Чертов дом в Останкино Добров Андрей
– «Н» – это Нептуново общество, – ответил тихо провожатый. – Разве вы не знаете?
– Что-то такое слышал… но наверное – нет.
Человек в зеленом кафтане поставил фонарь на стул, придерживавший край гобелена, и развел руками.
– Здесь, в фехтовальной зале, собиралось Нептуново общество во времена императора Петра Алексеевича. Брюс, Лефорт, сам Петр и еще несколько человек.
– А чем они занимались? Фехтовали?
Провожатый криво улыбнулся.
– Нет. Это – тайна. Никто не знает.
– «Нептуново», – пробормотал Крылов. – Что-то связанное с водой? Впрочем, неудивительно. Навигацкая школа уже существовала в те времена?
Провожатый кивнул. Потом поклонился.
– Буду ждать вас за дверью, – сказал он и пошел к выходу.
Афанасий дождался, пока дверь залы не стукнула, обозначая, что их провожатый вышел. Потом в руке кучера блеснул нож. Он подцепил один из кирпичей с литерой «Н» и вытащил его. Потом указал на дыру:
– Вот.
И, размотав кушак, достал мешочек с деньгами.
– Погоди, – остановил его Крылов. – Ну-ка, объясни еще раз, как вы делали в прошлом году?
– Деньги кладем внутрь, кирпич задвигаем. Гобелен возвращаем на место. Потом садимся в засаду вон там, – он указал на груду мебели, – и ждем.
– И?
– И ничего. Я поначалу думал, что деньги забирает вот этот самый человек. Он тут преподавателем геометрии служит. Но он так и не входил.
– Занятно… – пробормотал Крылов. – Постой-ка здесь и ничего не делай.
Он прошел в другой конец зала, долго осматривал остатки мебели и наконец нашел старую погнутую рапиру. Вернувшись, Крылов сначала с помощью рапиры измерил длину вынутого кирпича, а потом сунул рапиру в дыру. Дыра оказалась явно глубже. Мало того, со скрежетом клинок вошел до самого эфеса, совершенно явно согнувшись внутри. Крылов вытащил погнутый клинок и посмотрел на него.
– Вот и вся разгадка, – сказал он, – тут труба, которая ведет вниз. И, скорее всего, выходит где-то на улицу. Ты кладешь мешок с деньгами и задвигаешь кирпич. А он толкает его в трубу. Достаточно в нужный момент встать у нижнего конца этой трубы, и тебе в руки упадет мешок с деньгами. Так что ждать тут бесполезно.
– И что делать? – спросил Афанасий, – класть деньги-то?
– Погоди, – ответил Крылов. – Попробуй сковырнуть другие кирпичи с литерой.
Афанасий снова засунул мешок в кушак и попытался подцепить другие помеченные кирпичи. Их было всего три. Первые два не поддались. На третьем лезвие ножа сломалось, но кучеру удалось сдвинуть его с места. Чертыхаясь, он обломком лезвия все же вытащил кирпич, сунул туда руку и достал небольшой латунный цилиндр, который Крылов спрятал в карман панталон.
Потом они вернули два кирпича на место, расправили гобелен и вышли. Преподаватель геометрии взял у Афанасия свой фонарь и повел их вниз.
– Если пойдем быстрее, успеем поймать того, кто стоит внизу, у трубы, – сказал Крылов.
Он вдруг вспомнил обещание Афанасия перехватить Агату Карловну, если та задумает за ними шпионить, но теперь, похоже, подмога нужна им для другого дела. Иван Андреевич высказал свою мысль кучеру, и тот, обратившись к провожатому, велел прислать ко входу пару крепких ребят, сказав, что они и сами найдут выход.
Через десять минут у подножия лестницы их ждал преподаватель и два заспанных молодца в гардемаринских мундирах.
– Пошли, – сказал им Афанасий, – на кого укажу, того и хватайте.
Вся Москва уже спала крепким сном, иногда взлаивали собаки, дождь перестал, только чавкала грязь под ногами маленького отряда, быстрым шагом обходившего громаду четырехугольного основания башни.
– Вот он, – вдруг сказал Крылов, указывая на человека, прислонившегося к стене торца – прямо под той дверью с часовым, где они недавно проходили. – Хватайте его.
