Чертов дом в Останкино Добров Андрей
– Тебе что, крест целовать, что ли? – недовольно пробурчал человек сзади.
– Девка, которую царевич привез… Она брюхата.
– Как!
В голосе незнакомца слышалось крайнее удивление.
– Найдите доктора Лазаруса. Он подтвердит.
Сзади послышался звук отодвигаемого стула. Человек обошел стул с Веселовским и встал прямо перед ним.
– Смотри у меня, Абраша, – сказал Петр Андреевич Толстой, прибывший в Вену тайно, и добавил вслед Румянцеву: – Пошлю спросить у доктора. Если он подтвердит, значит, и все остальное – правда. Тогда иди на все четыре стороны со своим полюбовничком. И чтобы я тебя больше нигде и никогда не видел. А уж Петр Алексеевич про твои художества узнает.
Потом он наклонился к самому уху Веселов-ского:
– А может, и не узнает, если откупишься от меня, понял ли?
– Понял, – прошептал бывший резидент царя.
Вена. 1717 г.
Дворец вице-канцлера фон Шенборна
Гуго Шлегель внимательно следил за хозяином. Граф фон Шенборн сидел, опустив свой массивный второй подбородок на кружевной воротник, и меланхолично вертел в пальцах изящный золотой ножик для разрезания бумаг. Гуго ждал. Страх, который он испытывал перед своим величественным хозяином двадцать лет назад, давно сменился верностью младшего старшему, хотя по возрасту они не особенно отличались.
– Так-так, – пробормотал вице-канцлер. – Несчастный Веселовский. Знаешь, он ведь приезжал ко мне, чтобы предупредить о приезде русских. Ты опередил его всего на полдня с новостью.
Шлегель кивнул. Он сидел с прямой спиной, сложив искалеченные руки в перчатках на коленях. Другому слуге ни за что не позволили бы скрывать свои руки при хозяине, но фон Шенборн лично разрешил Гуго не снимать перчаток – может быть, ему претил вид исковерканных пальцев. А может, не хотел вспоминать обстоятельства, при которых это произошло.
– И кто же тот вельможа? – спросил сам себя вице-канцлер. – Что за напасть. Впрочем, если он действительно большой человек, то непременно обратится в канцелярию. Вероятно, он привез послание от царя, иначе зачем было бы присылать сюда человека его ранга? Вена и так наводнена сейчас русскими шпионами и подкупленными ими людьми.
– Что делать с царевичем? – спросил Гуго.
– Да, это проблема. Если они выбили из Веселовского все, что он знает или может знать, то царевичу глупо было бы оставаться в Эренборге. Царь определенно знает, что его сын приехал в Вену, тут ничего не поделаешь. Императору ничего не остается делать, как притворяться, будто это – внезапный частный визит. И что он совершенно не собирается предоставлять царевичу убежище, а уж тем более потакать его планам дождаться смерти отца, чтобы потом поставить его на престол и сделать Россию своим протекторатом. По правде говоря, император Карл вовсе не собирался ничего такого делать. Все это – планы принца Евгения.
– Пока царевич в Эренборге, русским его оттуда не достать, – заметил Гуго. – Мы можем усилить охрану, чтобы русские не смогли выкрасть пленника, даже если бы вдруг рискнули.
– Император не станет усложнять отношения с Петром, – возразил фон Шенборн.
– Мы боимся русских гренадеров? – усмехнулся начальник шпионов вице-канцлера.
– Мы боимся союзов, которые может заключить Петр. И мы боимся, что при очередной турецкой угрозе он не придет нам на помощь. Ты забываешь – Россия граничит с Османской империей. Они вполне могут ударить по султану в тот момент, когда тот снова будет угрожать нашим границам. Один раз турки чуть не взяли этот город, помнишь?
Гуго серьезно кивнул.
– Но император также не может выдать царевича отцу, потому что в глазах других правителей это будет выглядеть как настоящая трусость. Я уже не говорю, что все они связаны родственными связями. Императора просто не поймут. И черт бы с ним! Но всегда надо учитывать фактор будущего – выдача Алексея отцу всегда может быть использована как повод при малейшем обострении с любым европейским домом.
Гуго пожал плечами. Этот довод был уже выше его компетенции.
