Чертов дом в Останкино Добров Андрей

8. Костер из книг

Петербург. 1844 г.

Утром следующего дня доктор Галер попал под сильный дождь – он решил экономить на извозчиках, а вместо этого обильно кормил Лизу куриными и мясными отварами. Сестра ела неохотно, требуя, чтобы он клал себе куски больше, чем ей. Галер теперь чаще проветривал комнаты, после того как дворник, получив плату, принес целый мешок угля для их маленькой печки. Управляющий, живший на третьем этаже, теперь не кривился при виде доктора – он также получил плату за два месяца вперед. Жизнь потихоньку налаживалась. Вот только больных теперь приходилось отсылать к Генриху Карловичу Просту, старенькому врачу, жившему в трех кварталах от их улицы, – Федор Никитович попросил доктора временно подменить его. Умолчав, что, возможно, через месяц вообще уедет из Петербурга. Решимость перевезти Лизу к морю в нем окрепла. Он уже прикинул, сколько это будет стоить. И послал письмо в Одессу знакомому хирургу с вопросом: есть ли где недостача во врачах?

Воодушевленный, со слабым румянцем на впалых щеках, Галер добирался пешком, да еще и без зонта. Давешней кареты напротив не было. То ли доктору показалось, что она каждую ночь дежурит у стен библиотеки, то ли ее время пока не пришло и карета приедет позже, когда стемнеет. Он вспомнил предположение, что это сама смерть дежурит в ожидании конца повествования Крылова, и нервно улыбнулся. Поднявшись наверх и скинув промокшее пальто на руки Саше, кухаркиной дочке, Галер прошел в комнату Крылова и указал на распахнутые окна.

– Сейчас же закройте. При вашей болезни сырость – это верная смерть.

– К черту! – буркнул Иван Андреевич. – Моя болезнь – это верная смерть. Хочешь чаю? Или чего покрепче?

– И чаю, и покрепче, – обиженно произнес доктор. – Раз уж я вызвался работать на вас секретарем, то и кормите меня.

– Крикни там Сашку.

Галер позвал девушку, и Крылов распорядился принести вареных яиц, колбасы, ситника и большой чайник чая.

– Хорошо, – сказал доктор, садясь за стол и выбирая перо в оловянном стакане. – Я готов начать, пока не принесли. Знаете, Иван Андреевич, ваша повесть очень увлекательна. Даже странно, что вы не написали ее сами и не отдали в печать. И еще: как я понял, ваша знаменитая басня про ларчик – она про ту самую шкатулку?

– Ну да, – угрюмо ответил Крылов. – На чем мы остановились?

– Вы собирались ехать к какому-то старцу, который должен был помочь.

– Правильно. Однако было еще кое-что утром. До того, как мы поехали. Мне тогда показалось, что это мелочь, но потом… Деталь оказалась слишком важной.

Москва. 1794 г.

Крылов проснулся оттого, что камердинер Гришка осторожно тряс его за плечо.

– Барин! Барин! Вставай!

– Пошел вон.

– Вставай, барин, я уже и чайничек поставил – умываться. И завтрак заказал. И письмишко принес.

Иван Андреевич сел на кровати.

– Какое такое письмишко? От кого?

– Не знаю, барин.

Крылов протер глаза кулаками, глянул на Гришку и невольно хохотнул. На носу у этой обезьянки красовались круглые очки.

– Это что?

Гришка поморгал недоуменно.

– Что, барин?

– Очки!

– А! Глазами стал слабоват. Вот Платон Александрович от щедрот своих выдал мне. Вдаль-то я глядеть хорош, а вот сблизи – так буковки расплываются.

Гришка дернул плечами, стеснительно улыбаясь. Он действительно походил на мартышку, которая вдруг для важности решила надеть очки! «Мартышка к старости слаба глазами стала…» – вдруг сложилось в голове Ивана Андреевича.

– Так что за письмо?