Стоявший, вероятно, услышал в тишине голос Крылова, испуганно оглянулся и бросился бежать.
– Стой! – гаркнул один из гардемаринов.
Они припустили за бежавшим, разбрызгивая грязь сапожищами, быстро вошли в раж погони, и скоро все трое скрылись в темноте в переулках.
– Упустят! – с досадой воскликнул Иван Андреевич. Он бы и сам бросился догонять, но понимал, что не пробежит и двадцати шагов.
– Погоди, барин, – ответил кучер. – Ребята молодые, горячие.
Они прождали еще около четверти часа, прежде чем гардемарины возвратились, таща между собой немолодого человека, по виду купца или мещанина. Шапку он потерял, мокрая от пота челка налипла на лоб. Седая борода была подстрижена коротко, а близко посаженные глаза сверкали злобой.
Бросив взгляд на Крылова, человек прохрипел:
– Чего? Уж и отлить нельзя.
– Надо бы его допросить, – сказал Иван Андреевич. – Вот только где? Не в трактир же его тащить.
– Есть у вас местечко укромное? – повернулся Афанасий к их провожатому.
Тот задумался.
– Может, в караулке? Сколько вам надо времени?
Афанасий оценивающе посмотрел на пленника, который с опаской переводил взгляд с него на Крылова.
– Полчасика хватит, – сказал Афанасий с ленцой.
Пленник напрягся и снова завел про свою невиновность.
– А ежели ты такой невинный, – сказал кучер, – так что же караул не крикнул, а? Ведите его, черта, в караулку.
Караульная комната находилась под лестницей и представляла собой тесную каморку с маленьким духовым оконцем под потолком и продавленным топчаном. У стены в маленькой чугунной печке тлели угли. Преподаватель геометрии отослал часового на улицу, распрощался и увел своих гардемаринов. Крылов сел на топчан, а Афанасий толкнул пленника к стене у печки.
– Ну, – грозно сказал Крылов, – рассказывай живо, как ты прознал про трубу и деньги?
– Не знаю я ни про какие деньги, – дерзко ответил мужик. – Хоть обыщите, а никаких денег ваших на мне нет.
– Конечно нет, – кивнул Крылов. – Сегодня ты их не получил. Но раз стоял у трубы и ждал, значит, знал, что деньги скоро упадут, да?
– Ничего я не знал, – буркнул бородатый, – говорю же, просто отлить захотелось. И кто ты такой, чтобы меня хватать?
Афанасий вынул нож и проверил большим пальцем острие.
Пленник вмиг подобрался и начал боком обходить кучера, но тот толкнул его в грудь, припечатав обратно к стенке.
– Куда? Погоди пока, не договорили.
– Да чего вы от меня хотите, ироды? – закричал мужик. – Что вам надо?
– Может, для начала ухо ему отрежем? – спросил Афанасий, не оборачиваясь. – Подержишь его, барин? Положим его сюда. Ты ему на ноги садись, а я на грудь. Небось не задавлю. Главное, чтобы он головой не вертел, а то так ненароком и по горлу полоснуть можно. А это я на потом оставил.
Пленник вдруг стал белым как мел и бухнулся на колени.
– Не губите! – зашептал он. – Все расскажу, вот вам крест.
Он перекрестился дрожащей щепотью.
Крылова и так уже самого тошнило от ужаса происходящего. Он поразился перемене, произошедшей с Афанасием. Тот, кого он считал обычным кучером – добродушным и недалеким, в этой маленькой душной караулке, пропахшей мокрым сукном и угольным дымом, вдруг оказался жестоким и хладнокровным палачом. Сглотнув, Иван Андреевич обратился к пленнику:
– Говори. Все рассказывай без утайки. И знай, что каждое твое слово будет проверено. Давай с самого начала. Как зовут, где живешь, чем занимаешься. И откуда узнал про деньги. Как давно и сколько ты уже украл?
Мужик говорил горячо, постоянно сбиваясь и путаясь, он рассказал, что зовут его Гаврилой Корнеевым, живет он на краю Троицкого подворья и владеет трактиром. Трактир купил после чумы 71-го года – именно благодаря золоту из трубы. До того Гаврила был поденщиком, пока однажды не связался с шайкой грабителей.
Москва. 1771 г.