– В любом случае наследник русского царя должен исчезнуть из Эренборга, – решительно сказал фон Шенборн. – Мы отправим его на юг. Объясним, что воздух замка не подходит для его спутницы, раз уж она имела счастье забеременеть от царевича.
– Прикажете мне ехать сейчас? – спросил Карл.
– Увы, ехать придется мне, – тяжело вздохнул вице-канцлер. – Царевич Алексей капризен и не примет никого, кто не соответствует его рангу.
– Но русские могут тоже поехать в Эренборг, – сказал Гуго.
– Зачем?
– Попытаться выяснить, в каких условиях содержится царевич и можно ли его выкрасть.
– Тогда, – фон Шенборн наставил золотой ножик на своего агента, – ты должен взять людей и задержать русских офицеров. Хотя это может закончиться дракой и даже…
– Что плохого в том, что русские исчезнут в горах? – спокойно спросил Шлегель.
– Но и ничего хорошего. Впрочем, сделаем по-другому. Я прикажу, чтобы мне быстро отобрали самых заядлых драчунов из офицеров. Тогда это будет выглядеть как поединок чести. И вот тут уже действительно ничего не останется, кроме как извиниться и сослаться на горячность равных. А твои люди пригодятся мне в качестве эскорта. Придется ехать тайно, обычную охрану не возьмешь. Так что – действуй.
Тироль. Крепость Эренборг. 1717 г.
Фрося проснулась среди ночи оттого, что Алеша громко стонал. Растрепанная, заспанная, она приподнялась, опираясь локтем на подушку. Царевич лежал на спине с широко открытыми глазами.
– Ты что? – испуганно спросила она. – Заболел?
– Плохо мне, – громко сказал царевич.
– Доктора позвать?
– Нет, не доктора. Боюсь я.
Фрося отерла ладонью пот с его лба и обняла:
– Ничего, любый мой, помолись и успокоишься.
– Нет.
Он рывком сел на скрипнувшей кровати и уставился на полуоплывшую свечу.
– Найдет. Даже здесь найдет. Зачем я поехал? Надо было как мать – в монастырь. Пропади оно пропадом. Глупо. Ждать здесь, когда он умрет. Глупо.
Фрося вдруг почувствовала злость – она так страдала от длинной дороги, от тошноты, от скверного характера Алеши – все ради мечты. Ведь повезло же нынешней царице Екатерине – очаровала Петра Алексеевича, выбилась из самого низа на самый верх. Почему бы и ей не стать новой Екатериной? Фрося тяжело перелезла через тощее тело царевича и, ступая босыми ногами по вытертому холодному ковру, подошла к столу, налила целый бокал вина. Черт с ним, пусть хоть успокоится – утром можно будет поговорить спокойно, утешить, вернуть ему надежду.
– На, пей. – Она дала вино царевичу и, пока он пил, смотрела на него, не отрывая взгляда.
– Еще? – спросила она, когда царевич все выпил.
– Еще.
Алеша выпил три бокала, прежде чем успокоился. Глаза его потускнели. Он снова сполз на подушки.
– Ничего, – прошептал он. – Отец милостив. Даже если найдет – простит. Я в ноги ему бухнусь. Отрекусь. Пусть в монастырь сошлет, не страшно.
– Тебя в монастырь. А меня? – спросила Фрося. – А сыночка нашего?
Она схватила вялую руку царевича и прижала ее к своему животу. Алексей не сопротивлялся. Вино привычно притупило все страхи.
– Да, – медленно сказал он. – Все будет хорошо. В нем – царская кровь.
– А во мне – нет, – горячо возразила Фрося, снова забралась в кровать и отвернулась к стене. Глаза ее наполнились слезами обиды.
– Ну, – пробормотал царевич, неуклюже обнимая ее под одеялами. – Ну, Фрося, все образуется, все будет хорошо.
Она не верила ему. Норов Петра был известен – карал он жестоко. До того, как они приехали в Эренборг, Фросе казалось, что все идет хорошо и правильно. И что главное для нее – угодить царевичу. Но теперь следовало составить и запасной план – если неугомонный Алеша вдруг передумает ждать императорской короны отца и вернется в Россию.
Тироль. Деревня Хохштайн,
постоялый двор. 1717 г.