– Нонче вечерком приметил я, – начал Гришка, – что кучер ваш, Афанасий, читает какое-то письмишко. Прочитал – и спрятал.

– Может, это то, что он от тетки получил, еще когда мы выезжали из Петербурга? – предположил Иван Андреевич, вспомнив историю в кабаке.

– Это мне неизвестно, барин, – ответил Гришка. – Да только теткой тут и не пахнет. Вот, взял я то письмо…

– Украл, что ли? А как Афанасий обнаружит пропажу?

Гришка снял очки, аккуратно сложил их, перемотал платком и спрятал в карман.

– Не обнаружит. Я копию снял, а само письмишко обратно положил.

– Так-так, – удивился Крылов находчивости зубовского соглядатая. – Дай и мне прочитать.

Гришка вынул из кармана бумагу и подал ее Крылову. Тот развернул лист и прочел:

«В Москве тебя найдет известная персона и скажет условные слова. Этой персоне ты подчинись и делай все, что она скажет». Ни подписи, ни числа не было.

– Ну! – сказал Крылов. – Тут и гадать нечего – это про Агату Карловну. Они с Афанасием знакомы и по одному ведомству проходят.

– Вот-вот, – кивнул камердинер. – Знакомы, барин.

– И что?

– А ежели они знакомы, то зачем ей говорить условные слова?

– Не знаю, – сердито буркнул Крылов. – Может, так у вас, у шпионов, заведено? Это ты мне скажи – заведено или нет? На, возьми бумагу и сожги. Я ее прочитал.

Он подумал немного:

– Но ты Агате про это письмо не говори. Она либо сама все знает, либо… Либо не важно.

Гришка только успел спрятать бумагу в карман, как в дверь постучали, и тут же без приглашения в комнату ворвалась Агата Карловна – в прелестном платье цвета Caca-Dophine[1] с алыми маками по подолу и блондами на воротнике и рукавах. На волосах ее чудом держалась небольшая шляпка с чучелками снегирей и веточкой рябины.

– А! – сказала она, распространяя нежный запах розовых духов. – Вы все еще в постели, мой друг!

– Когда это мы с вами подружились? – просипел Крылов, соскальзывая на подушки и натягивая одеяло до подбородка.

– Скорее вставайте, совершайте туалет и зовите меня к завтраку. Погода чудесная – вышло солнце, и тучи унеслись прочь. Я чувствую, что нас ждет впереди увлекательное приключение!

Петербург. 1844 г.

Крылов закашлялся. Доктор Галер вскочил, утопив перо в чернильнице, выхватил из своей сумки склянку и плеснул в стакан Ивана Андреевича немного темно-коричневой жижи.

– Это сироп лакрицы. Выпейте.

Иван Андреевич схватил стакан своими распухшими пальцами и, давясь кашлем, выпил лекарство. Немного отдышавшись, он вытер рукавом халата свои толстые неулыбчивые губы.

– Я поставлю эту бутыль с сиропом на вашем столе, – сказал доктор. – Если начнете задыхаться от кашля, пейте глоток или два. Если выпьете больше – ничего страшного, просто лекарство кончится скорее, чем могло бы.

– Садись обратно, – с трудом, через одышку приказал Крылов. – Дальше будет очень важный рассказ, без которого будет трудно понять весь смысл моей повести. Итак. Мне не давал покоя герб, который я увидел в доме Ельгиных. Да и сама фамилия звучала не по-русски, не зря бывший «мортус» переиначил ее в Ёлкиных. И я решил отправиться к старику Псалтырину. Он был старый москвич, ученый человек из древнего боярского рода. Предки Псалтырина происходили из тверских бояр, переехавших в Москву сразу после разгрома Иваном Третьим. Осталось у него только два села в Тверской губернии да каменный дом с садом в Замоскворечье, за царскими Садовыми слободами. Мы переехали Москва-реку по Каменному мосту и углубились в эти сады, разбитые без всякого плана и перемежаемые огородами жителей Замоскворечья.

