и подбирая обвалившиеся камни. Новую притолоку я бы вряд ли нашла, но, по крайней мере, могла укрепить стены. Спустя некоторое время Орион все-таки принялся помогать, но изнутри, словно боялся выйти и приблизиться ко мне.

Как следует потрудившись, я вернулась к маме, которая, к счастью, немного порозовела. Орион наконец вышел, однако стоял в сторонке и наблюдал, как я пытаюсь ее поднять и унести; несколько раз он порывался сделать шаг вперед, как будто хотел помочь, но не мог – видимо, в нем прочно угнездилась ужасная мысль, что я должна была оставить его в школе. И с каждым его подергиванием я злилась все больше и больше, потому что Аадхья, блин, была права: я не сделала ничего дурного – виноват был Орион, он выпихнул меня за ворота, он причинил мне столько горя и продолжал причинять… поэтому я выпрямилась и рыкнула:

– Неси и только попробуй уронить!

Помедлив, он дергаными шагами подошел к нам и взял маму на руки. Скрестив руки на груди, я гневно наблюдала за ним.

Обратный путь занял гораздо больше времени, чем дорога к хижине. Моя Прелесть сидела у меня на плече и покусывала за ухо, чтобы я не свернула не туда, но ее бдительности было недостаточно, и расслабиться я не могла всю дорогу. Орион, к счастью, маму не уронил. Он даже не попросил о передышке.

Когда мы через два часа выбрались из зарослей, Аадхья и Лизель сидели на земле перед юртой и спорили. На лице Лизель, когда она увидела Ориона, осторожно идущего позади меня с мамой на руках, отразилось нескрываемое сомнение. Это было бы очень смешно, не будь мне ясно, что она считает нас идиотами, которые чудом выжили, и не факт, что к лучшему.

Орион внес маму в юрту и, повинуясь моим указаниям, положил на кровать, а потом торопливо вышел. Я дала маме попить воды из кувшина и накрыла ее одеялом; Орион тем временем отошел к нашему маленькому костру и сел на бревно. Он молчал. До меня донесся голос Аадхьи:

– Орион, пойми меня правильно, я страшно рада, что ты перестал жаждать крови, но выглядишь ты очень стремно. Ты хорошо себя чувствуешь?

Я выглянула наружу, чтобы послушать – мне и самой хотелось знать ответ, – однако Орион уставился на Аадхью так, будто впервые ее заметил.

– Да? Нет? – допытывалась Аадхья. – Для начала можно сказать: «Спасибо, что спасли меня от страшной участи».

– Лучше бы я остался там, – бесстрастно ответил Орион.

Я рванулась наружу, готовая к бою, тем более что мама уже не нуждалась в помощи, но прежде чем я успела как следует навалять Ориону, Лизель брюзгливо заметила:

– Ты бы там все равно не остался. Твоя мать собирала спасательную экспедицию.

– Что? – спросила я, замерев.

Лизель ткнула пальцем на Ориона:

– Ты сама это сказала! Офелия дала ему силу. Она знала, что злыдни его не убьют. Она знала, что он жив. Вот почему ей так хотелось, чтобы в школу не перестала поступать мана. Она собиралась вытащить его. Ты знал, что твоя мать малефицер? – спросила Лизель, повернувшись к Ориону.

Я бы сама задала тот же самый вопрос, если бы придумала подходящую формулировку. Орион в школе мало говорил про родителей, но и не умалчивал про них полностью. Если он и знал, что его мать малефицер, то не раскрывал карт. Я понятия не имела, что обнаружу по приезде в Нью-Йорк.

– Нет, – сказал Орион.

Очень странно. Он должен был либо сказать «да», либо с негодованием воскликнуть: «Вы с ума сошли, это неправда!»

– Но теперь ты это знаешь? – уточнила бдительная Лизель. – Что Офелия сделала с тобой?

Орион не ответил. Он просто встал и зашагал прочь. Но далеко он не ушел; дойдя до ближайшего большого дерева, Орион укрылся за стволом.

– Как ты деликатна, – сказала Аадхья.

– Некогда деликатничать! – ответила Лизель.

– Кажется, это в принципе не твое.

Лизель нахмурилась:

– Его мать все знает! Ты понимаешь, что это значит? Она даже ничему не удивилась! Она знала, что мы найдем и вытащим его. Скорее всего, сюда уже едут ее люди. Разделитель наверняка отслеживает наше местонахождение. – Она указала на мое запястье.

– Пусть присылает половину нью-йоркских магов, если угодно. Я никому его не отдам, – заявила я.

Лизель раздраженно вскинула руки:

– А что ты сделаешь, если она перекроет ману?

– Так, девочки, пока вы не переругались, позвольте напомнить вам, что никто не увезет Ориона против его воли, – вмешалась Аадхья. – Может, на минутку забудем про злобные козни ньюйоркцев и подумаем о нем? Не знаю, в чем дело – в Офелии, или в том, что он перебил тысячи злыдней, или в том, что он почти две недели сидел над пустотой, – но Ориону плохо, хоть твоя мама его и подлечила.

Лизель насупилась, и я тоже.

Это прозвучало слишком разумно и великодушно. Лично мне хотелось в ярости наорать на Ориона, выцарапать ему глаза за то, что он доставил нам столько неприятностей и ему хватило наглости испортиться. Но Ориону явно было плохо.

Я мрачно отправилась в хижину, налила в миску маминого овощного супа, взяла полкраюхи хлеба и тарелку с соленьями, поставила все это на поднос и понесла Ориону, который по-прежнему сидел на пригорке.

– Поешь.

– Не хочу, – сказал он.

Прозвучало это зловеще. Более того, Орион выглядел вовсе не так, как человек, который голодал почти две недели, – он совсем не похудел, как если бы нашел способ подкрепиться.

Я подавила дурноту при этой мысли.

– Все равно, поешь – может, передумаешь, – сказала я, поставила поднос рядом с ним, уселась на пень и стала ждать.

Орион отпил глоток супа из миски, а потом умял всю порцию. С необыкновенной скоростью он расправился с хлебом и соленьями, не оставив ничего, кроме крошек. Я снова отправилась в кладовую. Полки быстро пустели, и когда Орион наконец остановился, оставив недоеденным завалявшийся пакетик черствого печенья, я вздохнула с облегчением: нам уже давно было пора пообедать самим, и мне очень не хотелось тащиться на общую кухню коммуны и добывать вне расписания какую-то еду у дежурных.

Тут Орион оперся лбом на руку и хрипло сказал:

– Эль, прости. Прости меня. – Он обошелся без подробностей, хотя я могла бы назвать немало вещей, за которые, по моему мнению, ему стоило извиниться. Однако я наступила на горло собственной песне и ответила:

– Иди отдохни.

Именно так обращаются с тем, кто только что вырвался из Шоломанчи: сначала скармливают ему кучу еды, потом укладывают спать на чистые простыни, потом отправляют в душ и дают чистую новую одежду. Так мама поступила со мной, так каждая семья встречала вернувшегося выпускника. Поскольку других вариантов у меня не было, я решила следовать традициям.

Орион не сказал, что лучше бы я оставила его в школе, и спорить тоже не стал. Он поднялся, пошел за мной в юрту, лег на мою кровать, напротив маминой, и заснул. Я достала Мою Прелесть из кармана и оставила ее караулить обоих.

Следующие три дня я действовала по инструкции – есть, спать, мыться, снова есть – воистину чудесным образом (по крайней мере для меня) подавляя в себе желание выцарапать Ориону глаза. Аадхья смиренно съездила в город – предварительно залатав фургону распоротый борт – и привезла Ориону новые вещи из магазина: простую белую футболку, джинсы, носки и кеды.

Лизель провела три дня, готовя магическую защиту и строя планы обороны; она шепотом консультировалась по телефону с Элфи, наверняка желая иметь секретный канал для переговоров – на тот случай, если ньюйоркцы явятся к нам. Она регулярно пыталась поделиться со мной планами, пока я наконец не огрызнулась. Я плохо умею проявлять понимание, а теперь, учитывая маму и Ориона, сил у меня было еще меньше, чем раньше.

– Лизель, от Нью-Йорка не три дня лету! Если бы они хотели на нас напасть, то уже напали бы!

Едва я успела это сказать, как мы все поняли, что я абсолютно права, и на лице Лизели отразилось негодование: как Офелия посмела струсить.

Разумеется, на следующий день она напомнила о себе.

Утром мама смогла встать и немного пройти не запыхавшись, но на готовку ее явно не хватало. Наша с Аадхьей совместная попытка в первый вечер закончилась тем, что костер залило хлынувшей через край водой и нам пришлось жевать полусырые бобы.

– У моих бабушек все так легко получается, – мрачно сказала Аадхья, обреченно отставляя миску.

Поэтому мне все-таки пришлось пойти на общественную кухню. Теоретически, все обитатели коммуны друг с другом делятся, никого не прогоняют голодным, и каждый вносит свою лепту в общий котел. Все очень мило и идиллично. Но на практике пойти на кухню без мамы всегда было тяжким испытанием: меня недружелюбно спрашивали, зачем я явилась, заставляли назвать точное количество еды, которое мне нужно, и доказать свое право на нее. Но теперь у меня и без того голова шла кругом, и, вероятно, это отражалось на моем лице. После катастрофы с бобами я спустилась с холма, приняла участие в коллективном мытье посуды, которое в коммуне происходило почти непрерывно, а потом наполнила две большие кастрюли рисом, бобами и овощным карри, и никто не сказал ни слова. Когда я вновь пришла на следующее утро, кто-то даже поинтересовался, как себя чувствует мама; с тех пор меня регулярно спрашивали, не поправилась ли она.

На третье утро явилась Руфь Мастерс и обратилась ко мне, словно я была нормальным человеком:

– Тебе письмо. – Она произнесла это лишь с еле заметной ноткой негодования и вручила мне конверт – гладкий, толстый, кремовый, с нью-йоркским штемпелем, адресованный Галадриэль Хиггинс.

Я отнесла его в юрту, держа двумя пальцами, а открыла потом, в лесу, подальше от остальных – на тот случай, если из конверта вырвется ядовитый дым. Моя Прелесть тревожно наблюдала за мной. Но ничего страшного не случилось, внутри лежало маленькое письмо, а в нем еще один конверт.

«Дорогая Эль, я очень благодарна тебе за то, что ты отыскала Ориона. Надеюсь, он здоров. Пожалуйста, передай ему вложенное письмо, когда решишь, что он готов его прочитать. С наилучшими пожеланиями, Офелия Рис-Лейк».

Она писала изящным разборчивым курсивом, подпись тоже была очень изящная и стильная. Я молча уставилась на письмо. Эта женщина действительно чудовище. Если бы она просто просила передать Ориону конверт, и только – я бы с радостью его сожгла; если бы она угрожала мне или чего-то требовала – я бы послала ее куда подальше. Но она просила не показывать письмо Ориону, будто мы с ней были на одной стороне и вместе заботились о бедном маленьком Орионе, который за себя не отвечал – поскольку она не позволяла ему отвечать. Я прекрасно понимала суть этой ловкой манипуляции, а вывернуться не могла.

Когда я поделилась с Лизель, она восхищенно кивнула:

– Если ты спрячешь письмо, она передаст его Ориону другим способом и обязательно сообщит, что ты не позволила родной матери с ним связаться.

Лизель считала, что я должна прочитать письмо Офелии сама, без Ориона, однако у меня не хватило духу; тогда Лизель предложила отдать письмо Ориону сейчас же – пусть покажет его мне, тогда я буду знать, что задумала Офелия. Но я и на это не решилась.

Орион не так физически измучился, как мама, но все еще был далек от нормы. Если бы ему дали волю, он бы круглые сутки сидел, прижавшись к поленнице за юртой, как гоблин, и воображал, что находится в Шоломанче. Мне надоело, и я стала перекладывать поленья, осыпая его жучками и корой и многозначительно намекая, что на зиму нам понадобится больше дров. Наконец Орион заговорил:

– Хочешь, я еще принесу?

– Это будет просто здорово, – любезно ответила я и вручила ему топор.

Он принес охапку искромсанных зеленых побегов вперемешку с кусками гнилого бревна, кишащего муравьями, и я едва успела его остановить, чтобы он не вывалил все это в общую кучу. Но с тех пор Орион в одиночку отправлялся в лес каждое утро – с моей точки зрения, это был явный признак улучшения, хотя мне больше не удалось добиться от него ни слова. Он возвращался, ел, сидя в сторонке, и ложился спать. Аадхья раздобыла длинную сучковатую палку и тыкала ею Лизель, когда у той возникало желание начать допрос – обычно не больше пяти раз за вечер.

Да, признаю, меня тоже регулярно ею тыкали. Мама, к сожалению, просыпалась, только чтобы поесть и сходить в туалет, иначе она бы оценила все, что я делала, – жила настоящим, от минуты к минуте, готовила еду, ложилась спать и не думала о будущем. Все это я ненавидела. Первую ночь мы провели на ковриках для йоги, а наутро Аадхья и Лизель отправились к администрации коммуны и сняли уютный туристический домик. Мы отдыхали и исцелялись после успешного завершения невероятной миссии. Но долго так продолжаться не могло. Рано или поздно Аадхья должна была вернуться к своей доброй, благоразумной, любящей семье и благоразумному здоровому будущему; Лизель ждали в Лондоне Элфи и тридцатилетний план, от которого она лишь ненадолго отклонилась. А я…

Передо мной зияла пустота. У меня не было исходной, на которую я могла бы вернуться.

Я могла создать ее с нуля. Взять шкатулку, стоящую на мамином рабочем столе, и достать сутры. Сказать им, что скоро мы примемся за дело и будем осуществлять наш великий проект. Или копить вооружение, если я хотела вернуться в Нью-Йорк и вступить в схватку с Офелией. По крайней мере, теоретически. Вряд ли этот план прошел бы мимо внимания мамы, если бы я за него взялась. Но я могла хотя бы попытаться.

Я могла сказать Лизель, что решила вернуться в Лондон вместе с ней. Она была бы довольна до визга. После истории с письмом Лизель затащила меня в уголок, чтобы поговорить о будущем, и я не стала спорить, в основном потому, что была уверена: маме бы не понравилось, если бы мы отказались говорить о чувствах. Лично мне казалось, что в последнее время чувств у меня было многовато, и по большей части я бы предпочла их подавить. Я только начала оплакивать Ориона – и вдруг оказалось, что он жив; и хотя умом я понимала, что надо общаться и с другими людьми, что это правильно, на самом деле прямо сейчас мне хотелось видеть одного Ориона. Пожалуй, это был не столько романтический порыв, сколько желание буквально не спускать с него глаз, пока в душе окончательно не утихнут рыдания и я не поверю, что он действительно жив. Да, я до сих пор не верила. А еще мне по-прежнему хотелось врезать ему палкой по башке – это уж точно был знак подлинной любви.

Поэтому я понятия не имела, как быть нам с Лизель. К счастью, она была верна себе и с легкой досадой поинтересовалась:

– Какое значение сейчас имеют чувства? Вот-вот начнется война анклавов – и что ты тогда будешь делать? – Впрочем, она прекрасно знала, чт я должна сделать. – Давай вернемся в Лондон и поможем отцу Элфи взять власть в совете. Тогда за нашей спиной будет один из самых могущественных анклавов в мире.

– Ты же знаешь, что я откажусь. Тебя бесит мое неблагоразумие, но все-таки перестань твердить одно и то же, – сказала я и попала в точку: Лизель насупилась. – Послушай, Лизель, ты можешь, если хочешь, стать Госпожой лондонского анклава и отомстить за смерть мамы – и, скорее всего, ты будешь не хуже, чем Кристофер Мартел, сэр Ричард и твой отец… – на щеках у нее заиграли алые пятна гнева, губы сжались, – …но я не могу, и ты это знаешь!

– И что теперь?! – рявкнула она, и, разумеется, на этот вопрос я ответить не могла, потому что не знала, какие планы у Ориона.

И не знала, что буду делать сама. Я даже не могла решить, чего хочу. И это меня бесило. Отчасти мне хотелось отдать Ориону письмо – будь что будет, – но этот порыв я сдерживала.

На следующее утро маме наконец полегчало настолько, что она попросила отвести ее на ближайшую полянку в лесу. Там она несколько часов сидела с закрытыми глазами, глубоко дыша, а потом медленно, но без посторонней помощи вернулась к юрте и, вместо того чтобы снова лечь, села у огня. Но ничего посоветовать она мне не могла.

– Я не знаю, – сказала она шепотом, растирая руки от плеч до запястий, словно в разгар июля ей было холодно, отвечая на мой вопрос, что случилось с Орионом, что Офелия сделала со своим единственным ребенком, чтобы превратить его в идеальный автомат для убийства злыдней. – Не знаю. Что бы это ни было, я ничего не могу поделать.

Я уставилась на нее:

– Но ты же справилась! Орион пришел в себя!

Мама посмотрела на меня. Лицо у нее по-прежнему было дряблое от усталости, синие глаза смотрели утомленно. Она коснулась моей щеки и виновато покачала головой:

– Он не исцелился. Я только дала ему надежду. И я не знаю, правильно ли поступила. – Она закрыла глаза, тяжело вздохнула, а потом встала, пошла в юрту и легла спать.

На следующий день, когда я принесла с кухни обед, мама снова ушла в лес с Орионом. Я отправилась следом, стараясь красться как можно тише. Орион стоял на коленях перед мамой, а она плакала, положив руки ему на голову. Затем она сказала:

– Нет, милый. Прости. Я не могу тебя от этого избавить.

Орион низко опустил голову, словно ему зачитали смертный приговор:

– Это и есть я.

Мама взглянула на него с неимоверной скорбью, как смотрела на людей, которым была вынуждена сказать, что их ребенок умрет.

– Это не весь ты. Не та часть, которая любит Эль.

Орион поднялся:

– Это та часть, которая имеет значение. – Он повернулся и увидел меня.

– Какая часть? – спросила я, но он лишь молча покачал головой и ушел.

– Лейк, дебил, скажи мне! – крикнула я вслед, но ответа не получила.

– Эль, – негромко сказала мама, имея в виду «пожалуйста, перестань тыкать моего пациента палкой». Но с какой стати, если больше ничего не помогает?

Я побежала за ним; Орион, видимо, понял, что просто тк от меня не отделается. Он продолжал идти, пока не добрался до неудобной стоянки выше на холме – заброшенной, уединенной, с заросшей ямой для костра, и где сквозь давно провалившуюся крышу старой юрты пробивались молодые деревца. Орион вряд ли пытался сбежать, но даже если и пытался, меня это не волновало. По крайней мере, он опустился на бревно и не отстранился, когда я села рядом. Наверное, не стоило отдавать ему письмо, но я больше ничего не смогла придумать. Я сомневалась, что он к этому готов, но к удару ножом в живот нельзя подготовиться. Но я хотя бы знала, что меня ждет – мне так казалось; поэтому, покипев немножко, я достала письмо и протянула ему.

Орион повертел его в руках, разглядывая материнский почерк, и открыл конверт; я видела, как его глаза, в которых отражалась кремовая бумага, бегают по строчкам. Затем он сложил письмо и некоторое время сидел молча. Я протянула руку, и он отдал мне письмо без малейших возражений. Причина стала ясна, когда я его прочла: в нем не было никакой полезной информации.

«Мой милый мальчик,

не знаю, позволишь ли ты мне так себя называть, но я все-таки рискну. Я знаю, ты, наверное, очень расстроен и сердишься на меня. Неудивительно. Но я не стану просить прощения. Если бы я приняла другие решения, тебя бы не было на свете. Поэтому я даже не могу о чем-то сожалеть. И ты ни о чем не сожалей. Что бы ты ни чувствовал, чего бы ни боялся, пожалуйста, верь в себя, а если не получается, положись на меня и на папу. Мы любим тебя, и если ты нуждаешься в поддержке, то всегда можешь вернуться домой – мы сделаем все возможное, чтобы тебе помочь.

Мы познакомились с Эль. Она необыкновенная девушка. Жаль, что я была не знакома с ней раньше. Но зато ты отыскал ее сам. Я знаю, что она меня боится. Зато она не боится тебя. Просто чудо. Ты и сам понимаешь, что это подлинное сокровище, которое нужно беречь. Я счастлива, что вы есть друг у друга.

Не бойся. Когда будешь готов, возвращайся домой. Мы тебя любим.

Мама, папа».

Я была готова разорвать письмо в клочки после первого прочтения. Офелия наверняка тянула за все возможные крючки, только я этого не понимала, потому что они были прицеплены много лет назад, без моего ведома. Она словно прикатила тачку, полную каменных плиток вперемешку с наземными минами, а потом с радостью продемонстрировала мне прекрасную садовую дорожку – и теперь приходилось по ней идти, ступая наугад.

– Что все это значит? – спросила я, хотя и знала, что Орион не ответит – и он действительно не произнес ни слова.

– Ты не вернешься в Нью-Йорк, – яростно продолжала я.

Он даже головы не поднял. Я схватила его за плечи и встряхнула.

– Мы отвезем сутры в Кардифф. Ты будешь охотиться на злыдней, которые там бродят, а я построю для тамошнего круга анклав Золотого Камня. Потом мы поедем дальше. Как и собирались.

Он слегка поморщился:

– Эль…

– Если не можешь предложить ничего другого, лучше заткнись, – перебила я. – Ты жив. Ты вышел из Шоломанчи. Далеко не каждый человек на это может надеяться – далеко не каждому в течение ста лет удавалось этого добиться. Поэтому, о чем бы ты ни думал, ты неправ, и все проблемы у тебя в голове. Тебе не на что жаловаться. Не пытайся себя похоронить. Ты жив – ну так и живи!

К концу я уже рычала от ярости, и он обнял меня, притянул к себе и уткнулся лицом мне в плечо. От него пахло потом, дымом и лесом; я обняла его, и он весь задрожал. Медленно, осторожно и неуверенно он поднял голову. Я затаила дыхание, ощутив прилив надежды, когда его теплые мягкие губы коснулись моей кожи. Он поцеловал меня в губы – едва прикоснувшись, очень робко, – но я не позволила ему остановиться на этом; я схватила Ориона за затылок и поцеловала сама, крепко, не отрываясь, насколько хватило дыхания, и тогда до него дошло. Он неистово целовал меня, скользя губами по подбородку, по щекам, по шее, как будто давно об этом мечтал и наконец дал себе волю. Он дернул тесемку на вороте, и я выпростала руки из рукавов, позволив платью съехать до пояса; Орион продолжал целовать меня, теперь уже между грудями, а я тем временем вытащила его футболку из джинсов, и мы прервались, только чтобы стянуть ее через голову.

Я встала, и платье сползло окончательно. Орион поднялся, и мы снова принялись целоваться, пока я расстегивала и стягивала с него джинсы. Потом мы расстелили мое платье на густой траве, на солнышке, и легли вместе. Прижавшись к Ориону, такому теплому, я с трудом выговорила:

– Ты сволочь, я тебя чуть не убила.

Потому что мы могли заниматься этим, могли быть вместе, на солнце, в траве, вместо ужасов, которые он заставил нас обоих пережить. Орион издал сдавленный звук, нечто среднее между всхлипом и смешком, и сказал:

– Эль, я люблю тебя.

С ума сойти, он был жив, он был со мной. Мы все-таки выбрались из Шоломанчи.

Когда мы вернулись к юрте, мама взглянула на меня с тревогой и сожалением. Нетрудно было догадаться, чем мы занимались – мы оба взмокли и блаженно улыбались, а мое платье нуждалось в стирке.

Но я простила ее, потому что она тревожилась за нас обоих; мама даже улыбнулась, когда я спросила, как она себя чувствует.

– Лучше, детка, – ответила она.

Когда я рассказала ей про свои планы – наши планы, – мама, казалось, загрустила, но все-таки кивнула и не стала меня отговаривать.

Я принесла шкатулку с сутрами к огню и открыла ее – они никуда не делись, кожа и позолота роскошно сияли, и я почувствовала ком в горле, когда коснулась их. Я достала масло, которое стояло у мамы на полке, взяла тряпочку и осторожно протерла обложку, сантиметр за сантиметром, как обещала когда-то, а потом ласково сказала сутрам:

– Простите, что оставила вас надолго. Больше не буду. Скоро мы поедем в Кардифф… может быть, уже послезавтра.

И тут Аадхья, сидящая с телефоном по другую сторону костра, позвала:

– Эль, поди сюда. – На лице у нее был страх.

– Твоя семья в беде, – сказала я, ощутив ужас.

На них напала Офелия? Почему я об этом не подумала, почему…

– Нет. У Лю что-то случилось, – сказала Аадхья, и я подошла к ней, по-прежнему держа в руках сутры. – Она включила громкую связь, но толку от этого было мало: Лю тихонько плакала без слов, и в трубке слышались только всхлипывания.

– Что такое? – в панике спросила я, по-прежнему думая об Офелии. – На вас напали ньюйоркцы? Началась война?

– Вряд ли, – покачала головой Аадхья. – Я говорила с Лю по пути из Португалии. Она была в Пекине. Ее семья заключила сделку, пекинцы согласились дать им заклинания, необходимые для строительства анклава, они хотели построить новый анклав на остатках пекинского и укрепить его…

– Ну и что не так? – спросила я.

Для родных Лю сделка, безусловно, была выгодной: они жили в окрестностях Сяня, а значит, им всем пришлось уехать из дома – зато не нужно было тридцать лет непрерывно вкалывать и надеяться на удачу, чтобы обзавестись собственным анклавом.

– Не знаю! – воскликнула Аадхья. – Она вообще ничего не сказала! Я дважды ей звонила за последние два дня, и она не отвечала, а теперь только плачет!

Лю по-прежнему ничего не говорила. Рыдания сменились тихими вздохами, которые казались странно далекими, и тут Моя Прелесть выскочила у меня из кармана и пронзительно запищала. Светик вылез, подбежал по руке Аадхьи к телефону и нажал лапкой на кнопку видеозвонка. В следующее мгновение появился розовый носик Сяо Синя, занявший почти весь экран; затем он исчез, и мы увидели красную, заплаканную Лю, которая смотрела на нас. Видимо, телефон стоял на столе, а она сидела в другом конце комнаты, на деревянной кровати, подтянув колени к груди и обхватив их руками. Комната казалась нежилой, но на тюремную камеру не походила, и Лю не была ни избита, ни скована. Однако она по-прежнему не говорила ни слова и не шевелилась. Впрочем, вряд ли она не слышала, что мы ее зовем. Она смотрела на нас и горько плакала.

– Я ни черта не понимаю! – сказала Аадхья, глядя на нее.

– Похоже, она под заклятьем, – произнесла Лизель, заглядывая ей через плечо. – Она не может попросить о помощи.

– Но там никого нет! – заявила Аадхья. – Так ведь, Сяо Синь?

Сяо Синь ответил – по крайней мере, пропищал – утвердительно; Моя Прелесть и Светик дружно присоединились.

– В жизни не слышала о заклятье, которое не позволяет человеку хотя бы шепотом позвать на помощь, если не управляешь им напрямую.

Лично я знала семь, но это явно были не они, потому что любое из них, по сути, превращает человека в безмозглого зомби. Иными словами, Аадхья была права. Человека нельзя полностью зачаровать – и в то же время позволить ему открытое выражение собственных чувств. Если жертва чар до такой степени владеет собой, обычно ей удается шепотом сказать хотя бы пару слов, или нажать кнопку на телефоне, или еще как-нибудь проявиться. Но здесь все было иначе. Мозг Лю работал на врага, и был только один способ добиться такой власти.

– Лю сама подчинилась, – сказала я. – Она согласилась никому не рассказывать о том, что происходит. – Тут же до меня дошло и остальное. Анклавы строят при помощи малии – так сказала мама. – Пекин дал родным Лю свои заклинания при условии сохранения тайны, и в них есть нечто ужасное, но Лю не может нам об этом сказать.

Я почти не сомневалась, что Лю захотелось заплакать еще сильнее, но заклинание действовало безупречно: она не могла сделать даже этого. Она просто продолжала смотреть на нас, и слезы лились мерным потоком. Впрочем, не важно – я знала, что не ошиблась. Но я понятия не имела, что делать. Я могла полететь в Пекин, явиться в разгар церемонии и все разрушить, благо у меня был нью-йоркский разделитель маны… а что потом? Пекин рухнет, непременно начнется война, и кто-нибудь организует строительство нового анклава в другом месте. Я не могла помешать магам выстроить анклав!

Тут я посмотрела на сутры, которые держала в руках, и медленно произнесла:

– Лю, с нами ты говорить не можешь… но попробуй поговорить с родными. Я знаю другой способ построить анклав. Я могу им воспользоваться. Если пекинцы пожелают, я приеду и попробую. И если все получится, я и вам построю анклав. Это будет не небоскреб, конечно, зато не понадобится малия. Ты передашь своим?

– Лю не может тебе ответить! – сказала Лизель. – Она просто будет подтверждать твои догадки. Заклятие направлено на то, чтобы от человека нельзя было получить сведений! – Нахмурившись, она посмотрела на меня и решительно заявила: – Мы прилетим в Пекин и напишем ей из отеля. Если ее родные согласятся, она сможет с нами поговорить.

Мне не хотелось прерывать звонок, пока Лю сидела и смотрела на нас, вся в слезах, – но что толку было смотреть на нее в ответ и зря разряжать телефон? Поэтому я сказала «Держись, мы едем», и Аадхья отключилась.

Вещи у меня уже были собраны, а когда я повернулась, чтобы взять сумку, то обнаружила, что Орион стоит рядом. Он внимательно слушал.

– Мы едем, чтобы помочь Лю, – сказала я, хотя он и так все понимал.

На самом деле это был вопрос.

Орион сглотнул и ответил:

– Я с тобой.

Он, казалось, снова испугался, как на пороге хижины, – но лишь на мгновение.

Глава 13

Пекин

Во время этого путешествия я была гораздо адекватнее, несмотря на большую разницу во времени, поэтому, к огромной досаде Лизель, я возразила против очередного роскошного отеля. Даже Аадхья запротестовала.