Шайка была небольшая – пять человек вместе с Гаврилой. Московская чума стала для ребят настоящим «золотым веком» – народишко мёр сотнями каждый день. Потом счет пошел на тысячи, многие дома опустели, и атаман Бурька приказал занять опустевший дом в глубине Большой Никитской – предварительно они вытащили вилами труп хозяйки и сволокли ее подальше на улицу. Тот же Бурька, которому не страшны были ни чума, ни закон, раздобыл черные халаты и маски, как у команд мортусов – специальных служителей, собиравших по улицам трупы умерших и вывозивших тела на телегах за Камер-Коллежский вал. Под видом мортусов шайка ходила по богатым дворам, грабила их, а если встречала живых хозяев, даже и не заболевших, то добивала их безо всякой пощады – мол, чума все спишет. Остальные члены шайки не были так бесстрашны, как вожак, и оттого постоянно пили, чтобы заглушить страх перед страшной болезнью. Часть награбленного они складывали в чулане своего нового логова, а часть носили к валу. Пользуясь тем, что стражи почти не осталось, они переправляли награбленное на ту сторону и продавали скупщикам из окрестных городов и селений. Такая торговля была строжайше запрещена – власти опасались, что чума вместе с вещами из зараженного города перекинется на окрестности. И боялись они не без оснований – несколько деревень и даже пара городков обезлюдели после того, как местные привозили из Москвы купленную по дешевке одежду или посуду. Вся официальная торговля велась на заставах, где между торгующими горели костры, отгоняя заразу, а деньги, прежде чем передать, окунали в уксус. Но гоняться за контрабандистами было уже некому – после того как губернатор Салтыков сбежал из Первопрестольной, опасаясь «черной смерти», город покинули и армейские части, и полиция. А последовавший осенью бунт вообще превратил Москву в место полного беззакония.
Однако от судьбы не уйдешь – атаман Бурька и еще трое его товарищей подхватили заразу и быстро сгорели. А Гаврилу и еще одного члена шайки поймали солдаты генерал-поручика Еропкина, усмирявшего бунт, и по иронии судьбы послали их уже в настоящие мортусы – поскольку прежние, вольнонаемные, почти все умерли от болезни, теперь страшные похоронные команды стали формировать из преступников под обещание скостить срок – если, конечно, они доживут до этого. Гаврилу вместе с другими несчастными поселили в недавно построенном амбаре у Миусской заставы, выдали теперь уже официально халат, маску, рукавицы и длинный багор, дали им лошадей и телеги, приставили охрану. Впрочем, охранники предпочитали держаться подальше, а новые товарищи Гаврилы оказались ничуть не добрее атамана Бурьки – хоть они и грабили скромнее, но с больными, а зачастую и здоровыми обитателями обходились так же, как и прежняя шайка. И все равно мортусы умирали ничуть не меньше, чем обычные горожане.
Однажды вечером, в сентябре 1771-го, когда чума уже пошла на спад, Гаврилина команда собирала трупы на северном конце Драчевки, недалеко от Сухаревской башни. Обычно на телегу укладывали до двух дюжин покойников – так что пара костлявых лошадей едва-едва могла доволочь их до Немецкого кладбища, что у Миусской заставы. Оприходовав очередного покойника – дородную бабу с почерневшим лицом и скрюченными пальцами, Гаврила прислонил к телеге багор и пошел немного прогуляться, подышать. Раскурив трубочку, Гаврила скоро оказался перед громадой башни и решил облегчиться на ее стену. Уже завязывая веревку, поддерживавшую штаны, он вдруг услышал стон. Поначалу Гаврила решил не обращать внимания – волочь мертвяка до телеги было далеко, к тому же сначала надо было сходить за багром, так что оно того не стоило. Но потом любопытство взяло вверх, и он решил взглянуть, кто помирает. Случалось, на улице дохли те, с кого можно было содрать даже шубу, а то и деньгами разжиться. Интуиция не обманула мортуса – недалеко под башней лежал старичок в дорогом кафтане, подбитом мехом. Его старинный кудлатый парик валялся рядом. А в руке у упавшего был зажат кожаный мешочек. Старик тихо постанывал и пытался уползти.
Гаврила не спеша подошел и придавил сапогом старичка, чтобы не дергался. Надев рукавицы, он вытащил из слабых пальцев старика мешочек и заглянул внутрь. Золото!
– Эге, – сказал сам себе Гаврила. – Да ты, дядя, молодец. Это я люблю.
Он пинками перевернул несчастного на спину, поставил ему сапог на грудь и немного надавил.
– Откуда золотишко, дядя? Еще есть?
Лицо старика скривилось от боли.
– Добрый человек, – прошептал он чуть слышно. – Отнеси меня домой, я отблагодарю.
– Уже отблагодарил, – усмехнулся Гаврила сквозь прорезь в маске. Он подкинул мешок и с удовлетворением почувствовал, как тот тяжело, со звоном шлепнулся ему обратно в рукавицу.
– Эти деньги не мои! – пробормотал старик еле дыша. – Их нельзя брать. Деньги-то государевы.
– Да ну! И что?
Старик поморгал, потом лицо его сморщилось.
– Я умираю, – сказал он.
Гаврила пожал плечами.
– Послушай меня, добрый человек, – сказал старик, судорожно пытаясь стащить его ногу со своей груди. – У меня никого не осталось. Но Провидение в последний час прислало тебя. Завещаю: отнеси это золото туда, куда я скажу. А в следующий год в тот же день будь здесь, вон у той колонны. Ты снова получишь деньги и снова отнесешь их. За то будет тебе благодарность от высших и спокойная старость.
– Как твоя? – усмехнулся Гаврила. – Ты, дядя, заканчивай сказки рассказывать, говори, где прячешь золотишко?
– А если не сделаешь, как я велел, – просипел старик, – ждет тебя кара…
– Где еще деньги? Где твой дом? – спросил Гаврила и посильнее нажал каблуком на грудь старика. Но тот молчал и только неотрывно смотрел на маску своего мучителя. Мортус нажал сильнее – в груди старика что-то хрустнуло, он захрипел, задергался, кровь пошла из его кривого рта. Через несколько секунд он затих. Гаврила с досадой плюнул на его тело, припрятал золотишко и пошел к телеге.
К зиме чума стихла, прибывший из Петербурга князь Григорий Орлов вместе с Еропкиным навели порядок в старой столице. Команды мортусов были распущены – как и обещали, им простили все старые прегрешения, а на новые предпочли закрыть глаза. Москва обезлюдела – в ней осталось едва половина прежнего населения. Гаврила хотел вернуться в дом на Большой Никитской, где он с атаманом Бурькой припрятал награбленное, но оказалось, что кто-то уже подчистил всю их добычу, унеся до последней ложки. Впрочем, оставалось еще золото старика, но за полгода Гаврила промотал и его – в кости да на выпивку. Так что к сентябрю 1772-го он уже был снова гол как соко€л. Тут и вспомнил бывший мортус слова старика. Правда, какой был тогда день, он не помнил, так что пришлось каждый вечер бегать к Сухаревской башне, где Гаврила дежурил чуть не все ночи у заветной колонны, чертыхаясь и кляня себя за глупость – поверил, мол, в сказочку проклятого мертвяка! Но однажды к ногам промерзшего и голодного Гаврилы упал кожаный мешочек с золотом. Быстро оглядевшись, Гаврила схватил мешочек и пустился в сторону переулков Драчевки. На сей раз он повел себя умнее, вместо того чтобы просиживать деньги в трактирах и кабаках, мужик купил заведение на окраине Троицкого подворья и сам сделался трактирщиком. Завел у себя «мельницу» – игорный притон для воров – и зажил припеваючи, раз в год приходя к Сухаревской, чтобы пополнить мошну новым мешочком с золотыми монетами. Конечно, иногда он вспоминал про то, как умирающий грозил ему карой, если он присвоит эти деньги, но только криво усмехался. О происхождении денег Гаврила не задумывался. И никому не говорил о том, где достает их – даже жене, которую взял из деревни.
Однако все вышло так, как и предсказывал старик, – его проклятье все-таки сбылось – кара настигла трактирщика. И пришла она в лице этой странной парочки – здорового бородатого мужика в кучерском халате и тучного мужчины с толстыми брезгливыми губами и острым буравящим взглядом.
Москва. 1794 г.
– Так-так, – сказал Иван Андреевич. – А каков был адрес?
– Забыл, – виновато произнес Гаврила.
– Плохо, – вздохнул Крылов.
– А мы сейчас ему память-то вернем, – сказал Афанасий и саданул кулаком Гаврилу прямо в зубы. Того отбросило на стену караулки. – Вспомнил? – спросил кучер стонущего мужика.
– Да… – простонал тот, вытирая рукавом кровь из разбитых губ. – Кажись, в Лефортово… дом Ёлкиных… Точно что Ёлкиных…
– Лефортово, – задумчиво пробормотал Иван Андреевич. – Экая глухомань…
6. Дом в Лефортово
Петербург. 1844 г.
На следующее утро доктор Галер долго перечитывал описанное Иваном Андреевичем за ночь приключение в Сухаревской башне, пока больной дымил очередной сигарой, кашляя и сплевывая в серебряную плевательницу на тонкой ножке, увитой искусной копией виноградной лозы с листьями и гроздьями.
– И что же вы сделали с ним потом? – спросил доктор, дойдя до конца описания.
– С кем?
– С этим мужиком, Гаврилой.
– Отпустили, – сказал Крылов. – Кажется.
– Что значит: «кажется»?
– А что с ним еще было делать? Не требовать же возвращения денег за двадцать два года? Да у меня и не было задания вернуть все эти деньги – только выяснить, куда они шли. Я и выяснил, что начиная с 71-го все деньги пропали впустую – в карман этому вору. Стало быть, матушка-императрица должна была повелеть прекратить выплаты незнамо на что, вот и все. Конечно, я мог на этом прекратить все свои поиски, однако побоялся вернуться в Петербург с такими куцыми результатами. В конце концов, императрица дала мне поручение разыскать некий дом. Да и Гаврила этот говорил, что деньги надобно доставлять в Лефортово, так что я решил отпустить мужика, назавтра съездить в Лефортово, отыскать там этих Ёлкиных – и дело с концом.
– И отпустили.
Крылов замялся.
– Ну… Мы его вывели наружу, а там Афанасий сказал…
Москва. 1794 г.
– Дай-ка, я его провожу чуток, барин, – предложил кучер, – Потолкую кое о чем.
– О чем? – спросил Иван Андреевич.
– О душе.
– Только недолго.
Иван Андреевич кивнул часовому и пошел к бричке. Он устал, хотел спать да и порядком продрог в остывшей караульной. К тому же ему хотелось посмотреть, что таит в себе латунный цилиндр, прихваченный им из фехтовальной залы. Он вытащил из кармана спичечницу с фосфорными спичками и зажег одну. При свете пламени Иван Андреевич осмотрел цилиндр и подумал, что с одного конца у него отвинчивается крышка. Однако отвинтить ее он не смог – спичка в другой руке мешала. Сам цилиндр был простой, только на крышке Крылов смог разглядеть маленький трезубец – возможно, как знак того самого Нептунова общества. Крылов загасил спичку и в темноте начал думать об этом тайном обществе. Вероятно, речь шла о некой масонской ложе – таковых в обеих столицах насчитывалось великое множество. Простой обыватель считал масонов чуть не идолопоклонниками – говорили, что они на своих собраниях поклоняются Антихристу, что исполняют магические обряды, во время которых предаются блуду – в том числе и содомскому, что умеют умерщвлять своих противников на расстоянии в тысячу верст, клянутся на мертвой голове и спят в гробах со скелетами, впрочем, все это были басни. Масоны были просто фанатиками чистого, по их мнению, христианства, как тот же Новиков или Майков, члены «Великой провинциальной ложи». Как Лопухин, Репнин, Тургенев и даже митрополиты Платон, Михаил Десницкий или Серафим Глаголевский.
Но все эти ложи возникли не так и давно, а вот Нептуново общество, похоже, действовало с самого начала века и объединяло «крем де крем» – сливки сливок петровского круга. А сам Петр? В разговоре в библиотеке императрица не упомянула своего великого предшественника, как будто запнувшись на его имени. Но их проводник назвал царя среди членов ложи, словно это само собой разумелось. Впрочем… Поскольку навигацкая школа уже существовала в Сухаревской башне во времена общества, то логично было бы предположить, что основной целью членов ложи, а в нее входили исключительно образованные люди, была разработка будущего морского величия империи. Разве не там придумали стратегию Чесменского сражения, когда против турецких кораблей выставили флот устаревших к тому времени галер, которые тем не менее сумели выиграть бой?
Дальнейшие размышления Крылова прервал Афанасий, залезавший на козлы.
– Проводил? – спросил Иван Андреевич.
Кучер кивнул, не оборачиваясь.
– О чем поговорил-то?
Афанасий обернулся. И Крылов вдруг похолодел от его кривой усмешки, едва видневшейся в темноте.
– Поговорил, – сказал кучер. – Поговорил, барин.
Он снова повернулся к лошадям и тряхнул вожжи.
Петербург. 1844 г.
– Думаете, зарезал он его? – спросил доктор.
– А как же! – кивнул Крылов. – Но я и не спрашивал. Сначала поостерегся, а потом стало не до того.
– А что в цилиндре-то было? Вы его открыли?
– Открыл. Сразу по приезде в гостиницу. Пишите.
Доктор обмакнул перо в чернильницу и приготовился записывать далее.
– Итак, мы поехали обратно. По дороге пришлось останавливаться у рогаток и говорить с часовыми, поскольку московские улицы в те времена еще перекрывались на ночь. Полчаса спустя мы добрались, я нашел свою комнату теплой, постель была постелена, на стуле у стола дремал Гришка, мой «камердинер». Как только я вошел, Гришка проснулся и спросил: не принести ли чего выпить для лучшего сна? Я потребовал грелку и, не обращая на него внимания, снова достал цилиндр и наконец с трудом отвинтил крышку. Потом вынул оттуда плотно скрученный лист желтой плотной бумаги. С великой осторожностью я развернул свиток и прочитал:
«Ищущему входа в Высокое и тайное Нептуново общество»
Вопрос: Что есть Россия?
Ответ: Россия есть корабль, на Запад плывущий.
Вопрос: Что есть народ?
Ответ: Груз.
Вопрос: Кто есть дворянство?
Ответ: Матросы, мичманы и офицеры корабельные.
Вопрос: Кто есть Нептуново общество?
Ответ: Высшее офицерство корабельное.
Вопрос: Кто есть капитан корабля?
Ответ: Капитан Нептунова общества.
Вопрос: Что есть цель?
Ответ: Цель есть движение.
– Что это? – спросил Гришка.
– Ничего, – ответил я задумчиво.
Итак, мое предположение о масонском обществе подтверждалось – передо мной были вопросы, которые обычно задают адептам-масонам при вступлении в ложу во время первого обряда. Понятно, что капитаном корабля Россия мог быть только царь. Но почему тайник для цилиндра и тайник, через который передавали деньги, находились под кирпичами с одинаковыми литерами? Значит ли это, что загадочный дом Ёлкиных в Лефортово имеет отношение к Нептунову обществу? А почему бы и нет, раз Лефорт сам принадлежал к этой ложе? Но кто такие Ёлкины? Какое отношение они имели к той давней истории? Столь давней, что и само общество уже давно кануло в Лету? Я вернул лист обратно в трубку, разделся и лег в кровать. Гришка принес мне большую бутыль, наполненную кипятком и обернутую в полотенце. Я приказал ему положить грелку в ноги и погасить свечи. Мне показалось, что уходя Гришка прихватил цилиндр с моего стола. Впрочем, наутро он лежал там, где я его оставил. Вероятно, камердинер, сделав с него список, вернул цилиндр на место.
– «Цель – это движение», – повторил доктор Галер задумчиво. – Разве действие может быть целью?
Крылов промолчал.
– Если корабль движется в сторону Европы, значит цель – это Европа, – сказал доктор и снова вопросительно посмотрел на Крылова.
– Я баснописец. Спроси что полегче, – ответил наконец Крылов.
Москва. 1794 г.
Утро выдалось хмурое, зябкое. Как раз такое, чтобы плотно позавтракать, дабы не подхватить простуду. Крылов пересек двор и с черного хода зашел в трактир, сел в нижней зале, не обращая внимания на похмельных купцов в дальнем углу. Лица у них были отекшие, как маски на маскараде, бороды непричёсанные. Перед купцами стояли дымящиеся миски с ухой и ополовиненная бутылка игристых щей. Иван Андреевич заказал яичницу из полдюжины яиц с салом, полкруга жареной колбасы, дюжину блинов с медом и чайник черного чая с колотым сахаром. Между яичницей и блинами в трактир, озираясь, ввалился его вчерашний знакомец Крюгер с коробкой под мышкой.