– Мы уже покинули город? – спросила Агата Карловна, с любопытством оглядывая из брички этот мирный пейзанский край.

– Отнюдь, – ответил я ей. – Это тоже Москва. Там, за рекой, – махнул я в сторону башен Кремля, – жители презрительно называют его Новой Москвой и городом не считают. Впрочем, если мы минуем сады, то вновь увидим дома. Государыня вообще не считает Москву за единый город, как Петербург. Она говорит, что это – десятки городов, слившиеся в один.

– Скорее – десятки деревень, – заметила Агата Карловна.

– Да, – сказал я. – Вы, столичные жители – снобы.

– А разве вы сами не из Петербурга?

– Я родился в Твери, как и Порфирий Петрович, к которому мы едем. У него богатейшая в Москве библиотека. Особенно по части истории дворянских родов. Собиралась еще его предками. Когда они переехали в Москву, местное дворянство не захотело признавать их местнические книги и всячески затирало Псалтыриных по службе. Вот они и пытались доказать свою значимость.

– Помогло?

– Книги? Нет.

– А!

Впереди вдруг послышались звуки музыки, крики веселья и потянуло запахом дыма.

– Праздник? – повернулась ко мне Агата Карловна.

Я пожал плечами.

– Старик Псалтырин – человек замкнутый, – ответил я. – С чего бы ему праздновать?

Дорога свернула влево, и перед нами предстали широко открытые ворота, за которыми прямо на лужайке перед старым домом веселилось несколько дам и кавалеров. Небольшой оркестр, одетый в ливреи, играл танцевальную музыку. А посредине лужайки полыхала огромная куча книг.

Москва. 1794 г.

Иван Андреевич застыл с отвалившейся нижней губой, глядя, как пламя пожирает старинные фолианты и томики ин-кварто, подшивки толстых журналов, переплетенных в одинаковую серую кожу, какие-то свитки, манускрипты…

– Дьявол! – прошептал он. – Что это?

И стал грузно выбираться из брички. Вслед за ним поспешила и Агата. Один из танцевавших заметил стремительно идущего Крылова и двинулся ему навстречу. Это был молодой вертопрах в розовом широком фраке, под который он надел лазоревый жилет с золотыми королевскими лилиями. Наряд его дополняли светло-серые панталоны цвета блошиной спинки, белые чулки и башмаки с бантами. Треуголка у молодого человека тоже была замечательная – сиреневая с оранжевым кантом. Небрежно опираясь на тонкую трость, увитую лентами, щеголь остановился напротив Крылова и пошатнулся – он был пьян.

– Бонжур! Бонжур, бель анконю! Идите к нам. У нас праздник.

Крылов запнулся, не понимая, почему молодой прощелыга обращается к нему: «прекрасная незнакомка». Но потом он обернулся и увидел у себя за плечом запыхавшуюся Агату Карловну.

– Что вы творите! – закричал Крылов, снова поворачиваясь к щеголю.

Тот наконец перевел на него свои серые пьяные глазки.

– Кес ке се? – спросил он. – Кто вы такой, террибль вьеяр?

– Он назвал вас «грозный старик», – улыбнулась Агата Карловна.

– Знаю! По какому праву вы сжигаете эти книги?

– Эти? – ухмыльнулся вертопрах. – Это мои книги.

– Нет! – крикнул Иван Андреевич. – Это библиотека Порфирия Петровича.

Остальные гости, так же пышно разодетые, как и щеголь, стали подходить ближе, перешептываться и хихикать. Музыканты косили глазами в сторону собирающейся группы, но продолжали наигрывать.

– А! – воскликнул вертопрах. – Вы говорите о мон гран-пер! Дедуля преставился два месяца назад. И теперь здесь все – мое! Видите ли, мон ами, я нынче обвенчался с этой бель фий Лизаветой Ивановной. Мон кер, иди сюда, к своему петушку.

Из толпы вывалилась девица с размазанной помадой. Юнец схватил ее за талию и подтащил к себе, насколько позволяли ее фижмы в юбке. Талия девицы была туго стянута корсетом.

– Да, мон пулле? – спросила она манерно. – Пойдем танцевать.

– И мы решили сжечь этот хлам, чтобы освободить место для нашего ле нид амур!

Любовное гнездышко для «моего цыпленка»! Иван Андреевич с тоской перевел взгляд с горящих книг на старинный дом.

– Умер? – растерянно повторил Крылов.

– Увы-увы, – рассмеялся щеголь.

– Но книги… Вы могли бы их продать. Они стоят целое состояние!

– О! – вдруг рассердился молодой человек. – Да, я мог бы их продать – эти проклятые книги! Эти сотни и сотни книг, которые меня заставляли чуть не учить наизусть. Я провел все детство, чихая от их проклятой пыли. Я не знал ничего, кроме этих отвратительных мертвых книг, в которых описаны гнусные делишки не менее мертвых людей. Книги-книги-книги! И вечное брюзжание старика! Он уморил моего отца этими книгами! Он собирался уморить и меня! Нет! В огонь! Ле фю нетуа ту! Огонь очистит все! Долой книги, да здравствует любовь и удовольствия! А если вам так нужны книги – прыгайте за ними в костер!

Он расхохотался вслед за остальными. Крылов хотел ударить юнца прямо в смеющееся лицо, но Агата ухватила его за локоть.

– Пойдемте, – прошептала она. – Тут все кончено.

– Нет! – возразил вдруг Крылов. – Не все.

Он снова повернулся к юнцу.

– Послушайте, вы. У вашего дедушки был человек, старый слуга, секретарь. Где он? Тоже умер?

– Мишка? – спросил вертопрах. – Этот гнусный старикан? Он теперь чистит нужники. Хватит уже лодырничать. Впрочем, старик ни на что не годен. Хотите, я его продам? Возьму недорого, всего сто рублей. Только на что он вам? Помрет же скоро.

– Что, рублей? Ну хорошо. Цена высока, однако этот старик пригодится. У меня нет при себе такой суммы, но дайте бумагу и перо – я напишу расписку, по которой вы сегодня же вечером получите деньги.

Юнец прищурился.

– Ого! А хотите еще и музыкантов?

– Нет, мне нужен только старик.

Агата дернула Крылова за рукав.

– Вы с ума сошли, – прошептала она. – На что вам старик? Да еще за такие деньги?

– Молчите.

Лакей по требованию нового хозяина принес бумагу, перья и чернила. Гости уже потеряли интерес к происходящему и вернулись к танцам.Крылов быстро написал расписку. Тем временем привели старика. Он являл собой жалкое зрелище – одетый в грязные вонючие лохмотья, со спутанными седыми волосами и отросшей щетиной на дряблом лице, старик прятал измазанные в нужнике руки за спину и слабо моргал слезящимися глазами.

– Забирайте! – сказал юнец. – Как только получу деньги, пришлю вам купчую.

– Идем, отец, – обратился Крылов к старику. – Я старый знакомый твоего покойного барина. И я тебя выкупил. Больше не надо будет подтирать за этими…

Тут Крылов увидел слезы на глазах старика. Бывший секретарь Псалтырина попытался упасть на колени и поцеловать руку Крылову, но Иван Андреевич удержал его, не брезгуя запахом и грязью.

– Идем, идем, нас ждет бричка.

Пока они шли за медленно бредущим стариком к воротам, Агата шепнула Крылову:

– Я с ним вместе не поеду. От него плохо пахнет. Да и места в вашем экипаже не хватит.

– Хорошо, – кивнул Крылов. – Идите пешком.

– Как! – возмутилась Агата. – Я дама. А вы предлагаете мне идти пешком, усадив на мое место этого вонючего старикана?

– Этот человек всю жизнь работал секретарем Псалтырина, – ответил Крылов. – Я помню, что у него феноменальная память на прочитанное – оттого Порфирий Петрович и взял его к себе. Для нас он сейчас очень полезен. И, уверяю вас, Агата Карловна, пусть по рождению он – раб и ниже вас, но по образованию – выше иных академиков. И, кстати, я ничего не знаю о вас – кто вы такая? Каково ваше сословное положение?

– Уж не ниже вашего! – надулась Агата.

– То есть невеста без места?

Агата побледнела и замолчала.

Когда они подошли к бричке, Крылов смилостивился.

– Садитесь, – приказал он Агате. – Мы со стариком пойдем сами. Но вы, как только встретите извозчика, пришлите его к нам.

Агата молча пожала плечами, влезла в бричку и приказала Афанасию трогать. Когда бричка скрылась за поворотом, старик остановился.

– Простите, благодетель, не знаю вашего имени-отчества.

– Иван Андреевич Крылов. Литератор.

– Да-да, – пробормотал старик. – Литератор… Какая удача! – Он всхлипнул. – Бедный мой Порфирий Петрович, – сказал он, вытирая глаза. – Хотел дать мне вольную, но не успел. А этот мальчишка… Все сжег. Все! Все, что мы собирали столько лет. Все, что было собрано до нас. Все!

Он сел на пенек и наконец заплакал – некрасиво, по-стариковски, вздрагивая всем телом. Крылов вытащил из кармана сигару и закурил. Спешить было некуда, он ждал, когда старик успокоится.

– Господь отомстит! – услышал он бормотание старого секретаря. – Мне отмщение и аз воздам!

На дороге послышался стук копыт, и скоро подъехала коляска с кучером в темно-синем теплом халате.

– Это вас отвезти к «Большому самовару»? – спросил кучер. – Барыня велели.

– Нас, – ответил Крылов. – Нас.

– И этого? – Кучер указал кнутом на старика. – Тогда дай я холстину подстелю на сиденье, а то…

– Стели, – кивнул Крылов. – Да не больно болтай.

В гостинице Крылов велел Гришке отвести старика в баню и купить ему новой одежды. А после свести к цирюльнику, постричь, побрить и привести в божеский вид. А потом накормить и переодеть. Сам же Иван Андреевич пошел в трактир и заказал обед. Бричка Афанасия уже стояла во дворе гостиницы, но самого кучера и Агаты не было видно. Плотно пообедав, Иван Андреевич решил по старомосковской привычке подремать. Он вернулся в свою комнату и недовольно покосился на кровать. Его раздражала эта патриархальная привычка класть подушки пирамидкой, помещая на верх самую маленькую «думку», и накрывать это сооружение, достойное египетских фараонов, кружевной салфеткой. Раздражало, потому что нельзя было просто лечь и заснуть, а предстояло каждый раз разбирать эти подушки и убирать эту салфетку. В Петербурге Крылов приучил прислугу никогда не делать подобных пирамид, но здесь…

Как только Иван Андреевич улегся, как только он натянул на себя толстое стеганое покрывало, как только нежный послеобеденный Морфей смежил ему веки, обещая теплые сытые сны, в дверь постучал Гришка и ввел старика. Тот как будто стал выше ростом и помолодел лет на пять. Старик поклонился Крылову:

– Что прикажете? – спросил он.

– Вот! – заявил Гришка из-за его спины, улыбаясь во всю свою мартышечью мордочку. – Побрили, помыли, переодели и накормили.

Крылов недовольно хрюкнул:

– Дайте поспать. Потом приходите.

Старик с Гришкой ушли. Иван Андреевич снова закрыл глаза, но скоро понял, что сна больше нет. Вместо этого он стал думать об Агате Карловне. Из какой она семьи? Как стала шпионкой? В каких отношениях с императрицей? Были ли у нее мужчины? Он попробовал представить ее без платья, но не смог. Мысли начали путаться. Вдруг Иван Андреевич снова очутился в доме Ельгиных, только не было ни старика, ни его сестры. А в центре зала, где он говорил с Петром Яковлевичем, стояла статуя Венеры с лицом Агаты Карловны. Иван Андреевич обошел вокруг статуи и по филейной части понял, что перед ним – Венера Каллипига, Венера прекраснозадая, как ее называли греки. Придерживая тунику, она, полуобернувшись, как бы оценивала свои чудесные полные ягодицы. Крылов протянул толстые пальцы и дотронулся до теплого мрамора. Потом снова зашел спереди, чтобы полюбоваться на небольшие девичьи груди. Вдруг Венера повернула к нему голову Агаты Карловны и спросила:

– Не хотите ли понюхать соли, любезный Иван Андреевич?

– Охотно, – пробормотал смущенный литератор.

Он подал руку статуе и помог ей спуститься с пьедестала.

– У меня есть секрет, – сказала статуя. – Механизм. Он вот тут, внутри! – Она коснулась мраморной рукой своей груди. – Но у вас должен быть ключ, чтобы привести его в действие. Есть у вас этот ключ?

– Ключ? – спросил Иван Андреевич. – Какой ключ?

Венера засмеялась, и вдруг ее рука легла на панталоны Крылова.

– Вот, – сказала она. – Вот он, ключ. Но только он не от парадного входа, а от черного.

Статуя повернулась к нему спиной.

– Нравится? – спросила она. – Недаром меня прозвали Каллипигой? Ну же, Иван Андреевич, что вы робеете? Мы с вами – одного поля ягоды. Я невеста без места. Вы никчемный литератор из бедной семьи. Все нами помыкают, все над нами начальствуют. Разве не заслужили мы немного блаженства в этом мире?

– О да! – вдруг раздался чей-то голос, и из тени выступил нахал Крюгер, расстегивая свои панталоны. – Ты совершенно права, мон пулле! Абсолютно!

Иван Андреевич вдруг понял, что не может двигаться и принужден беспомощно взирать на Крюгера, который уже примостился позади Каллипиги, заслонив Венеру своей спиной. Крылов хотел одернуть нахала, но язык его не повиновался.

– Вот видите, до чего доводит нерешительность? – спросила Венера со сладострастным стоном. – Вы говорите, что не верите в любовь, а тем временем другие срывают цветы блаженства в саду Афродиты.

– К черту цветы! – зарычал Крюгер. – Аль анфер авек де флер!

– Нет! – наконец крикнул Крылов. – Нет! Не делайте это! Не при мне. Не при мне. Катя! Катя! Не при мне! Прошу вас!

Петербург. 1844 г.

– Катя? – переспросил доктор Галер. – Кто это?

Иван Андреевич будто очнулся.

– Зачеркни это, – сказал он. – Или лучше дай сюда этот лист. Живо!

Галер протянул ему написанное. Крылов быстро и с ожесточением начал рвать лист.

– Вот так! – сказал он наконец. – Я увлекся. Это никакого отношения к делу не имеет. Забудьте. Забудьте, как я забыл. Все это – горькое воспоминание юности.

Галер пожал плечами.

– Лучше перейдем сразу к разговору со стариком-секретарем. Итак, после того, как я проснулся, Гришка снова привел его ко мне. Только теперь вместе с Агатой Карловной.

– Хорошо, – кивнул доктор. – Я записываю.

Москва. 1794 г.

Когда она вошла, Крылов все еще находился под тяжким впечатлением от своего сновидения. И потому он встретил Агату неприязненным молчанием. Впрочем, Агата Карловна, казалось, не обратила на это никакого внимания. Она села за стол и приказала Гришке принести еще стульев. На один усадили старика, а второй взял себе Иван Андреевич, поставив так, чтобы оказаться как можно дальше от Агаты Карловны.

– Ну вот, – сказала она, оглядев чистого и стриженого секретаря. – Вы могли бы на театре играть трагических отцов. Или даже благородных волшебников.