Четыре всадника гуськом поднимались по заметенной снегом горной дороге. Если бы не едва торчащие из сугробов деревянные столбики, когда-то выкрашенные в зеленую и красную полоску, а теперь выцветшие, легко можно было бы сбиться с пути в налетевшей метели и угодить на крутой склон. Всадники походили на косматых шатунов-медведей – в облепленных снегом шубах и больших шапках, закутанные в толстые шарфы. В них трудно было узнать четырех русских офицеров, еще недавно вольготно хозяйничивших в доме Веселовского.
Наконец, когда уже стало темнеть, за поворотом показался высокий забор с воротами. Сзади на горе курились трубами домики деревни Хохштайн. Ехавший впереди остановил лошадь у ворот, соскочил на землю и с трудом открыл одну створку, пропуская товарищей.
Офицеры ввалились в таверну, снимая и отряхивая шапки. Высокий с безусым строгим лицом крикнул на ломаном немецком, чтобы лошадей отвели в конюшню, вытерли досуха и насыпали овса. Потом все четверо прошли к большому столу у очага, скинули шубы и расселись по лавкам, переговариваясь между собой тихо на своем языке.
Хозяин послал сына к лошадям, а сам подошел, заложив руки за спину.
– Что же господа поехали в такую метель? – спросил он укоризненно. – Переночуйте у нас. Завтра к утру лошади отдохнут, двинетесь дальше.
– Принеси мяса и горячего вина, – приказал говоривший по-немецки. – И хлеба побольше.
– Вы венгры? – спросил трактирщик.
– Нет, – коротко ответил офицер, показывая, что не расположен болтать с хозяином трактира.
Тот пожал плечами и отошел от стола. Его жена, дородная Эльза, принесла с кухни большую сковородку жареных колбас для компании, прибывшей двумя часами ранее – тоже офицеры, только из Вены. Впрочем, был с ними и один штатский, хотя он тоже был похож на военного, только сменившего мундир на кафтан.
Капитан Румянцев проводил взглядом сковороду и тогда приметил в темном углу компанию венцев, старательно не смотревших в их сторону. Наклонившись к товарищам, он тихо сказал:
– Сдается мне, нас тут ждут. Не знаю, как они унюхали. Но будьте готовы.
Один из его подчиненных кивнул. Румянцев заказал трубки с табаком. Трубки явились вместе с чайником вина, но капитан запретил пить натощак, чтобы не захмелеть. Он нервничал и время от времени поглядывал в сторону венцев, которые тоже перешептывались и исподтишка бросали на русских короткие острые взгляды. Только человек в кафтане не обращал внимания на новоприбывших. Он сидел у полузанесенного снегом окошка и смотрел на улицу. На столе лежали его руки – в перчатках. Вдруг Румянцев увидел, как этот человек встал, накинул лежавший рядом овчинный полушубок и быстро вышел наружу.
Сделав равнодушное лицо, Румянцев встал и громко, не смущаясь, спросил у хозяина, где отхожее место. Потом как был, не надев шубы, вышел наружу и, встав прямо под снегопадом, за угол дома, различил в снегу большую карету на полозьях, окруженную всадниками. Человек из таверны, приоткрыв дверь экипажа, о чем-то переговаривался с тем, кто сидел внутри.
– Русские уже здесь, – говорил Гуго вице-канцлеру, кутавшемуся в соболью шубу. – Я отобрал головорезов, соскучившихся по хорошей драке. Но все они – дворяне, так что у русских не будет никакой возможности отказаться от потасовки.
– Очень хорошо, – кивнул фон Шенборн. – Теперь садись ко мне.
– Но… – начал Гуго. – Я могу тут понадобиться…
– Ты нужен мне в Эренборге, если царевич заупрямится, – отрезал вице-канцлер. – Обстоятельства изменились.
Гуго беспокойно оглянулся на дверь таверны, но ослушаться хозяина не посмел. Он нырнул в карету и закрыл дверь, усевшись напротив фон Шенборна. Экипаж тут же дернулся и покатил.
– Помните того важного русского, что прибыл инкогнито? – спросил вице-канцлер. – Это некто Петр Толстой, личный порученец русского царя. Он действует решительно, не жалея средств. В один день добился аудиенции у императора Карла и вручил ему письмо от царя. Наш император… – Он помолчал, подыскивая подходящее слово, а потом махнул рукой в толстой перчатке. – Похоже, наш император несколько перепугался. Хотя тон письма уважительный, но Петр не завуалированно намекает, что в случае отказа допустить его посланника к царевичу дело может кончиться военными действиями. На словах же Толстой передал, что ему известно местонахождение Алексея. И он просит допуска в крепость Эренборг. Несомненно, русские офицеры посланы им, чтобы предупредить наше намерение перевезти русского царевича. Проследить, куда мы его отправим.
Гуго кивнул.
– Так что, если твои головорезы упустят русских или по крайней мере не задержат их хотя бы на сутки…
Фон Шенборн покачал головой.
Румянцев вернулся в таверну и тут же увидел, как один из венцев направляется к столу, занятому русскими. Венец возмущенно кричал, что варвары недостойны сидеть в одной комнате с офицерами Империи. И что раз они не хотят пить за здоровье императора Карла, то он, Георг фон Зайден, вобьет им бокалы в глотки. Его товарищи уже выбирались из-за стола, хватаясь за рукояти палашей.
– Что вы желаете? – громко спросил Румянцев.
– Драться! – крикнули сразу два австрияка.
– Здесь? – спросил Румянцев, обводя помещение таверны рукой.
– Боже мой! – выскочил между ними хозяин таверны. – Господа! Если вы намерены драться, то к вашим услугам прекрасный двор. Я велю вынести туда стол с вином.
Румянцев быстро взглянул на него – похоже, тут всё было уже заранее подготовлено. Засада.
– Хорошо, – спокойно сказал русский капитан. – Хотя в нашей стране дуэли запрещены, драться мы любим.
Он подошел к своим офицерам и что-то тихо им сказал. Они молча кивнули и встали из-за стола.
– Победивший оплачивает все, как за живых, так и за мертвых, – предложил Румянцев хозяину таверны.
– Хочешь нас разорить? – спросил венец, начавший ссору.
– Ерунда, Георг, – отозвался его коренастый товарищ с рыжими усами. – Мы срежем кошельки с их поясов!
– Шубы долой! – крикнул в ответ Георг. – Мы не успеем замерзнуть.
Австрияки вывалили во двор и выстроились у стены, ожидая своих противников. Русские вышли следом. Они надели шубы, как будто вовсе и не собирались драться, а просто хотели посмотреть на чужую дуэль. Георг фон Зайден переглянулся со своим рыжеусым товарищем и расхохотался.
– Ну что же! – громко крикнул он. – Так вы больше похожи на медведей. Когда мы зарубим вас, то снимем и эти шкуры.
Он выхватил свой палаш. Его товарищи сделали то же самое.
– Давайте! – заорал Георг. – Покажите нам ваши зубочистки.
В ответ стоявший перед ним русский вынул из-под шубы пистолет. Георг фон Зайден от возмущения замер на месте.
– Это еще что такое! – крикнул он. – У нас дуэль.
Соперник, не отвечая, спустил курок. В тишине резко грохнул выстрел, эхо пошло гулять среди склонов. На месте лица у венца образовалась кровавая каша, и он рухнул, пропитывая снег кровью, от которой шел густой пар. Потрясенные австрияки с ужасом смотрели, как остальные русские поднимают свои пистолеты – по два у каждого.
– Убийство! – закричал рыжеусый. Загрохотало, и он отлетел к стене. Все было кончено в несколько секунд.
– Петька, – сказал капитан Румянцев. – Добей, кто живой.
Один из офицеров с кинжалом начал обходить мертвых, нанося каждому точный и быстрый удар в сердце.
– Дурачье, – сплюнул капитан Румянцев. – Дуэлянты паршивые.
Они вернулись в таверну и некоторое время в молчании ужинали.
– Где трактирщик? – спросил тот, кому капитан поручил проверить убитых.
– Сбежал, наверное.
Еще через несколько минут Румянцев вдруг дернул головой.
– Тихо!
Он напряженно вслушивался в тишину.
– Что?
– Лошади.
Петр вскочил и исчез за дверью. Его ждали в напряженном молчании. Наконец Петька вернулся – весь покрытый снегом и растерянный.
– Нет лошадей!
– Сука трактирщик! – зло процедил капитан. – Следы остались?
– До задней калитки и чуть дальше – но там же снег валит. Если даже прямо сейчас выйдем, скоро потеряем.
Румянцев кивнул.
– Тогда ночуем здесь. Завтра пойдем в деревню. Будем допрашивать местных. Либо найдем наших лошадей, либо заберем местных.
– А с мертвяками что? – спросил успокоившийся Петр. – Оставим? Так завтра будем о них спотыкаться.
Румянцев нехорошо прищурился.
– Сбрось их в колодец. Если трактирщика и не найдем, так хоть подарочек ему оставим, на память о себе.
5. Тайна Сухаревской башни
Москва. 1794 г.
Здание Благородного клуба только недавно перестроили, и оно славилось своим огромным колонным залом, куда на балы съезжалось не только все московское дворянство, но и помещики окрестных городов. В тот вечер бала не было, и потому большая зала с огромной статуей матушки Екатерины у дальней стены пустовала – люстры были погашены, тяжелые двустворчатые двери притворены. Впрочем, Крылова этот зал не интересовал – он сразу направился в столовую, где заказал плотный ужин с блинами и нежным поросенком, начиненным кашей. Потом взглянул на часы – до одиннадцати оставалось еще два часа. Крылов, отдуваясь, встал и направился в комнаты, где шла карточная игра. Лакей открыл перед ним дверь, и Иван Андреевич оказался в просторной зале со столиками, за которыми сидела самая разношерстая публика – из тех, кого не пускали в Английский клуб. По традиции число его членов не должно было превышать трехсот человек. В этом члены Английского клуба были похожи на Леонидовых спартанцев – впрочем, этим сходство и ограничивалось, потому как обстановка в клубе была совершенно не спартанская. В Благородном же клубе членство не ограничивалось числом – достаточно было только иметь дворянское достоинство. А уж московское дворянство было намного многочисленнее петербуржского. Отличалось оно также и свободой нравов, склонностью к вольнодумству и лени. Именно поэтому в Москве все новые и смелые идеи становились известны и приживались намного скорее, чем в столице. Если в Петербурге парижскую смуту попросту не замечали – о ней не писали ни в журналах, ни в «Ведомостях», то в Москве живо обсуждали все последние новости из Франции. Они вызывали интерес еще и потому, что Петербург был вотчиной русской англомании, в то время как Москва тяготела ко всему французскому. Общество разделилось на два лагеря – одни сокрушались о гибели прекрасного мира, где изящество и легкость жизни были возведены в абсолют. Таких было большинство. Другие, наоборот, с вниманием ждали осуществления самых смелых идей Просвещения. Впрочем, и те и другие с чувством превосходства утверждали, что революция возможна только во Франции, а вот у нас, да еще и под мудрым руководством матушки-императрицы…
Крылов подошел к столику у стены, где играли в фараона. Банкомет – пожилой господин в темно-лиловом кафтане и сером камзоле – сидел на стуле чуть боком и лениво смотрел на крепыша в белом парике и с черными усами. Тот, похоже, был из военных, держал спину прямо, говорил громко, косичку оплел муаровой лентой, но одет был в мышиного цвета кафтан. От него сильно пахло дешевыми духами.
– Ну что? – спросил банкомет. – Вы изволите сделать ставку?
Крепыш распечатал колоду, лежавшую перед ним, и пока Крылов усаживался на свободный стул за его правым плечом, просматривал карты, быстро перебирая их. Наконец он остановился на тройке червей, вынул из кармана три монеты и бросил их на стол.
– Куш! – сказал крепыш и положил выбранную карту перед собой рубашкой кверху.
Банкомет вздохнул, распечатал свою колоду и начал метать направо и налево.
Крылов вынул из своего кармана предпоследнюю сигару императрицы. Тут же подошел лакей с зажженной свечой и дал прикурить.
– Стой! – вдруг крикнул понтер.
Тройка червей из колоды банкомета легла налево. Крепыш перевернул свою карту.
– Ваша тройка взяла, – сказал банкомет и кинул на скатерть свою часть банка. – Будете продолжать?
– Да! – ответил крепыш и, повернувшись к Крылову, заметил: – Чудесный запах! Угостите?
– Увы, – ответил Иван Андреевич. – Последняя! Если вы знаете, где я могу купить еще, с удовольствием угощу и вас. Я только сегодня из столицы, в Москве давно не был.
– Я и сам не здешний, – весело улыбнулся в усы крепыш, глядя на Крылова серыми, слегка навыкате глазами, – Крюгер! Антон Михайлович! Но ничего, дайте мне полчаса, и я скажу, где в Москве можно купить хорошие сигары.
Он снова углубился в изучение карт, выбрал семерку крестей и кивнул банкомету. Крепыш выиграл и на этот раз.
– Есть ли у вас своя система? – спросил Крылов заинтересованно.
– Нет, – беззаботно ответил Крюгер и положил на стол рубашкой вверх даму пик. – Какая система! Я играю всегда только три карты, причем одни и те же.
– И выигрываете?
Банкомет начал метать направо и налево. Крепыш не отвечал, внимательно следя за картами. Дама пик легла направо. Крюгер выругался, встал и перевернул свою карту.
– Продул! – сказал он громко. – Моя дама бита!
– Желаете отыграться? – спросил банкомет.
– Нет. На сегодня довольно.
– Я, – сказал Крылов, – я желаю играть!
Он пересел на стул Крюгера. Лакей подал ему нераспечатанную колоду. Крепыш занял прежнее место Ивана Андреевича и теперь оказался у него за плечом. Крылов распечатал колоду и нашел тройку червей. Потом бросил на стол золотой червонец.
– Однако! – послышался голос крепыша. – Только было непонятно, чему он удивился – величине ставки или тому, что толстяк ставит по его же системе.
Банкомет принял куш и начал метать. Тройка легла налево.
– А! – обернулся Иван Андреевич к своему новому знакомцу.
Следующая ставка его была на семерку крестей – она тоже выиграла.
Третья ставка составляла уже восемь червонцев. Крылов спиной почувствовал, как кольцо вокруг их столика начало сужаться. Те, кто не был занят игрой, прослышав о высокой ставке, подходили и перешептывались между собой.
Иван Андреевич распечатал третью колоду и начал выбирать. Он чувствовал, что Крюгер нащупал две верные карты, но его третья дама оказалась предательницей. Тут требовалось что-то более основательное. И Крылов положил перед собой червонный туз.
Пожилой банкомет метал на этот раз медленно, чувствуя всю значительность момента. Шепот вокруг стих – толпа с напряжением ждала финала. Наконец банкомет выкинул туз червей – налево!
– Есть! – возбужденно сказал Крылов и предъявил карту.
Толпа разом выдохнула.
– Черт! – крикнул Крюгер. – Туз!
Крылова охватило радостное возбуждение – под приветственные возгласы зрителей он сгреб монеты и отделил от них четыре червонца. Грузно обернувшись, он протянул их Крюгеру.
– Берите. Первые две карты подсказали мне вы.
У него и так оставалось 760 рублей, которые ему принес счастливый туз. Крюгер, не ожидавший такого поворота, взял деньги и предложил тут же обмыть выигрыш. Крылов заказал три бутылки шампанского, угостив и банкомета, и нескольких зрителей наиболее приличного вида. Потом он отошел на диван и закурил последнюю оставшуюся сигару. Крюгер моментально подсел к Ивану Андреевичу.
– Послушайте, счастливец, – сказал он. – Сейчас поздно, а вы при большом куше. Я готов проводить вас до места, где вы остановились. Ночью на улицах опасно, несмотря на рогатки и караул. Тут есть такие закоулки, где просто глаз выколи.
– Ничего, – отмахнулся Крылов. – Я поселился неподалеку, а у входа меня ждет… экипаж.
Но Крюгер не отставал.
– Вы путешествуете, – сказал он упрямо. – Вам нужна охрана. Я служил в драгунах, умею обращаться с палашом и пистолетами. Многого не попрошу, зато вы будете чувствовать себя в безопасности. У меня есть лошадь.
Крылову не понравилась навязчивость нового знакомца.
– Еще раз говорю вам, я не нуждаюсь в охране.
– Черт побери! – сказал Крюгер. – В жизни не встречал более упрямого писателя. Разрешите услужить вам.
Иван Андреевич мигом похолодел.
– Откуда вы знаете, кто я? – спросил он. – Не припомню, чтобы представлялся вам.
Крюгер поморщился.
– Я… – начал он, потом осекся, но быстро нашелся с ответом: – Я знаю вас.
– Откуда?
– Видел в Петербурге.
– Где?
– Не важно.
Крылов резко встал.
– Прощайте, – сказал он. – И прошу более меня не беспокоить.
Он вышел из клуба, жалея о тех четырех червонцах, которые так легкомысленно отдал этому прохвосту. Похоже, что Крюгер был еще одним шпионом, только чьим?
Иван Андреевич в самом мрачном расположении духа сел в бричку.
– Ну что? – спросил его Афанасий. – Поехали к Сухаревской?
– Да, – коротко ответил Крылов.
Афанасий зажег фонарь, повесил его на крюк на самом верху полога и тронул шагом.
– Обернись, – сказал Иван Андреевич. – Не едет ли за нами кто-нибудь?
– Вроде нет.
Они снова проделали тот же путь, что и днем – только теперь модные магазины на Кузнецком Мосту уже были закрыты, как и лавки Сретенского рынка. Прохожие попадались редко. Потом с неба начал моросить мелкий дождь. Наконец Афанасий остановил бричку у Сретенского монастыря, накинул вожжи на тумбу и помог Крылову выбраться наружу. Указав на часы башни, он сказал:
– Пойдем скорее. Наш человек будет ждать у лестницы.
Они пошли на свет двух фонарей, стоявших у начала лестничного пролета. У одного из полосатых фонарных столбов стоял мужчина в зеленом военном кафтане. Увидев Афанасия, он кивнул и повел их вверх. Очень скоро Крылов запыхался.
– Долго нам еще карабкаться? – спросил он.
Человек повернулся и приложил палец к губам. Они поднялись до второго этажа, и тут проводник повел их по галерее вокруг здания. Хотя над галереей был козырек, дождь все равно попадал внутрь нее. Крылов попросил остановиться, чтобы хоть немного отдышаться. Он смотрел с высоты на крыши домов, на силуэты темных церковных куполов, пока не почувствовал, что может продолжать движение. Наконец они оказались перед торцом здания на втором этаже. Тут у небольшой, окованной медью двери стоял флотский часовой. Человек в зеленом кафтане что-то сказал ему, и часовой посторонился. Дверь была открыта большим ключом. Проводник взял фонарь у часового, зажег его и повел Крылова с Афанасием внутрь. Они прошли два пустых зала со столами – вероятно, принадлежащих адмиралтейской конторе. Потом свернули налево и остановились около витой каменной лестницы, уходившей наверх.
– О, – простонал Крылов, – опять! Я чувствую себя Сизифом.
– Ничего, барин, – прошептал сзади Афанасий. – Тут невысоко – всего пять этажей.
К концу восхождения у Ивана Андреевича сердце пыталось выйти горлом, он ухватился рукой за стену и сипел, как умирающий.
– Куришь потому что, барин, – сказал ровно дышавший кучер, как будто и не поднимался, а летел рядом на ангельских крыльях. – Но уж пришли. Вот она, фехтовальная зала.
Он подошел к стене и вытащил из подставки факел. Понюхал пропитку.
– Свежие, – впервые подал голос провожатый. – Вчера специально поставил. Там, вон – еще возьми.
Афанасий снял со стены еще один факел, зажег их от фонаря и передал один Крылову. Факелы горели ровно, пламя не колебалось – все окна в зале были закрыты, никакого сквозняка. Только теперь Иван Андреевич смог отдышаться.
Зал был пустой, оббитый по стенам слегка изогнутыми к низу широкими досками – создавалось впечатление большого корабельного трюма. По потолку шла крупная лепнина, но ни люстр, ни светильников не было – только по стенам прибиты подставки под факелы. У одного конца зала были свалены столы, стулья и сломанная мебель – остатки этажерки, большое треснутое зеркало в массивной раме, несколько деревянных манекенов – вероятно, для фехтовальных занятий. Их провожатый подошел к противоположной стене, где висел большой выцветший гобелен.
– Притащи стул, – сказал он Афанасию.
Тот сходил к груде мебели, выбрал оттуда массивный стул с отломанной спинкой. Провожатый отогнул край гобелена и прижал его стулом. Под тканью обнаружилась кирпичная кладка. Некоторые кирпичи были помечены литерой «Н».
– Странно, – сказал Крылов. – Так метят кирпичи в усадьбах. «Г» – Голицыны. «Ш» – Шереметевы. А «Н»? Кто это?
Провожатый взглянул на Афанасия, и кучер кивнул.
Читать бесплатно другие книги:
