Добровольный узник. История человека, отправившегося в Аушвиц Фэруэдер Джек

Глава 3. Прибытие

Аушвиц, 21 сентября 1940 года

Грузовики остановились возле конюшни, где в крытом манеже Витольда зарегистрировали. У него отобрали ценные вещи, а затем приказали лечь на утрамбованную землю вместе с тысячей других заключенных. Двое суток их держали в таком положении, за это время несколько человек были освобождены или отобраны для работы в Германии. Утром 21 сентября их снова погрузили в машины и отвезли на железнодорожную станцию, где стояли товарные вагоны. В один из вагонов втиснули Витольда и с ним еще шестьдесят человек. Немцы не давали ни еды, ни воды. Они оставили всего одно ведро для отправления естественных нужд — его содержимое вскоре вылилось на покрытый известью пол. Окружавшие Витольда люди безучастно наблюдали за происходящим. От медленного движения поезда и теплого, зловонного воздуха многих укачало, и они уснули на полу, повалившись друг на друга. Несколько человек смотрели в щели в стенах вагона, пытаясь понять, куда их везут[114].

Когда поезд остановился, уже стемнело. Где-то впереди открылась дверь одного из вагонов, последовали крики и визгливый лай собак. Витольд почувствовал, как толпа отпрянула вглубь вагона. Дверь распахнулась, и свет ослепил людей. Под крики «Всем выйти! Всем выйти! Выйти!» заключенные рванулись к двери вагона и повалились вперед. Витольд, плотно зажатый телами других людей, изо всех сил пытался удержаться на ногах. На мгновение его осветил прожектор. Он мельком увидел ночное небо и моросивший дождь, а потом упал в толпу. Он ударился о насыпь из гравия и оступился, в тот же миг над его головой просвистела дубинка. Парни с дубинками набрасывались на падавших и вытаскивали из вагонов тех, кто замешкался. Витольд почувствовал, как за него кто-то схватился. Он высвободился и поспешил за остальными. Он почти бежал, то и дело спотыкаясь о комья грязи[115].

Охранники из СС, шедшие по обе стороны рваной колонны заключенных, курили и перешучивались. Одному заключенному они приказали бежать к забору вдоль дорожки. Растерянный мужчина, пошатываясь, сделал несколько шагов, и они тут же пристрелили его. Колонна остановилась, охранники вытащили из толпы еще десять человек и тоже их застрелили. Коллективная ответственность за «побег», объявил один немец. Колонна снова тронулась. Трупы казненных тащили заключенные, двигавшиеся в хвосте, а сторожевые собаки кусали их за пятки[116].

Витольда настолько потрясло безумие происходящего, что он едва успел заметить выступивший из темноты забор из колючей проволоки, ворота и железную решетку, увенчанную надписью ARBEIT MACHT FREI. Труд освобождает. За воротами виднелись ряды кирпичных казарм с темными окнами без решеток. Они окружали ярко освещенный плац, где стояли мужчины в полосатых робах с дубинками в руках. На рукавах их курток красовалась эмблема «капо»^{6}, а их шапочки напоминали бескозырки моряков. Они приказали заключенным построиться в шеренги по десять человек и отобрали у них часы, кольца и другие ценные вещи[117].

Один капо спросил заключенного, стоявшего перед Витольдом, какая у того профессия. «Судья», — ответил мужчина. Капо издал победный возглас и свалил его на землю ударом дубинки. Подбежали еще несколько головорезов в полосатых робах, и удары посыпались на голову, туловище, промежность. Били до тех пор, пока человек не превратился в сплошное кровавое месиво. Забрызганный кровью капо повернулся к толпе и объявил: «Это концентрационный лагерь Аушвиц, уважаемые господа»[118].

Капо принялись выискивать и избивать врачей, адвокатов, профессоров и евреев. Витольд не сразу сообразил, что немцы выбирают образованных людей. Но потом он понял: это соответствует заявленной нацистами цели — низвести поляков до уровня рабов[119].

Убитых оттаскивали в конец каждой шеренги. К началу переклички, о которой объявили ударом по металлическому бруску, скопилось несколько куч трупов. Оберштурмфюрер СС Фриц Зайдлер, тридцатитрехлетний бывший строитель из-под Лейпцига, обратился к новичкам с невысокого здания, выходившего во двор: «Пусть никто из вас не думает, что он когда-нибудь покинет это место живым. Пайки рассчитаны так, чтобы ни один из вас не смог прожить больше шести недель. Если кто-то проживет дольше — значит, он ворует, а любой, кто ворует, будет отправлен в штрафной отряд, где он точно долго не протянет»[120].

За речью Зайдлера последовали новые удары, а в это время заключенных группами по сто человек уводили в одно из приземистых зданий, окружавших двор. Люди раздевались, складывали вещи в мешки у входа, а всю имевшуюся у них еду бросали в тачку. Затем по одному входили в здание. Когда настала очередь Витольда, он нащупал в кармане кусок хлеба и не задумываясь выбросил его[121].

Войдя в здание, он оказался в маленькой побеленной комнате. Голые люди выстроились в очередь к столу, где им выдавали маленькие карточки с идентификационными номерами. Витольд получил номер 4859. В соседней комнате над низкими скамейками склонилась банда брадобреев. Тупыми лезвиями они брили головы, подмышки и гениталии заключенных. Свежие царапины слегка присыпали дезинфицирующим средством. Затем Витольд очутился в уборной, где капо ударил его дубинкой по лицу, потому что, как выяснилось, Витольд не держал свою идентификационную карточку в зубах. Витольд сплюнул кровь вместе с двумя выбитыми зубами и прошел вперед. На заключенных-евреев, которых узнавали по обрезанию, капо набрасывались с особой яростью, избивали их и оставляли тут же на скользком полу. В последней комнате Витольд получил сине-белую тюремную форму — куртку с пуговицами до самой шеи, штаны и пару деревянных сабо, совершенно не подходивших по размеру. Некоторым арестантам достались еще и круглые кепки без козырьков[122].

Когда он вышел из здания, небо немного посветлело, и плац между двумя группами бараков стал виден полностью. В углу образовалась гигантская лужа. Здания, окружавшие плац, были накрыты четырехскатными крышами и оштукатурены, однако кое-где штукатурка осыпалась, обнажив охристо-красные кирпичи. С одной стороны плаца виднелось поле, по которому они, скорее всего, и пришли сюда, а с другой можно было разглядеть дорогу и линию деревьев вдоль чего-то похожего на берег реки. Территория была огорожена колючей проволокой. По периметру на расстоянии примерно ста метров друг от друга были расставлены деревянные наблюдательные вышки[123].

Заключенных снова выстроили в очередь и распределили по блокам. Капо продолжали издеваться над ними, хотя теперь, в предрассветных сумерках, почему-то казалось, что эти дикари уменьшились в размерах. Остриженные, одетые в полосатую тюремную робу не по размеру или в старую военную форму, заключенные с трудом узнавали друг друга[124].

Блок Витольда — номер 17а — находился на втором этаже барака, стоявшего на плацу. Там заключенных разместили в комнатах площадью двадцать восемь квадратных метров, по сто человек в каждой комнате. Голые стены блока, старая облицовочная плитка и допотопные светильники придавали ему вид исправительного учреждения Викторианской эпохи. Витольд и другие узники нашили на рубахи свои номера и красные треугольники, обозначавшие их статус: политзаключенные. Вконец измученные, они разложили на полу тонкие джутовые матрасы, чтобы хоть немного отдохнуть остаток ночи. На одном матрасе с Витольдом спали еще два человека: они лежали вплотную друг к другу, подложив под голову сабо и полосатую форму. Окно было закрыто, а стены стали влажными от конденсата. Люди стонали во сне, храпели, ругались друг с другом, пытаясь сменить позу. Шок Витольда сменился унылым оцепенением. Попасть в лагерь ему удалось. Пора приступать к работе[125].

* * *

Едва Витольд сомкнул глаза, как прозвучал гонг. В комнату ворвался Алоиз Шталлер, немец-капо, заведовавший блоком, и принялся избивать всех, кто не успел встать на ноги. Заключенные поспешно сложили матрасы, взяли банки для супа и толкаясь поспешили в коридор, пока Шталлер выгонял людей из других комнат. Затем он заставил людей бежать вниз по лестнице и одеваться на улице[126].

Вход в блок Витольда (в 1941 году блоку присвоили другой номер — 25а)

От реки до лагеря разлился туман. Витольд ориентировался на темные силуэты тех, кто шел впереди. Их погнали за стену здания, к уборной — открытой траншее, вдоль которой был направлен луч прожектора. Очередь уже сформировалась, капо отсчитывал по двадцать человек и давал каждой партии по несколько секунд. Мытье было обязательным, но на помывку отводилась всего одна цистерна во дворе, и вся толпа заключенных толкалась вокруг нее. Витольд едва успел набрать в свою банку немного солоноватой воды до того, как толпа рассеялась, словно стайка испуганных птиц[127].

Ночью. Ежи Потшебовский, послевоенные годы.

Предоставлено Государственным музеем Аушвиц-Биркенау

Завтрак привезли в комнаты. Один из помощников Шталлера разливал из металлического бака горькую на вкус жидкость, которую называли кофе. Заключенные проглотили завтрак, сложили свои кружки и вернулись на улицу, где узники прошлых партий уже собрались, чтобы послушать новости из внешнего мира. Старожилы выглядели более худыми и бледными, чем вновь прибывшие. Новички спрашивали их о лагере. Нужно иметь глаза на затылке — вот все, что бывалые заключенные могли посоветовать[128].

Помывка заключенных с помощью помпы. Ежи Потшебовский, послевоенные годы.

Предоставлено Государственным музеем Аушвиц-Биркенау

Из здания вышел Шталлер. В прошлом он был строителем и происходил из Рейнской области. Шталлеру было тридцать пять лет, у него был длинный тонкий нос, а уши торчали под странными углами. Прежде Шталлер поддерживал коммунистов. Его арестовали в 1934 году за то, что он вешал антинацистские плакаты в своем родном городе, и приговорили к бессрочному содержанию в концентрационном лагере. «Учитывая неисправимый характер осужденного, его следует считать врагом государства» — этими словами завершил свой отчет начальник тюрьмы, выступив против условно-досрочного освобождения[129].

Даже если когда-то в душе Шталлера и теплились искры сопротивления, то теперь они все угасли, и за готовность служить режиму его вознаградили должностью капо в Аушвице. Брат Шталлера погиб на польско-немецком фронте. Шталлер люто ненавидел поляков и винил их в развязывании войны. Он заставлял заключенных обращаться к нему «Херр капо» (то есть «Господин капо»), при этом узник должен был снять кепку и встать по стойке смирно. Между собой заключенные называли его Алоиз Кровавый[130].

Ежедневное управление лагерем осуществляли капо вроде Шталлера, которые получали дополнительную еду и были освобождены от каторжных работ, если как следует выполняли свою функцию — держать остальных заключенных в ежовых рукавицах. Система капо применялась и в других концлагерях, но, выполняя призыв Гитлера уничтожать расовых врагов, капо подвергали заключенных Аушвица особенно тяжелому труду и муштре. Тех, кого идентифицировали как священников или евреев (они составляли незначительное меньшинство узников), отправляли в штрафной отряд, где они сталкивались с еще более суровым обращением[131].

Капо были вынуждены постоянно доказывать свою безжалостность. «Как только капо перестает нас удовлетворять, он тут же лишается должности и возвращается к другим заключенным, — позже объяснял глава СС Генрих Гиммлер. — Он знает, что в первую же ночь его забьют до смерти». В Аушвице капо были немцами, которые уже имели представление об этой системе по концлагерю Заксенхаузен под Берлином. Они назначали себе помощников в блоках, обычно поляков из местных жителей, знавших немецкий[132].

В то первое утро Шталлер приказал заключенным выстроиться в ряды по росту. Бывалые узники знали, в чем состоит упражнение, и подсказывали новичкам. Заключенные должны были назвать свой номер в ряду на немецком. Того, кто не справлялся с заданием, капо избивали[133].

Шталлер выбрал Витольда и еще несколько человек, говоривших по-немецки, и повел их внутрь здания, в коридор второго этажа. Они выстроились вдоль стены, и Шталлер приказал им наклониться, чтобы получить, по его словам, «пятерку лучших». Капо сильно бил их дубинкой, и Витольду пришлось стиснуть зубы, чтобы не закричать. Видимо, Шталлеру понравилось их поведение, поскольку он назначил их старшими комнат и велел обзавестись собственными битами. Шталлер сказал, что избил их «просто для того, чтоб знали, каково это, и били точно так же, поддерживая чистоту и дисциплину в блоке»[134].

Алоиз Шталлер. Ок. 1941 года.

Предоставлено Государственным музеем Аушвиц-Биркенау

Витольд вернулся на плац, где все остальные ждали перекличку. Заключенные из других блоков уже построились в шеренги. Кто-то ударил по металлическому бруску, свисавшему со столба во дворе, и появились первые эсэсовцы в зеленой полевой форме и высоких кожаных сапогах. Немец с детским лицом, гауптшарфюрер СС Герхард Палич, по совместительству исполнявший роль лагерного палача, дважды проверил номера заключенных из каждого блока, а затем подвел итог. Пять тысяч душ, судя по регистрационному номеру Витольда, плюс ночные мертвецы, сложенные в кучи в конце каждой шеренги. Витольду и остальным пришлось стоять смирно, пока подсчет не был окончен, а затем по команде «шапки долой» снять свои кепки, если они у них были, и ударить ими по бедрам. Те, у кого не было головного убора, имитировали действие руками. Мало кто справился с упражнением без заминки, и его повторяли до тех пор, пока заместитель коменданта лагеря гауптштурмфюрер СС Карл Фрич не дал понять, что доволен. Хриплым голосом он обратился к заключенным[135].

«Ваша Польша погибла навсегда, и теперь вы будете платить за свои преступления трудом, — заявил он. — Посмотрите туда, на дымоход. Смотрите!» Он указал на здание, спрятавшееся за рядом бараков[136]: «Это крематорий. Три тысячи градусов. Этот дымоход — ваш единственный путь на свободу»[137].

После речи заместителя коменданта группа капо вытащила из толпы какого-то узника и избивала его до тех пор, пока он не превратился в неподвижное окровавленное тело, а охранники на башнях наблюдали за происходящим, держа наготове свои пулеметы. «Они хотели сломить нас, — вспоминал узник Владислав Бартошевский, — и они достигли своей цели, потому что мы начали бояться»[138].

Портрет Карла Фрича. Винценты Гаврон. Ок. 1942 года.

Предоставлено Государственным музеем Аушвиц-Биркенау

* * *

Снова прозвучал гонг, и заключенных распустили. Было воскресенье, выходной день, когда заключенные утром мылись и брились у себя в блоках. Однако новоприбывших оставили во дворе, чтобы продолжить муштру. Витольду, как старшему комнаты, разрешили вернуться в блок, но из окон наверху он наверняка видел, что происходило на плацу. Шталлер, держа дубинку в руке, инструктировал новичков, как правильно стоять и одновременно снимать шапки, и назначал групповые «спортивные» наказания: отжимания, приседания, прыжки и другие изнурительные упражнения, какие приходили ему на ум. То же самое со своими подчиненными делали капо из других блоков. Десятки заключенных перемещались по двору в разных направлениях бегом, прыжками, кувырками, вращая руками, словно балерины. Капо гонялись за теми, кто выбивался из сил, чем доставляли огромное удовольствие охранникам-эсэсовцам[139].

Витольду казалось, что он видит сон. Мир был прежним, но люди в нем стали другими — омерзительными. Он закончил мытье и осмотрел блок, который состоял из полудюжины комнат, расположенных вдоль коридора, и личных апартаментов Шталлера на верхнем этаже. Заключенные в других комнатах не обращали на Витольда никакого внимания. Они были слишком поглощены своими делами — ссорились, кому первому достанется иголка, чтобы починить грязную одежду, или просто лежали у стен. В одной из комнат парикмахер блока брил головы и тела заключенных. За ломоть хлеба он соглашался использовать более острое лезвие[140].

В Аушвице у людей, как правило, менялся характер. Непрекращавшееся насилие разрушало связи между заключенными. Они замыкались в себе, чтобы выжить. Люди стали «сварливыми, недоверчивыми, а в крайних случаях могли даже предать, — вспоминал один из узников. — Поскольку такими становятся почти все заключенные, даже спокойный человек вынужден занять агрессивную позицию». Некоторые пытались обеспечить себе защиту, объединяясь в небольшие группировки, но это лишь провоцировало рост насилия. В надежде получить чуть больше еды заключенные часто доносили капо друг на друга. Евреев быстро вычисляли и отправляли в штрафной отряд[141].

Охранники-эсэсовцы в Аушвице.

Предоставлено Мирославом Ганобисом

Список действовавших в лагере официальных правил — и потенциальных нарушений — был непостижимо длинным и, учитывая особенную дотошность, свойственную национал-социалистам, охватывал самые интимные подробности. Например, нельзя было разговаривать во время работы, курить, быть вялым, засовывать руки в карманы, слишком медленно ходить, бегать с неспортивной осанкой, стоять без дела, опираться на свежевыкрашенную стену, носить грязную одежду, неточно приветствовать эсэсовца, дерзко смотреть, небрежно заправлять койку, облегчаться в неположенное время. И так далее, и тому подобное[142].

Такие проступки карались телесными наказаниями. Приказы передавались вниз по цепочке подчинения, а исполнять их нужно было на плацу. Но на деле капо разбирались с наказаниями непосредственно на месте и действовали, как им заблагорассудится. Длинный список потенциальных нарушений означал, что узник в любой момент мог подвергнуться избиению[143].

Тем не менее выжить было возможно, если не высовываться. Единственный по-настоящему важный закон гласил: не подвергай себя опасности, не будь первым или последним, не будь слишком быстрым или слишком медленным. Избегай контактов с капо, но если это невозможно, то будь смирным, полезным, вежливым. «Никогда не показывайте им, что вы знаете, ибо вы знаете, что они — дерьмо, — писал один из узников лагеря после войны. — Если тебя бьют, падай с первого же удара»[144].

Между соседями по бараку существовало только одно правило: не воровать еду друг у друга. Правда, это не мешало заключенным придумывать тысячу схем, чтобы стащить у сокамерников хоть что-нибудь. Еда была лагерной валютой: запасная пуговица, кусочек мыла, иголка и нитки, бумага для письма, пачка сигарет — всё можно было купить за одну или несколько порций хлеба. Новоприбывших эксплуатировали, пока они не становились достаточно голодными, чтобы понять цену еды[145].

Первые несколько дней, пока новички обрастали «лагерной шкурой», были самыми тяжелыми. Тех, кто не мог смириться с извращенными порядками лагеря, быстро приканчивали — например, одного заключенного забили до смерти после того, как он пожаловался эсэсовцу на насилие со стороны капо. Кто-то терял волю к жизни и становился жертвой других заключенных. Кто-то превращался в такого же психа, как капо. Большинство адаптировались как могли и старались думать только о поиске пищи, собственной безопасности и о крыше над головой[146].

Витольд усвоил эти правила, но не понимал, как ему в такой безвыходной обстановке общаться с заключенными и тем более сподвигнуть их на участие в Сопротивлении. Он уже несколько раз ощутил приступы голода и жалел, что выбросил свой хлеб, но тут раздался обеденный гонг. Витольд, как старший комнаты, должен был принести и разлить суп, который привозили в пятидесятилитровых котлах из кухни, оборудованной под открытым небом на противоположной стороне плаца. Вместе с другими старшими Витольд поспешил через плац. Одним из старших был Кароль Щвентожецкий, земляк Витольда, и они успели переброситься несколькими фразами[147].

Пока заключенные собирались на полуденную перекличку, Витольд и Кароль кое-как дотащили котлы с супом до комнат и принялись разливать жидкий ячменно-картофельный суп. Старожилы, такие вялые по утрам, бодро протискивались к котлу, стараясь быть первыми. Чтобы сохранить порядок, старшим приходилось бить сокамерников по рукам и головам деревянными ковшами[148].

Новички, потные и грязные после пяти часов на плацу, недоверчиво смотрели на свои жалкие банки с супом. Старички быстро прикончили свои порции и снова встали в очередь, чтобы выклянчить добавку. Разливая еду и чувствуя, как на него уставились все глаза, Витольд осознал свою власть[149].

* * *

Было воскресенье, поэтому во второй половине дня заключенным разрешили покинуть блоки и бродить везде, где им захочется. Многие остались у себя в бараках или пошли проведать друзей в других зданиях. Некоторые собирались возле входов в блоки или в центре плаца, зная, что к забору подходить нельзя под страхом расстрела. Витольду представился шанс отыскать Деринга и Сурмацкого, хотя он понимал, что друзья могли быть уже мертвы.

Туман рассеялся, и плац осветили лучи осеннего солнца. По краям плаца еще виднелась дорожка для тренировки лошадей. Площадь лагеря составляла не более 0,8 гектара, и короткая прогулка в любом направлении оканчивалась забором из колючей проволоки. Двадцать зданий лагеря располагались вдоль улиц, которые шли от главной площади. В одноэтажном блоке напротив бараков, где их брили ночью, размещался лагерный госпиталь — несколько комнат, отведенных для тех, кто был слишком болен и не мог работать. Никаких лекарств, разумеется, не было, но эсэсовцы должны были поддерживать видимость адекватного ухода за заключенными[150].

Витольд предчувствовал, что найдет Деринга в больнице, но не знал, как туда попасть, поэтому решил изучить территорию лагеря. В углу стоял блок, отведенный для штрафного отряда, состоявшего из священников и евреев. В противоположном углу, рядом с кухней под открытым небом, был сарайчик столярного отряда. Отдел регистрации, где хранились личные дела заключенных, находился рядом с главными воротами и караульным помещением[151].

В стороне от кучки заключенных Витольд заметил красивого мужчину, который сидел на груде камней. На нем были его собственные грязные парадные туфли (у эсэсовцев закончились сабо), как будто его арестовали прямо на торжественном ужине. Полосатая рубаха на спине была поднята, и другой заключенный осматривал его синяки.

«Эти чертовы капо ничего не понимают в военной муштре, — с горечью жаловался человек, сидевший на камнях. — Если бы они только позволили мне заняться этим, весь блок маршировал бы, как на параде, — и никого не пришлось бы бить!»[152]

Эта мысль показалась его товарищу — тощему парню с ехидным взглядом — настолько нелепой, что он не сдержался и воскликнул: «Ты что, забыл, где находишься? В военной академии, что ли, муштруешь курсантов? Посмотри на себя — ты больше похож на нищего или на арестанта, чем на офицера. Мы должны забыть, кем мы были, и стараться не потерять то, что от нас осталось»[153].

Витольд подошел и спросил, офицеры ли они. Ехидный представился Константином Пекарским и предложил называть его Кон (то есть «кот» по-польски). Человека с синяками звали Мечислав Лебиш. Они оба были лейтенантами конной артиллерии и прибыли в одной партии с Витольдом прошлой ночью. Мечислава избили в уборной из-за того, что он возмутился, увидев, как капо обращались с заключенным-евреем.

Концентрационный лагерь Аушвиц, 1940 год

Джон Гилкс

Все трое обменялись своими наблюдениями. Больше всех говорил Кон, он даже похвастался своими успехами в прыжках на лошади, чем вызвал у Витольда улыбку. Витольд уже собирался уходить, когда ему преградил путь грузный немец. Это был капо, управлявший блоком Кона. Ему нужны были добровольцы, но никто не вызвался, и он выбрал десять человек, в том числе Кона и Витольда, и приказал следовать за ним. Заключенным предстояло набивать матрасы опилками. Это была довольно простая задача, и Кону удалось хоть немного отдохнуть после дневной муштры. С плаца доносились звуки побоев, а затем послышалось нестройное пение[154].

Кон Пекарский. Ок. 1941 года.

Предоставлено Государственным музеем Аушвиц-Биркенау

Пока они работали, Витольд потихоньку расспросил Кона о службе. «Он говорил очень мягко, без гонора, — вспоминал Кон, — и предпочитал слушать, а не ыражать собственное мнение». В тот момент Кон даже не догадывался, что Витольд проверяет его как потенциального кандидата в члены ячейки Сопротивления[155].

Перед ужином состоялась последняя перекличка, во время которой больные заключенные, пытавшиеся попасть в госпиталь, должны были раздеться догола и пройтись перед заместителем коменданта Фричем. Большинство из них после одного-двух ударов возвращались обратно в строй. В госпиталь направляли только тех, у кого были сломаны руки или ноги или наблюдалось сильное истощение. Витольд снова подумал о Деринге и, вероятно, принялся размышлять, как попасть в госпиталь, не подвергаясь осмотру. Умерших за день сложили в ряд, посчитали и отнесли в крематорий[156].

Заключенные вернулись в свои бараки на ужин. Каждому блоку полагалось несколько буханок хлеба, который доставляли из пекарни, расположенной за пределами лагеря. Задача Витольда состояла в том, чтобы разделить темный, тяжелый хлеб на порции примерно по двести граммов. Он раздавал хлеб с полоской свиного сала и кружкой кофе, приготовленного на отвратительной на вкус воде. Опытные заключенные советовали новичкам оставить часть хлеба на завтрак, но люди были слишком голодны, чтобы удержаться от соблазна съесть всё до крошки[157].

После еды помощник Шталлера, Кацик, стал обучать заключенных лагерной песне — это были как раз те странные звуки, которые Витольд слышал днем. Их капо очень любит музыку, объяснил Кацик, и плохое исполнение сильно разочарует его. Пронзительным, жалобным голосом, который в других обстоятельствах вызвал бы у присутствующих смех, Кацик затянул первую строчку переделанной военной песни: «Я нахожусь в лагере Аушвиц, день, месяц, год, / Но я счастлив и с радостью думаю о родных, которые так далеко». Весь вечер они репетировали, а Шталлер время от времени просовывался в дверь, наклоняясь вперед, и слушал, сложив руки за спиной, будто испытывал огромное удовольствие[158].

Прозвучал гонг, означавший «отбой». Заключенные уложили свои матрасы на пол и легли, чтобы Витольд сосчитал их и доложил Шталлеру. Потом капо прохаживался вдоль рядов, приказывая то одному, то другому заключенному показать ему ногу — так он проверял их чистоту. Нарушители получали несколько ударов по ягодицам. Наконец, Шталлер, тяжело дыша, выключил свет. После первого дня в лагере Витольд начал осознавать, что идея устроить побег наивна. Он должен предупредить Варшаву об условиях содержания в лагере. Интуиция подсказывала Витольду, что другие испытают такой же ужас, как и он сам. Если Ровецкий сообщит британцам, они обязательно отреагируют. Но кому можно доверить передачу сообщений на волю? Витольд надеялся, что какие-то идеи подскажет Деринг. Главное — найти его[159].

Глава 4. Выжившие

Аушвиц, 23 сентября 1940 года

На следующее утро после переклички Витольд направился в госпиталь. Он надеялся найти Деринга. Капо набирали заключенных в отряды для работы за территорией лагеря. Новоприбывшие в замешательстве толпились у ворот, и бригадир крикнул, что всех их выпорет. Витольд с удивлением заметил, что этот поляк, отвернувшись от эсэсовцев, осторожно подмигивает заключенным[160].

Витольд присоединился к больным, в ожидании проверки построившимся в шеренгу возле госпиталя. Утренняя процедура отличалась от вечерней: не нужно было ни перед кем прохаживаться, но те, кого отбраковали, считались уклоняющимися от работы, и их отправляли на плац для занятий спортом. Тем не менее в очереди были десятки заключенных. Немец-капо Ганс Бок, следивший за приемом больных, стоял на ступенях госпитального блока в белом халате и с деревянным стетоскопом в руке. Медицинского образования у него не было, но все знали, что он предлагал молодым заключенным работу в госпитале в обмен на сексуальные услуги[161].

Витольду удалось найти предлог, чтобы проникнуть в здание минуя Бока. Внутри он увидел длинный коридор, где голые заключенные выстроились для дальнейшего осмотра. Некоторых уже поливали ледяной водой в душевой. В большей части комнат размещались палаты, где больные лежали плотными рядами прямо на полу. В блоке пахло гнилью и экскрементами[162].

В одной из палат Витольд нашел Деринга. Витольд с трудом его узнал: Деринг был бледен и изможден и, казалось, едва стоял на странно распухших ногах. Скорее всего, они уединились в комнате младшего медперсонала и поговорили. Сначала Деринга призвали в дорожно-строительный отряд — это была очень тяжелая работа. Через несколько дней его в полуобморочном состоянии и с высокой температурой притащили в госпиталь. Сначала Бок забраковал Деринга, но ему все-таки повезло. Одним из сотрудников госпиталя был Мариан Дипонт, коллега Деринга, знавший его по работе в Варшаве. Он увидел, как Деринг выполняет упражнения на плацу, и уговорил Бока оставить его в госпитале. Деринг выздоровел и устроился на работу медбратом[163].

Деринг согласился с мнением Витольда, что прорыв осуществить нереально. Сбежать из лагеря удалось всего одному заключенному, который сделал подкоп под ограждением из колючей проволоки. В ответ эсэсовцы устроили жестокую двадцатичасовую перекличку. Деринг предупредил Витольда, что тому еще не пришлось испытать на себе силу настоящего убийцы. Дубинки капо — это ерунда. При известной осторожности и везении побоев можно избежать. Настоящая опасность — это голод, объяснил Деринг. Оберштурмфюрер СС Зайдлер, который в первую же ночь сказал заключенным, что им осталось жить максимум шесть недель, лишь слегка преувеличил. Каждый узник должен был получать с пищей примерно 1800 килокалорий в день — две трети того, что нужно мужчине, занятому тяжелым физическим трудом. Учитывая то, что капо воровали продукты, а заключенные крали еду друг у друга, многие из них стремительно приближались к голодной смерти, потребляя меньше тысячи килокалорий в сутки (позже в СС изобрели простую формулу для расчета периода выживаемости: продолжительность жизни в месяцах = 5000 / дефицит калорий)[164].

В лагере даже придумали прозвища для тех, кто был на грани голодной смерти: калеки, потерянные, сокровища и — самое распространенное — «музельманы», или «мусульмане». Вероятно, так их называли из-за того, что от слабости они раскачивались взад и вперед, будто молились. Витольд наверняка уже видел таких людей. Их лица исхудали настолько, что черепа делались выпуклыми, слишком большими для тощих тел и раздутых конечностей. Обычно они бродили вокруг кухни в поисках объедков и были легкой добычей для капо, которые любили над ними поиздеваться[165].

Голод, по словам Деринга, был не просто смертельной угрозой: он служил отвратительным фундаментом системы капо. В лагере около входа был небольшой отдел гестапо, официально известный как отдел политики, где заключенные выстраивались в очередь по утрам и вечерам, чтобы доносить на своих товарищей. Остальные узники сторонились таких информаторов, но никто не мог быть уверен, что не окажется в подобном положении. Витольд понял, что нужно создать подполье, способное противостоять сокрушительной силе голода[166].

Вечерний рынок. Ежи Потшебовский, послевоенные годы.

Предоставлено Государственным музеем Аушвиц-Биркенау

Один из путей — постараться равномернее распределять продукты. Витольд подумал, что мог бы убедить старших других комнат поступать так же, воззвав к их вере и патриотизму, но для большинства людей этого было бы недостаточно. Витольд должен был предложить еду. К его удивлению, Деринг сообщил, что дополнительный провиант получить можно. Их товарищ из Варшавы, Владислав Сурмацкий, был жив и работал в строительном отделе СС в группе заключенных-геодезистов, занимавшихся возведением разных объектов в лагере. Сурмацкий установил связь с одной семьей, жившей около станции, и эти люди передавали ему продукты, а он проносил их в лагерь под одеждой. Это был первый контакт с внешним миром, который открывал возможность не только доставать еду, но и отправлять сведения Ровецкому в Варшаву[167].

Витольд попрощался с Дерингом и осторожно вернулся в свой блок. В тот вечер новичков собрали на перекличку рано — они стали лучше выполнять приказы, — и они видели, как возвращаются другие рабочие отряды. Колонны изможденных мужчин тащили умерших или толкали тачки с лежавшими на них трупами, и руки и ноги мертвецов стучали о борта тачек. Потом трупы бросили на плацу и подсчитали[168].

Блок Витольда располагался напротив штрафного блока священников и евреев, которые выполняли самую тяжелую работу в гравийных карьерах. Евреи носили на форме желтую звезду. Их капо звали Эрнст Кранкеманн. Это был грузный человек, бывший парикмахер из Берлина. До войны он лечился в психбольнице и подлежал стерилизации согласно нацистской программе, но в итоге оказался в Аушвице. Его боялись даже другие капо. «Он был отвратительной, ужасной жабой, — позже писал один из заключенных. — Гигантский кусок мяса и жира, наделенный нечеловеческой силой»[169].

Эрнст Кранкеманн. Ок. 1941 года.

Предоставлено Государственным музеем Аушвиц-Биркенау

Кранкеманн держал в рукаве нож, и Витольд видел, как он ходит вдоль шеренги и наносит удары тем, кто, по его мнению, неправильно стоит в строю. Одного человека он вытащил и забил до смерти. К тому времени Витольд уже был свидетелем десятка убийств, но сейчас он словно вырвался из затяжного оцепенения. Глядя из окна на строй заключенных, он был уверен: они чувствуют то же самое, что и он, — раскаленную добела ярость, пробивающуюся сквозь коллективный страх и апатию. Впервые с момента прибытия Витольд подумал, что сумеет собрать силу, способную дать отпор капо. Если ему удастся завербовать достаточно людей, они будут вместе с ним убеждать узников прекратить доносы друг на друга и помогать самым слабым[170].

* * *

Эйфория была недолгой. Попытки Витольда в течение следующих нескольких дней привнести дух коллективизма в свою комнату не нашли поддержки у Шталлера. Казалось, этот капо инстинктивно понимал, что способность Витольда поддерживать в комнате порядок без применения грубой силы — вызов всей философии лагеря. Он предупреждал Витольда, что необходимо использовать более жестокие методы. Однажды утром немец рассердился и выгнал Витольда из блока на три дня, чтобы тот нашел работу в лагере.

«Просто чтобы ты понял, каково это на вкус, — сказал Шталлер, — и по-настоящему оценил комфорт и спокойствие жизни в блоке»[171].

Чтобы попасть в хороший отряд, нужно было выдержать рукопашную после переклички. Витольд не знал этой хитрости и попал в гравийный карьер. Лагерь располагался в старом русле реки, поэтому гравий был повсюду, а у главных ворот находилась яма. Одна группа заключенных доверху нагружала тачки гравием, другая толкала их вверх по сходням на плотно утрамбованную дорожку вдоль ограды. Через каждые десять метров стояли капо с дубинками[172].

Витольда определили во вторую группу. Загруженная тачка была тяжелой, и Витольд изо всех сил пытался удержать равновесие. Небо потемнело, начал моросить дождь. Ему и остальным приходилось бежать со своим грузом, а дорожка стала вязкой и скользкой от грязи. Завернув за угол, он понял, для чего предназначался гравий: из земли торчала труба крематория, словно саваном окутанная дымом. Витольд уже видел ее из-за ворот, но впервые подошел так близко. Дым проникал в его ноздри ужасающим сладким запахом жареного мяса[173].

Крематорий работал всего месяц, но администрация лагеря уже беспокоилась о том, сможет ли он удовлетворить их потребности «даже в довольно благоприятное время года». В низкой постройке рядом с дымоходом располагалась двойная муфельная печь, работавшая на угле и способная сжигать семьдесят трупов в сутки. Эсэсовцы заказали еще одну печь, а также хотели увеличить производительность уже имевшейся: для этого необходимо было изолировать стену здания наклонным валом, который теперь помогал строить Витольд[174].

Печь крематория.

Предоставлено Государственным музеем Аушвиц-Биркенау

Спустя два часа бега с нагруженными тачками Витольд был совершенно измотан. Он делал передышки, когда мог, но капо избивали тех, кого замечали за бездействием. Более длительный перекур получалось устроить, если капо решали прикончить кого-нибудь из заключенных за то, что он уронил или опрокинул свою тачку. В этот момент колонна останавливалась, и Витольд, делая глубокий вдох, пытался замедлить сердцебиение. Через некоторое время он неосознанно начал высматривать того, кто с наибольшей вероятностью оступится следующим — «какой-то адвокат с животиком… учитель в очках… пожилой господин», — чтобы сориентироваться, сколько ему ждать следующего перерыва[175].

К концу дня он едва волочил ноги. Вечерняя перекличка под дождем длилась невыносимо долго. Он собрал всю силу воли, чтобы отложить немного хлеба на утро. Проснулся он голодным, все тело ныло от боли, одежда не высохла. К третьему дню он сильно ослабел и знал, что недалек тот момент, когда и на него набросятся капо с дубинками[176].

За обедом Шталлер объявил, что Витольд может вернуться в свой блок.

«Теперь ты знаешь, что такое работа в лагере, — сказал капо. — Делай свою работу в блоке лучше, иначе я навсегда вышвырну тебя обратно в лагерь»[177].

Но Витольд не желал потакать немцу. Утром после переклички он пошел к Шталлеру, чтобы сообщить, что в блоке трое больных и они не могут идти на работу. Шталлер снова впал в ярость. Очевидно, он считал, что Витольд должен был хорошенько поколотить больных.

«Больной в моем блоке?! … У меня нет больных!.. Все работают… и ты тоже! Довольно!» — кричал немец[178].

Он ворвался в комнату. Двое мужчин лежали у стены и тяжело дышали. Третий стоял на коленях в углу.

Капо указал на него: «Что он делает?»

«Молится», — ответил Витольд.

«Молится? — спросил Шталлер недоверчиво. — Кто же его этому научил?»[179]

Немец заорал, что этот человек идиот, что Бога нет, что это он, а не Бог, дает ему пищу. Человека, который молился, Шталлер не тронул. Он обрушил свой гнев на двоих других и избивал их, пока они, собрав последние силы, не встали на ноги.

«Вот видишь! — зарычал Шталлер. — Я говорил тебе, что они не больны! Они ходят, могут работать! Убирайтесь! На работу! И ты тоже!»[180]

С этими словами он навсегда выгнал Витольда из блока. Задание оказалось под угрозой, но разве Витольд мог рассчитывать, что станет лидером для других заключенных, если позволит себе дать слабину? Отряды уже разошлись на работу, поэтому Витольд присоединился к тем, кого не приняли в госпиталь: эти люди должны были выполнять упражнения на плацу в наказание. Они стояли по стойке смирно и ждали капо. Два дня шел дождь, и на улице похолодало. У некоторых заключенных не было ни кепок, ни носков, ни обуви, и они ощущали, как влажный воздух с реки проникает сквозь тюремную одежду. Они дрожали, их руки и губы посинели, но двигаться было нельзя. В какой-то момент появился Шталлер. Похоже, он отвел того узника, который молился, в больницу на лечение — он был странным человеком, этот капо. Увидев Витольда, Шталлер остановился и загоготал[181].

«Жизнь утекает сквозь пальцы», — сказал он, вытянул руку и стал перебирать пальцами, изображая дождь[182].

Через несколько часов сквозь туман засияло солнце, пришли капо, и началась тренировка. Обычно занятиями руководил капо по имени Лео Вечорек, бледный сорокалетний мужчина с тонкими бровями и томными карими глазами. После особенно «урожайных» на убийства тренировок Вечорек любил играть на губной гармошке, сидя на ступеньках своего блока. Он велел заключенным встать в круг и отдал первый приказ: прыгать, прыгать, прыгать — как лягушка. Витольд тут же понял, что в его сабо, не подходивших по размеру, это невозможно. Заключенным разрешалось держать обувь в руках. Прыгая, Витольд отбивал ступни о грубую гальку плаца. Вскоре его ноги кровоточили, с каждым прыжком всё сильнее. Отдохнуть удалось только один раз, когда кто-то упал и Вечорек или другой капо прикончил его. Забивая человека, капо обычно шутили и передразнивали его, повторяя звуки предсмертного хрипа умирающего[183].

Лео Вечорек.

Предоставлено Государственным музеем Аушвиц-Биркенау

Витольд внезапно вспомнил сцену из детства. Несколько работников с фермы поймали и мучили какое-то животное. Оно умирало и кричало от страха, а они смеялись. Витольд был в ужасе от такой жестокости, он постарался забыть о том случае и вырос с верой в истинную доброту людей. Только теперь он вспомнил несчастное животное и понял, насколько был наивен. В детстве он увидел людей такими, какими они были на самом деле, — жестокими и порочными[184].

Дорожно-строительный отряд. Ян Комский, послевоенные годы.

Предоставлено Государственным музеем Аушвиц-Биркенау

После обеда к Витольду и остальным присоединился штрафной отряд. В лагере был гигантский каток, который использовали для строительства дорог. Обычно такой каток тянут четыре пары лошадей, но в лагере в него запрягли пятьдесят заключенных-евреев. Второй каток, поменьше, тащили двадцать священников. На первый каток взгромоздилась рыхлая туша Кранкеманна. Он поднял дубинку вверх и держал ее как скипетр, время от времени опуская ее и нанося удары по голове какого-нибудь узника. Он катался по плацу взад и вперед, и если кто-то падал от его удара или от истощения, он заставлял других переехать упавшего человека. Безумная тренировка не прекращалась до вечерней переклички. Тогда Кранкеманн спустился, чтобы осмотреть расплющенные тела. Те, кто в этот день остались в живых, получили отдых[185].

* * *

Третье утро занятий спортом Витольд встретил с мыслью, что этот день станет для него последним. Он стоял в кругу вместе с другими, спиной к воротам. Отряды расходились на работу, заместитель коменданта Фрич проверял номера. Наказание должно было начаться с минуты на минуту. Какое-то чутье заставило Витольда оглянуться, и он увидел, что к ним бежит капо, ответственный за распределение по отрядам, — Отто Кюзель, тридцатилетний бродяга и мелкий воришка из Берлина. Витольд был в таком отчаянии, что сделал шаг ему навстречу[186].

Отто Кюзель. Ок. 1941 года.

Предоставлено Государственным музеем Аушвиц-Биркенау

— Ты случайно не умеешь устанавливать печи? — спросил Отто[187].

— Так точно. Я печник, — соврал Витольд[188].

— А ты хороший печник?

— Конечно.

Отто велел ему выбрать еще четверых человек и следовать за ним.

Капо побежал в сарай у ворот. Витольд, прихватив первых попавшихся людей, поспешил за ним. Им выдали ведра, мастерки, кирки и известь. Видимо, Отто забыл сформировать рабочий отряд — вот почему он так торопился и охотно поверил Витольду. Отряд выстроился у ворот, чтобы Фрич проинспектировал его и назначил двух охранников[189].

Не веря в свою удачу, Витольд шагал по открытой местности в сторону железнодорожной станции. Туман еще держался у разбросанных кое-где крестьянских домов и на заросших полях вдоль дороги. Эсэсовцы потребовали освободить территории вокруг лагеря для своих нужд и выгнали местных жителей: лучшие дома возле станции и вдоль реки получили семьи офицеров СС, остальные строения разбирали, а материалы использовали для других объектов[190].

Старая часть Освенцима вытянулась по отвесному противоположному берегу Солы примерно в полутора километрах от лагеря. Среди зданий на горизонте выделялся замок XIV века, где семья Хаберфельд, главные местные производители водки и спиртных напитков, хранила свой знаменитый шнапс и ароматизированные ликеры. В пригороде Освенцима проживали в основном поляки, но половина горожан были евреями. На так называемой Еврейской улице располагались синагоги, хедеры и иешивы^{7}. Летними вечерами река Сола превращалась в микву, или водоем для ритуального омовения, когда на ее песчаном берегу собирались сотни мужчин-иудеев в черных габардиновых пальто и белых чулках. Неудивительно, что немцы испытывали отвращение к жителям и обстановке города, производившей «впечатление жуткой грязи и нищеты». Эсэсовцы уже сожгли Большую синагогу, одно из самых крупных зданий города, и планировали депортировать еврейское население в ближайшее гетто[191].

Открытка с видом Освенцима. Ок. 1930-х.

Предоставлена Мирославом Ганобисом

Отряд Витольда привели в один из городских домов и представили офицеру СС. Офицер объяснил, что скоро приедет его жена и он хочет отремонтировать кухню. Могут ли они переместить керамическую плитку на другую стену, а печь — в другую комнату? Офицер был вежливым, почти нормальным человеком. Для этой работы ему не нужны пятеро человек, сказал он, как будто смущаясь, но он не возражает, если кто-то из них просто уберется на чердаке, при условии, что работа будет выполнена хорошо. Потом он ушел[192].

Охранники остались снаружи. Витольд спросил заключенных, знает ли кто-нибудь из них хоть что-то о печах. Разумеется, никто и понятия о них не имел, поэтому Витольд велел им разобрать плитку, а сам занялся демонтажем кладки и дымохода. От этой работы зависела его жизнь, но по крайней мере какое-то время можно было не опасаться избиения. Из окна он видел двор и развешенное белье. Он слышал голоса игравших рядом детей и звон церковных колоколов[193].

Вспомнив, что жизнь продолжается, безразличная к их страданиям, он почувствовал комок в горле от подступивших слез. Даже то, что он оставил семью в относительной безопасности в Острув-Мазовецке, не служило ему утешением, ибо он знал: эта отвратительная действительность не сон, и в любой момент Марию могли поймать в какой-нибудь облаве и доставить в Аушвиц или другой концлагерь. Затем он подумал об эсэсовце, в квартире которого они делали ремонт: как взволнованно он говорил о приезде жены, несомненно, представляя себе ее радость, когда она увидит новую кухню. За пределами лагеря этот офицер-эсэсовец выглядел приличным человеком, но, переступив порог Аушвица, становился жестоким убийцей. И самой чудовищной была мысль о том, что этот человек способен обитать в двух мирах одновременно[194].

Теперь Витольда охватила ярость, а на смену ей пришла жажда мести. Пора начинать вербовку.

Глава 5. Сопротивление

Аушвиц, октябрь 1940 года

Витольд трудился над печкой несколько дней, запоминая, как все устроено, аккуратно удаляя каждый клапан и воздуховод. Он знал: если совершит ошибку, обман быстро вскроется. Но, чувствуя слабость, он не был уверен, что запоминает все правильно. Вечером накануне проверки печи Витольд в отчаянии обратился за помощью к бригадиру, который подмигивал людям у ворот. Чутье его не подвело. Бригадир оказался капитаном польской армии по имени Михал Романович. Он предложил тайно устроить Витольда в другой рабочий отряд. Витольд решил рассказать Михалу правду о своем задании, и бригадир не задумываясь поклялся служить Польше и подполью. На следующее утро вместо того, чтобы отчитываться об установке печи, Витольд вышел за ворота с другим отрядом. Он слышал, как капо выкрикивал его номер и разыскивал его среди других узников, но даже не оглянулся[195].

Его новый отряд разбивал сад для виллы рядом с крематорием. Вилла, как вскоре узнал Витольд, принадлежала коменданту лагеря Рудольфу Хёссу. Нацистское руководство разрабатывало план колонизации Восточной Европы, предусматривавший порабощение или изгнание ее славянского населения, а Аушвиц стал испытательным полигоном для формирования будущего колониального порядка. Как и многие высокопоставленные нацисты, Хёсс считал себя земледельцем, принудительно призванным на военную службу, и мечтал той же осенью превратить Аушвиц в обширное сельскохозяйственное поместье, где всю работу выполняли бы заключенные. «У меня в Германии никогда не было тех возможностей, что существовали здесь, — писал он из польской тюрьмы после войны. — Конечно, работников было предостаточно. Там можно было проводить все необходимые сельскохозяйственные опыты»[196].

Отряд Витольда разравнивал землю и насыпал грядки в соответствии с замыслом коменданта. Два дня подряд лил дождь. В какой-то момент проходивший мимо капо приказал им снять рубахи. Витольд вспоминал, что, когда дождь утих, от людей «шел пар, как от лошадей после скачки». Чтобы не замерзнуть, они работали не останавливаясь — таскали землю для клумб и кирпичи для дорожек. Обсохнуть было невозможно — дождь шел даже во время вечерней переклички, поэтому весь лагерь лег спать в мокрой одежде[197].

В конце второго дня работы в саду его снова спас Михал. Когда они встретились на плацу после переклички, Михал сообщил, что его повысили за хорошую работу у ворот. Теперь он будет присматривать за отрядом из двадцати человек, который займется разгрузкой провианта из железнодорожных вагонов и перевозкой его на склад лагеря. Михалу разрешили самостоятельно отбирать себе людей. Это была прекрасная возможность оценивать кандидатов в члены подпольной ячейки. У Михала уже было несколько человек на примете. Витольд предложил своего соседа по матрасу Славека, которого арестовали в Варшаве одновременно с Витольдом[198].

Склады пользовались дурной славой — там часто умирали заключенные, но на самом деле Михал не планировал работать на складах. На следующее утро он вместе со своим отрядом подошел к одному из капо, отвечавших за склады, и сказал, что им приказано разобрать дом в поле напротив. Это звучало достаточно правдоподобно, поскольку эсэсовцы действительно проводили расчистку земель вокруг лагеря, и ему дали отмашку[199].

Дом, который выбрал Михал, находился на территории разрушенной усадьбы. Грядки были вытоптаны: по ним ходили заключенные, которые разбирали дом изнутри. Они вытаскивали мебель, двери, подоконники и бросали все это в костер во дворе. Другие загружали в тачки обломки стен и отвозили их на строившуюся поблизости дорогу. Там, где когда-то был сад, лежали сваленные в кучу сломанные ветки и вырубленные фруктовые деревья — яблони и одна груша с обнаженной блестящей оранжевой сердцевиной[200].

Михал выставил часового и распорядился наполнить двое носилок мусором, чтобы их можно было подхватить и вынести на улицу, если приблизится капо. Отряд работал как можно медленнее, только чтобы согреться, стараясь не повредить крышу, пока не разберут всю внутреннюю часть дома. Витольд и Михал успели обсудить создание первой ячейки. Витольд знал: он должен крайне внимательно выбирать тех, кому можно доверять. Он понимал, что человек, активно участвовавший в подпольной работе в Варшаве, или отмеченный наградами офицер может стать информатором гестапо с такой же готовностью, как и все остальные. Лагерь смывал с человека все наносное и показывал его истинную сущность. «Одни проваливались в моральное болото, — писал позже Витольд. — Характер других становился твердым подобно алмазу»[201].

Витольд отмечал любые проявления человечности среди наиболее сдержанных и тихих заключенных — например, кто-то поделился с товарищем куском хлеба или ухаживал за больным другом. Он осторожно исследовал мотивы, двигавшие этими людьми. Он объяснял, что их выбрали благодаря их великодушию. Витольд убеждал своих новобранцев не просить добавку, «даже если [их] кишки орут от голода», а старшие комнат были обязаны равномерно распределять еду и кормить сначала самых слабых. Эти строгие правила не всегда соблюдались, но для победы над капо необходимо было доказать, что добро сильнее[202].

Витольд сделал и несколько печальных выводов: некоторых людей спасти невозможно — ни физически, ни духовно. Одни, изучив иерархию лагеря, начинали конкурировать друг с другом, стараясь заслужить одобрение капо; другие почти сразу теряли волю к жизни и отказывались вступать в ряды Сопротивления. Некоторые заключенные, например священники и евреи, находились в отдельном блоке, что существенно осложняло работу с ними[203].

Витольд начал с того, что разыскал своих варшавских товарищей — Ежи де Вириона и Романа Загнера, которым он мог полностью доверять. Деринг посоветовал ему обратить внимание на энергичного двадцатилетнего парня по имени Эугениуш Обойский — сокращенно Генек, — который работал в госпитальном морге. Вместе с Дерингом и Владиславом Сурмацким у них получилась «пятерка», как выразился Витольд. Применяя те же принципы подпольной работы, какими он руководствовался в Варшаве, Витольд старался, чтобы люди знали только членов своей ячейки, но из других ячеек — никого. Деринга назначили ответственным за госпиталь, Сурмацкого — за внешние связи, а Витольд стал главным вербовщиком[204].

Чтобы расширить охват организации, Витольд пытался вербовать людей в каждом рабочем отряде. Время между вечерней перекличкой и комендантским часом было идеальным моментом для этого. Охранники СС уходили на сторожевые вышки, оставляя в лагере только капо, и заключенные могли свободно передвигаться. Кому-то нравилось ходить в гости к друзьям в соседние блоки, сплетничать или слушать что-нибудь интересное. Но задерживаться в чужих блоках было опасно — можно было нарваться на капо или на лишние уши[205].

Территория, где гуляли заключенные.

Предоставлено Государственным музеем Аушвиц-Биркенау

Витольд предпочитал прохаживаться по полосе между бараками и забором со стороны реки — эта дорожка стала местной прогулочной набережной. Забор и бетонная стена закрывали вид на реку, но он мог смотреть на старые ивы вдоль берегов. С этой же стороны проходила главная дорога в город, и, хотя передвигались по ней в основном военные, людям казалось, что она связывает их с внешним миром. Ясными, теплыми вечерами дорожка была переполнена заключенными. Обычно на одном ее конце разворачивался черный рынок, где заключенные обменивались разными вещами. За кусочек маргарина, украденный из кухни, можно было купить сигарету, а за буханку хлеба — почти что угодно; правда, следовало проявлять бдительность: буханка могла оказаться пустой внутри или наполненной опилками[206].

Витольд уводил потенциального кандидата подальше, чтобы их не услышали другие заключенные, и тихо сообщал этому человеку, что его выбрали для участия в движении Сопротивления. Большинство сразу же соглашались, но некоторые медлили с ответом. Однажды Витольд заговорил с Коном, с которым познакомился в первый день пребывания в лагере. Кон утратил былую дерзость и после двух недель работы на разгрузке вагонов был весь в синяках и ссадинах. Руководил разгрузкой вагонов капо по имени Зигрут — однорукий бандит, который утверждал, что он барон из немецкого района Латвии, осужденный за контрабанду шелка, хотя подробности постоянно менялись. Ему нравилось валить заключенных одним ударом здоровенного кулака, а затем топтать и пинать их[207].

Витольд отвел Кона в сторону.

— Кон, я хочу поделиться с тобой большой тайной, — произнес Витольд. — Ты должен поклясться честью офицера, что никому не расскажешь об этом без моего согласия[208].

— Если это такая важная тайна, можешь мне доверять, — осторожно ответил Кон[209].

Витольд сообщил Кону свое настоящее имя.

— Если это и есть твой секрет, — рассмеялся Кон, — тогда, наверное, я должен тебе признаться, что мне на самом деле двадцать четыре года — на год больше, чем думают немцы. Я выбрал в качестве нового дня рождения дату, которую точно не забуду, — третье мая, День Конституции Польши. А еще я студент инженерного факультета, который якобы никогда не служил в армии.

— Не перебивай, — строго сказал Витольд и объяснил, как добровольно попал в Аушвиц.

— Да ты просто сумасшедший! — воскликнул молодой человек, явно находясь под впечатлением. — Кто в здравом уме решится на такое? Как тебе это удалось? Только не говори мне, что ты спросил у гестапо, не будут ли они так любезны отправить тебя в Аушвиц на пару лет.

— Сейчас не время для шуток, — заметил Витольд и продолжил: — Подполье считает Аушвиц средоточием немецких усилий по подавлению Сопротивления в Польше. Лагерь будет расширяться, поэтому жизненно важно организовать здесь работу подполья[210].

— Если ты говоришь правду, — прошептал Кон, — то ты либо величайший герой, либо величайший дурак.

Судя по выражению его лица, второй вариант он считал более вероятным. С горечью он рассказал Витольду, что его поймали из-за глупости его руководителя в варшавском подполье, у которого при аресте нашли список имен. Кон сомневался, что у Витольда получится организовать подпольную ячейку, и не верил, что они смогут чего-то добиться, учитывая все риски.

Витольд пояснил, что они начинают с малого.

— Первая важная цель — помочь самым слабым из нас выжить в лагере, — добавил он.

Мысль о том, что кто-то сможет выжить, удивила Кона. Он уже поверил в обещание немцев, что его смерть неизбежна. Но теперь он засомневался.

Наконец он сказал:

— Возможно, я такой же псих, как и ты, но давай попробуем.

Витольд крепко обнял его и произнес:

— Мы надеемся на тебя.

* * *

Первый снег в октябре 1940 года выпал крупными влажными хлопьями. Отряд Витольда разбирал крышу деревенского дома. Витольд работал, повернувшись спиной к ледяному ветру, дувшему со стороны Татрских гор. Он думал о том, как отправить в Варшаву донесение, чтобы заставить международное сообщество отреагировать на происходящее в лагере[211].

Семья, с которой подружился Сурмацкий (их фамилия была Ступка), жила рядом со станцией. Каждый раз, когда отряд землемеров подходил поближе, мать семейства, Хелена, жизнерадостная сорокадвухлетняя женщина с мальчишеским «бобом» и накрашенными красной помадой губами, встречала охранников водкой и закуской. Пока они пили в комнатах наверху, узники шли в туалет на первом этаже, где Хелена обычно прятала еду или лекарства. Кроме того, она передавала новости с фронта. Витольд узнал, что Англия еще сопротивляется, и попросил своих агентов распространить эту весть после переклички, чтобы поднять моральный дух заключенных. Но с отправкой донесения в Варшаву Хелена помочь не смогла: у нее не было ни связей в столице, ни поддельных документов, которые позволили бы ей ездить по стране[212].

Хелена Ступка и ее муж Ян. Ок. 1935 года.

Предоставлено семьей Ступка

Через почтовое отделение лагеря Витольд отправил два зашифрованных послания своей невестке Элеоноре. Руководство лагеря настаивало на том, чтобы заключенные дважды в месяц отправляли домой письма на немецком языке, сообщая, что у них все хорошо и они здоровы. За исполнением этого правила строго следили почтовые цензоры. «Тетушка чувствует себя хорошо, она здорова и передает всем привет», — написал Витольд. Во втором письме он продолжил: «Тетушка сажает деревья, они очень хорошо растут». Но даже такое общение с Элеонорой казалось опасным, и он решил больше ей не писать. Нужно было найти другой способ связаться с Варшавой[213].

Между тем лагерь быстро разрастался. Каждую неделю привозили по несколько сотен человек. Бараки были переполнены. Старые блоки начали надстраивать, а в одном из углов плаца рыли фундаменты для новых бараков. Больно было смотреть, насколько сломлены вновь прибывшие. «Запомните, не нужно их утешать — тогда они умрут, — советовали бывалые. — Наша задача — помочь им приспособиться». Но не все проявляли такое сочувствие. «Мы нередко забывали, что новички еще не обросли… толстой кожей, — вспоминал другой заключенный. — Их замешательство, всплески эмоций и уныние вызывали презрительные насмешки»[214].

Новички напоминали старожилам вроде Витольда то, какими были они сами, когда попали в лагерь. Как и предсказывал Деринг, прибывшие с Витольдом заключенные начали голодать, и над людьми навис страх. Толпы так называемых «музельманов», слонявшихся возле кухни, разрослись до нескольких сотен человек. Витольд ощущал, как меняется его собственное тело. По утрам он просыпался от голода и странной дрожи в ногах. Болели суставы, кожа покрылась желтыми струпьями. Его постоянно знобило, все труднее было сосредоточиться на мыслях о Сопротивлении. Они со Славеком говорили только о еде, смакуя слова, будто у них есть вкус. Когда Витольд жил в Сукурчах, его любимым лакомством были молоденькие огурчики с огорода, политые янтарным медом с клеверных полей. Славек мечтал о полной тарелке картофельных оладий, обжаренных на сливочном масле до корочки по краям и покрытых сметаной с приправами. Он обещал приготовить это блюдо Витольду, когда они выйдут на свободу. Они раздобыли несколько кормовых свекол, твердых, как камень, и грызли их сырыми, но даже это не помогло притупить голод[215].

Снос деревенского дома закончили примерно в середине октября. Люди долбили замерзшую землю, выкорчевывая фундамент. Кто-то нашел на развалинах дома икону с изображением Мадонны в золоченой оправе и повесил ее на ближайший куст. От холода влага на стекле замерзла, образовав на лике филигранный узор и скрыв все, кроме глаз. Эти глаза напомнили Витольду о Марии. Думая об этом, он не испытывал никаких эмоций. Чувств больше не было — осталась только зияющая пустота[216].

Очередь у бочки с едой. Ян Комский, послевоенные годы.

Предоставлено Государственным музеем Аушвиц-Биркенау

* * *

В один из октябрьских дней, когда отряд приступил к сносу следующего дома, Михал объявил, что придумал, как отправить донесение в Варшаву. Администрация лагеря иногда освобождала заключенных — если семья платила огромную взятку или дергала за нужную ниточку в Варшаве. Те, кого освобождали, давали клятву хранить увиденное в Аушвице в строжайшей тайне под страхом возвращения туда. Как правило, этого было достаточно, чтобы человек ничего не рассказывал о лагере[217].

Михал знал молодого офицера Александра Велопольского, который должен был выйти на волю и мог передать донесение. Тридцатилетний Александр, химик по образованию, был членом подпольной дворянской организации под названием «Мушкетеры». В СС пока еще реагировали на обвинения в жестоком обращении с заключенными, поэтому Александра поместили в карантинный блок, освободили от работы и неплохо кормили. Михал был знаком с капо этого блока и полагал, что сможет попасть внутрь и пронести донесение. Александру было слишком опасно иметь при себе письменный документ, поэтому нужно было составить текст так, чтобы он его запомнил[218].

Возможность связаться с товарищами по подполью в Варшаве воодушевила Витольда. Он мысленно перечислил преступления, свидетелем которых он стал, хотя описать чудовищную жестокость нацистов достаточно подробно было нереально. Ему нужны были факты, но самая важная информация — число погибших — тщательно скрывалась. Однажды его осенило: нацисты закодировали эти данные в номерах, пришитых к рубахам заключенных. Каждому узнику в лагере присваивался номер. Номера последних партий в октябре 1940 года уже начинались с шести тысяч. Однако по списку число заключенных составляло всего около пяти тысяч человек. Иными словами, тысяча человек уже погибла — и люди продолжали умирать, до десяти человек ежедневно, с тех пор как похолодало[219].

Мрачные цифры говорили Витольду о безнадежности положения. Однажды, роясь в замерзшей земле в поисках свеклы, он подумал, что будет лучше, если англичане просто разбомбят лагерь и положат конец их страданиям. Момент отчаяния прошел, но он все чаще об этом задумывался. Возможно, идея не так безумна, как показалось вначале. Лагерь находился примерно в 1300 километрах от Великобритании — предельное расстояние для благополучного возвращения самолетов. Кон рассказал Витольду, что эсэсовцы разгрузили на складах оружие и боеприпасы. Если бомбардировщик попадет в здание склада, произойдет взрыв. Витольд осознавал, что при бомбежке погибнут многие заключенные, но, по крайней мере, закончатся их «чудовищные пытки» (так он позже выразился в донесении, подготовленном для Александра). Кому-то в хаосе воздушного налета удастся сбежать. Если Аушвиц перестанет существовать, их смерти будут оправданны, думал Витольд[220].

Михал проинструктировал Александра и проследил, чтобы тот запомнил все пункты донесения. Просьба о бомбардировке лагеря является «срочным и тщательно взвешенным обращением свидетеля этих пыток от имени всех товарищей», сказал он Александру. На британских самолетах не было бортового радара, и они ориентировались по наземным объектам, поэтому Витольд включил некоторые указания по поиску лагеря относительно течения Вислы[221].

Александра освободили 28 октября, после медосмотра. Незадолго до этого обитателям лагеря пришлось испытать новые мучения. В понедельник, в полдень, число заключенных не сошлось. Само по себе это не вызвало удивления — у эсэсовцев часто возникали проблемы с арифметикой. Однако на сей раз кто-то из заключенных действительно пропал. Завыла лагерная сирена, и разъяренный Фрич объявил, что никто не покинет плац, пока беглец не будет найден. Котлы с супом на кухне остались нетронутыми[222].

Утренняя морось перешла в мокрый снег. Поднялся северо-западный ветер, мелкими льдинками осыпавший людей в первом ряду. Заключенным запрещалось двигаться, поэтому Витольд напрягал и ослаблял мышцы, тщетно пытаясь согреться. Промокшие узники, стоя по колено в снеговой каше, качались и дрожали. Когда стемнело и началась метель, люди стали падать один за другим[223].

Вечерняя перекличка. Ян Комский, послевоенные годы.

Предоставлено Государственным музеем Аушвиц-Биркенау

В госпитале Бок приказал санитарам приготовиться. Деринга поставили на входе, а штрафной отряд таскал заболевших на носилках. «Смотреть на этих людей было страшно, — вспоминал Деринг после войны. — Они брели в полуобморочном состоянии, шатаясь, как пьяные, лепетали что-то бессвязное и с пеной у рта умирали, задыхаясь, хватая последние глотки воздуха»[224].

Больных раздевали в туалете и брызгали на них водой: правила предписывали ополаскивать новых пациентов. Затем в одной из палат их укладывали на пол и укрывали тонкими одеялами. Когда палата заполнилась, больных стали класть в коридоре, но поток не иссякал. Санитары давали им только кофе из желудей[225].

В девять часов вечера «сбежавший» заключенный был найден мертвым за грудой бревен на рабочем дворе, и Фрич наконец-то всех отпустил. Продрогшие арестанты ринулись в госпиталь. Санитары держали дверь, так как больные пытались проникнуть внутрь силой. Разъяренный Бок схватил дубинку, распахнул дверь и набросился на толпу. Толпа быстро рассеялась, и люди вернулись в блоки. К утру от воспаления легких умерло восемьдесят шесть человек. Тело так называемого беглеца положили на видное место у ворот[226].

Витольд пережил этот день без серьезных последствий, у Михала же появился кашель. Утверждая, что с ним все в порядке, Михал занял свое обычное место надсмотрщика рядом с разбираемой постройкой. Метель прекратилась, урывками проглядывало солнце. На следующий день после злополучной переклички Витольд узнал об освобождении Александра. Его настроение немного улучшилось: Варшава скоро узнает правду. Там наверняка что-нибудь предпримут[227].

Радость от этого известия омрачилась тем, что у Михала усилился кашель, начались судороги, он харкал кровью. Перед другими капо Михал по-прежнему демонстративно кричал и ругался и еще несколько дней упорно выходил на работу. К вечеру у него не оставалось сил, и через неделю он едва держался на ногах. Большую часть времени он лежал в доме на полу, кашлял и трясся[228].

После переклички Витольд отвел Михала к Дерингу, который диагностировал пневмонию. Михала тут же поместили в госпиталь. Деринг очень старался быть полезным в палатах, и Бок поручил ему осмотр заключенных. Деринг был вынужден каждый день решать, кто будет жить, а кто умрет, — адски тяжелый выбор, зато эта работа позволяла действительно помогать заключенным. В обычных обстоятельствах Михал прошел бы курс лечения антибиотиками и, скорее всего, выздоровел бы через несколько недель. Но у Деринга не было никаких лекарств. Несколько дней спустя Михал умер. В своих воспоминаниях Витольд не пишет о смерти Михала подробно, но у него есть такая фраза: «Мы наблюдали, как медленно умирает наш товарищ, и умирали как бы вместе с ним… а когда ты так умираешь, скажем, хотя бы девяносто раз, ты неизбежно становишься другим человеком»[229].

Труп Михала положили на плацу для подсчета. Перед тем как бросить тело в тележку, эсэсовцы протыкали штыком грудь каждого умершего, проверяя, действительно ли тот мертв. Каждый день к вечеру скапливалось слишком много трупов, чтобы везти их в крематорий в гробах[230].

* * *

Витольд и его отряд остались без защиты Михала и были направлены на склады — разгружать поезда под бдительным надзором капо. Один из первых завербованных подпольщиков, Кон, уже рассказывал Витольду об одноруком Зигруте. Но было еще два не менее опасных капо, два Августа, прозванные Черный и Белый, чтобы легче было их различать. Им помогала ватага подростков, в основном это были поляки из приграничного района, которые отыскали в себе немецкую кровь и получали удовольствие, издеваясь над заключенными, когда те разгружали поезда. Некоторое время спустя одного из подростков нашли повешенным в бараке, но даже после этого издевательства не прекратились[231].

Шталлера перевели в отряд, который копал рвы неподалеку. Заключенных в лагере становилось все больше, и бараки, за которыми он надзирал, были переоборудованы в дополнительные складские помещения, а Витольда и других узников перераспределили по другим блокам. Шталлер остался без должности управляющего и был вынужден работать на улице. Витольд увидел иронию судьбы в том, что человек, выгнавший его из блока, теперь получал тумаки и мерз под дождем вместе со всеми. Он уже не так рьяно избивал заключенных и в основном сидел в собственноручно построенной хибаре с дровяной печкой[232].

Витольд старался избегать Шталлера, но Кон работал в его отряде и вынужден был постоянно сталкиваться с ним. Однажды Шталлер попросил себе столяров — сколотить стол для мастерской. Кон, пытаясь попасть на работу в помещение, взялся за дело, несмотря на отсутствие навыков. Из нескольких досок он собрал крышку стола, но из нее везде торчали гвозди.

— Что это? — заорал Шталлер, глядя на работу Кона. — Кровать для какого-нибудь индийского факира? Я буду катать тебя по этим гвоздям до тех пор, пока в тебе не будет достаточно дырок, чтобы вытекло все твое вонючее дерьмо![233]

— Просто гвозди слишком длинные, — поспешно ответил Кон. — Вот почему они торчат. Мы использовали их временно, пока вы не достанете нам покороче.

Шталлер не знал, стоит ли верить плотнику, но согласился принести гвозди покороче. Кон нахлобучил крышку стола на четыре ножки, прибил ее, прислонил хлипкую конструкцию к стене и убежал — как раз вовремя. Позже он видел, как Шталлер бродит по полям и разыскивает его, размахивая ножкой стола.

Рассказ Кона о том, как он обманул Шталлера, немного развеселил Витольда. Ежедневно приходили поезда и привозили арматуру, кирпичи, трубы, плитку и пятидесятикилограммовые мешки цемента. Все нужно было выгружать незамедлительно. Какое-то время Витольду удавалось беречь силы, но теперь они были на исходе[234].