– Вот вы где! – закричал он, увидев Крылова. – А я вас ищу. Принимайте подарок.
Он поставил коробку перед Иваном Андреевичем, а сам уселся напротив.
– Человек! – позвал Крюгер полового. – Кофе и пожрать чего-нибудь.
Крылов покосился на коробку.
– Что это?
– Сигары. Я же обещал.
– А!
Ивану Андреевичу вовсе не хотелось принимать сигары от Крюгера, хотя те, что были подарены императрицей, уже кончились.
– Что вы хотите от меня? – спросил он, кладя коробку рядом на соседний стул. – Кажется, вчера вы уже довольно получили.
Крюгер попробовал принесенный половым кофе и поморщился.
– Вы мне понравились, сударь, – сказал он прямо. – Я ищу вашей дружбы и готов предложить свои услуги. Пусть вы считаете, что охрана вам не нужна, тогда возьмите меня просто в качестве компаньона. Деньги у меня теперь есть, а кончатся – у вас осталось много со вчерашнего выигрыша, не могли же вы, черт возьми, потратить их все за одну ночь. Я мог бы выполнять ваши поручения – отнести письмо какой-нибудь красавице, нанять для вас лучший экипаж, а не эту колымагу, на которой вы путешествуете… Да мало ли чего!
– У меня уже есть камердинер, – ответил Крылов. – А охраной моей занимается кучер, как я убедился.
– Кучер! – презрительно скривился Крюгер. – Разве он может дать в морду какому-нибудь зарвавшемуся дворянчику! Тут нужен человек с происхождением – как я. Решайтесь, сударь. Я предлагаю вам выгодную сделку.
Крылову начала надоедать эта навязчивость. Он хотел было даже вернуть сигары Крюгеру и выдворить его, но потом рассудил, что сигары были куплены на его собственный выигрыш, которым он столь опрометчиво поделился с бывшим драгуном, так что и возвращать их не было никакого резона.
– Я вас не знаю, – сказал наконец Иван Андреевич, придвигая к себе коробку с сигарами. – А вы предлагаете мне свои услуги. Так что прошу оставить меня в покое, мне не нужны ни компаньоны, ни попутчики, ни охранники. И дело с концом.
Он встал, бросил на стол несколько монет и, не дожидаясь чая, пошел к дверям.
– Крылов, – крикнул ему в спину Крюгер. – Вы еще пожалеете об этом.
Иван Андреевич обернулся в дверях. Крюгер сидел злой, напружиненный, как будто был готов вскочить и ринуться на него. Крылов спешно вышел и направился к бричке, однако замедлил шаг – Афанасий, сидя на козлах, разговаривал с дамой, которая стояла к Крылову спиной. Тут снова раздался голос Крюгера, который все-таки последовал за Иваном Андреевичем.
– Слышите меня, Крылов. Я вам не спущу такого отношения. Остановитесь. Договоримся по-хорошему.
Дама обернулась на крик, заметила Крылова и, смутившись, быстро пошла прочь. Конечно, это была Агата Карловна!
– Отстаньте от меня, – проворчал Крылов.
Афанасий слез на землю.
– Прикажешь поговорить с ним, барин? – спросил он деловито.
– А хоть бы и так! – бросил ему Крылов.
Кучер обошел Ивана Андреевича и остановился перед Крюгером. Он сказал несколько слов так тихо, что Иван Андреевич не расслышал. Крюгер вдруг взвился, матерно выругался и даже замахнулся, чтобы ткнуть Афанасия в зубы, но тот перехватил руку обидчика и снова тихо что-то ему сказал. Крюгер вдруг обмяк, вырвал руку и быстро пошел в сторону улицы. Вернувшись, Афанасий занял свое место на козлах.
– Что ты ему сказал? – спросил Иван Андре-евич.
– Сказал-сказал, – пробормотал Афанасий.
– Что ты за человек, – удивился Крылов. – То болтаешь без умолку про каких-то щук да раков, а то слова из тебя не вытянешь.
Кучер указал кнутом на небо.
– Погодка-то! Небось дождь будет.
– А о чем ты с Агатой говорил?
– С кем? С этой?
– Да, со шпионкой.
– А, виноват, барин, она лошадей моих хвалила.
– А не спрашивала, куда мы собираемся?
Афанасий обернулся.
– Нешто я не понимаю, барин? – спросил он. – Я бы и сам не обмолвился. Дело-то серьезное. Ну что, поедем? Нам далече, я всю дорогу уже вы-спросил.
Петербург. 1844 г.
– К Лефортово тогда можно было проехать двумя путями, – пояснил Крылов доктору Галеру. – Через Старую Басманную и далее сквозь достраиваемый Екатерининский дворец возле Петровского военного госпиталя. Но Афанасий повез меня по Солянке, где мы пересекли Яузу, потом свернул на Николоямскую, а далее мы оказались на Вороньем переулке и тут уже достигли Рогожской заставы. Конечно, путь это был более далекий, но Афанасий пояснил – из-за стройки более короткий путь забит подводами с лесом и камнем, и все равно придется стоять. Впрочем, это нам не очень помогло – пока мы не пересекли Яузу по узкому деревянному мосту, постоянно приходилось останавливаться и пропускать целые караваны ломовиков, груженных камнем и бревнами, двигавшихся медленно и то и дело утопавших колесами в грязи на тех улицах, которые не были замощены. И тогда к моей бричке подбегали два или три разносчика с большими подносами на голове, предлагая свой товар – то теплые вязаные чулки, то грубые башмаки, платки или панталоны. Подходили сбитенщики, гречишники, продавцы баранок, обвешанные целыми ожерельями своего товара. В общем, дорога была хоть и долгая, но скучать не приходилось, отгоняя назойливых торговцев. Впрочем, после Яузы с неба хлынул дождь, и улицы опустели – прохожие забились под навесы ворот, и уже оттуда тот или иной криком пытался привлечь мое внимание. Чем дальше мы отъезжали от центра, тем реже нам докучали. Так мы добрались до Рогожской заставы, откуда бричку выпустили быстро, ни о чем не спрашивая. Солдаты, накинув епанчи на головы, только махали руками – мол, проезжай скорей, не задерживай тех, кто спешил въехать в город. После заставы мы повернули влево и поехали по плохой дороге вдоль Камер-Коллежского вала в сторону Лефортово. Здесь еще встречались отдельные деревеньки и даже усадебки, но дальше за ними виднелся еловый лес.
Москва. Лефортово. 1794 г.
– Далеко еще? – спросил Крылов.
Афанасий пожал плечами:
– Вроде нет, вот только где тут искать дом этих самых Ёлкиных?
– А ты спроси у кого-нибудь.
Минут через десять, когда дождь перестал, они поравнялись с большим огородом, на котором три бабы резали оставшиеся кочаны капусты и складывали их на подводу.
– Эй, девоньки! – окликнул их Афанасий. – Не слыхали, где тут может быть дом Ёлкиных?
Бабы встали, посовещались между собой, но потом ответили, что не слыхали про такой. Мужик, везший дрова на барский двор, также не смог объяснить дороги. Так бы путешественники и доехали до Преображенского, но на свое счастье, увидели часовню и сидевшего на ступенях старого монаха.
– Ёлкины? – переспросил он, подумал, а потом замотал седой бороденкой. – Нет таких тут. Нет никаких Ёлкиных.
– Тьфу ты! – сплюнул Афанасий. – Обманул нас этот плут, значит.
– Ёлкиных нет, мил человек, спутал ты, – продолжал старик. – Ельгины есть, а Ёлкиных нет. Ни Ёлкиных, ни Палкиных. Может, тебе эти… как их… Ельгины нужны?
Афанасий вопрошающе повернулся к Крылову.
– А может, и Ельгины, – кивнул тот. – Может, Гаврила напутал с фамилией. Спроси, как проехать к этим Ельгиным. Зря мы, что ли, вообще потащились в эту глухомань?
Старик объяснил путь и благословил Афанасия. Тот тронул лошадей, проехал еще немного, а потом повернул направо, на узкую лесную дорогу, по которой бричка покатила, то и дело подскакивая на ухабах и вылезших из земли корнях высоких елок.
Петербург. 1844 г.
Читать бесплатно другие книги:
