Postscript Ахерн Сесилия

– Конечно, вы ее мама, решать вам. Но я просто подумала, возьму-ка, что уж ей пропадать, такой хорошей коляске. Погодите, я вам сейчас покажу! – Она кидается в дом, а мы смотрим на Джуэл, которая, лежа на животе, исследует зеленую травинку, осторожно трогает ее пальчиком… а потом как схватится, как дернет!

Дениз возвращается в сад с легкой прогулочной коляской, на вид новехонькой. Я скашиваю глаз на Джинику, которая сидит с непроницаемым видом, и кто знает, что за видения проносятся в ее голове.

– Я могла бы повезти ее прогуляться, тут, вокруг дома. Далеко мы не пойдем, – легким тоном предлагает Дениз. – Можно? Ну, чтобы сменить обстановку.

Я из этой истории устраняюсь, сижу носом в учебник.

Джиника молчит. Подталкивать ее нельзя, чего доброго, взорвется, особенно если дело касается дочери. Но нас ждет сюрприз.

– Ладно, – разрешает она.

Джуэл вывинчивается и брыкается, пока ее усаживают в коляску, но потом отвлекается на игрушки, тоже новые, которые Дениз кладет перед ней на перекладину. Под бочок девочке ложится ее любимая мягкая книжка, и Джуэл утихомирена.

Когда они уходят, Джиника затихает. Отворачивается от учебника и от игрушек, оставшихся на одеяле. Выглядит она паршиво. Еще бы! Рак уже захватил печень, таз и пах. Темные подглазья, кожа да кости. С усилием тянется к своей сумке, которую я ей подаю. Порывшись в ее глубинах, выуживает оттуда леденец на палочке, но я знаю, что это не лакомство. Это мощное обезболивающее, фентанил.

– Давай-ка устроим перерыв, – говорю я. – Хочешь, пойдем в дом? Здесь что-то жарко.

– Не надо мне перерыва, – отрезает она.

– Хорошо. Принести тебе что-нибудь?

– Нет. – Молчание. – Спасибо, – уже мягче добавляет она.

Чтобы она передохнула, я переставляю свой стул из тени на солнце и наконец позволяю себе расслабиться. Закрываю глаза, подставляю лицо вечернему солнышку, слушаю, как гудят вокруг пчелы, зарываюсь ступнями в прогретую за день траву. Бесконечно длительный день близится к своему закату.

– Ваш муж тоже принимал это? – врывается в мысли голос Джиники.

Открываю глаза. Она помахивает своим леденцом.

– Нет. Он был на морфии. Внутривенно.

– Это сильней, – говорит она, облизывая леденец. – А меня от морфия тошнит.

Перемены, которые произошли в ней с тех пор, как мы встретились, разительны, но заметны не сразу. Понятно, что внешне она изменилась, но ведь и внутренне тоже. Тело истощено, но кругозор сделался шире. Речь стала более индивидуальной, если, конечно, она не выстраивает вокруг себя стену, и порой мы беседуем с ней как вполне взрослые люди. Она набралась уверенности в себе. Знает, чего хочет. Конечно, она это и раньше знала, но теперь иначе выражает себя, свои мнения и эмоции. Обрадовалась, поняв, что способна прочесть вкладыш к лекарству от кашля, прописанному Джуэл. Читает дочери на ночь. Вообще, грамотность делает ее менее уязвимой.

– Похоже, у вас в доме привидение. Фотографии переставляет.

Сквозь открытую во дворик дверь я следую за ее взглядом внутрь дома, в гостиную. Надо думать, она имеет в виду каминную полку, откуда исчезла наша с Гэбриелом фотография из более счастливых времен. Я заменила ее той, что свалилась со стенки. Такую же, только поменьше, вставила в раму. Джиника заметила это, когда пришла сегодня на урок, и я ждала расспросов, но, как ни странно, она их отложила.

– Мы с Гэбриелом расстались.

– Да? – удивляется она. – Что, на вранье попался?

– Нет. У него есть дочь, которая в нем нуждается, для него она важнее, чем я. – Говорю, немедленно чувствую себя виноватой, что подаю Гэбриела как плохого парня, и эта моя реакция подсказывает мне, что вовсе не Ава – истинный повод к разрыву. Магический эликсир отрицания действительности истощил свою силу.

– Сколько ей лет?

– Столько же, сколько тебе. – Надо же, этот факт до меня впервые доходит. Джиника кажется мне на сто световых лет взрослей.

– Что значит «она в нем нуждается»? Она что, больна?

– Нет. Но у нее проблемы. И в школе, и дома. Она выкидывает всякие фортели. Пьет, курит, тусуется. Не ладит с матерью и будущим отчимом. Гэбриел решил, что будет лучше, если она переедет к нему.

– Вместо вас?

– Ну, в общем, да.

– То есть он бросил вас из-за того, что его дочь – засранка?

– Ну, ей правда нужна стабильность, – говорю я, стараясь унять свой цинизм. – И это не он меня бросил. Я сама с ним порвала.

По правде сказать, мне порядком надоело скармливать ей эту историю малыми порциями. Ведь, со своей стороны, она сама поступает именно так, и, если продолжать в этом духе, мы ни к чему путному не придем. Я прячу лицо в ладонях.

– Я устала его ждать, Джиника. И потом, он не поддержал меня в том, чем я сейчас занимаюсь.

– Это ревность, – с пониманием кивает она, глядя на пустое одеяло, по которому разбросаны игрушки Джуэл.

– Нет! – хмурюсь я. – Почему ты сказала «ревность»?

– Ну, так это же понятно. Ваш муж сделал вещь удивительную, то, что другие люди теперь стараются повторить. Он начал большое, важное дело. А этот ваш парень – как ему конкурировать с мертвым мужем? Он же не может, так? И не важно, как классно он справляется с обрезкой деревьев или что он там еще делает. Вот он и говорит себе: раз она собирается проводить время с бывшим мужем, я пущу к себе вместо нее дочь. Посмотрим, как ей это понравится.

Я поражена. Такая точка зрения, как ни странно, не приходила мне в голову. Мог ли Гэбриел ревновать к Джерри? Почему нет, ведь именно так я сама относилась к его бывшей жене!

– Джиника, ты наимудрейшая из всех, кого я знаю.

– Ну да, я даже написать «наимудрейшая» не смогу, – бормочет она, смущенная похвалой.

– Не думаю, что умением писать определяется мудрость.

– А чем?

– Ха, если бы я знала! – криво улыбаюсь я.

– Вот дали бы мне эту его дочку на пять минут, уж я бы вправила ей мозги. – Джиника явно настроена меня оборонять. – Сила у меня, конечно, уже не та, что раньше, но на то, чтобы вогнать ей в задницу этот вот леденец, хватит.

– Благодарю тебя, Джиника, это так трогательно, но не метишь ли ты в учительские подлизы?

– Мы защитим вас, мисс! – подмигивает она.

– Послушай, а здорово ты придумала! Твой леденец сначала боль причинит, а потом боль снимет!

Она в голос хохочет, настоящим открытым смехом, и лицо у нее светится.

– А могу я еще раз спросить тебя про отца Джуэл? – опять, пользуясь моментом, осторожно интересуюсь я.

– Я всего лишь хочу написать письмо.

– Извини. – Я тянусь к книге.

– Я не это имела в виду. – Она кладет руку на обложку, чтобы не дать мне ее открыть. – Я имела в виду, что хочу, чтобы у Джуэл осталось от меня письмо. Мне не нужно, чтобы вы занимались всяким этим восстановлением порванных связей, как для жены Берта и ее сестры.

– Ладно. – Мне кажется, что она видит меня насквозь. Неужели знает? Знает и проверяет меня? Может, отец уже был у нее? Я не могу это так оставить. – Кстати, Джиника, раз мы об этом заговорили, – нервно говорю я. – В субботу я видела твоего отца.

Она сощуривает глаза, и ее взгляд меня жалит.

– Что?!

– Я подумала, что делаю недостаточно, и вот…

– Что вы ему сказали? Где вы встретились?

– Я села к нему в автобус, 66A. Ты сказала мне, это его маршрут. Я проехала до конечной, а потом назад. И когда выходила, подошла к нему и сказала, что мы с тобой знакомы, что ты чудесная, невероятно храбрая и мужественная, что я беру с тебя пример и что он должен тобой гордиться.

Она хмурится и всматривается в меня, чтобы понять, правду ли я говорю.

– Это все, честное слово. Я только хотела, чтобы твои родители знали, какая ты удивительная.

– И что он сказал?

– Ничего. Я не дала ему времени ответить. Вышла из автобуса, и все.

Она отворачивается, чтобы переварить услышанное, и мне остается надеяться, что я не разрушила, не поставила под угрозу наши отношения, которые, как я теперь понимаю, – дружба, ни больше ни меньше. И мне эту дружбу страшно не хочется потерять. Конечно, границу дозволенного я переступила, это факт, и могу лишь гадать, простит она меня или нет. Да, бывает, что делаешь недостаточно, – вот как с Полом. И бывает, что делаешь сверх меры, как с Джиникой. Хорошо бы мне отыскать что-то вроде золотой середины…

– Так когда вы отца видели?

– В субботу утром. Рейс начался в десять тридцать.

– И как он выглядел? – спокойно спрашивает она.

– Такой… спокойный. Хороший водитель. Очень сосредоточенный. Он… – Я пожимаю плечами.

Она взглядывает на меня и, видимо, видит что-то такое, что заставляет ее нахмуриться.

– Вы в порядке?

– Нет. Трепещу, что сейчас ты меня прикончишь.

Она улыбается:

– А что, могла бы. Но нет. Нет, правда, вы что, совсем чокнутая? Истратить свой выходной на поездку в автобусе с моим отцом? Чего ради? Ради меня?

Я киваю.

– Ну вообще!

– Извини.

Помолчав, она говорит:

– Спасибо, что сказали ему это. Вряд ли кто-нибудь раньше говорил обо мне такое. – Она выпрямляется, приосанивается. – А может, вы и с мамой моей пообщались?

– Нет! – Вскидываю я руки. – Ты не сказала мне, где она работает.

– И слава богу!

Мы улыбаемся.

– Знаешь, у него рядом с рулем твое фото. Школьное. Серая форма, красный галстук, шкодливая улыбка.

– Да… – слегка увядает она. – Ему та больше нравится.

– А ты сама – какую версию себя ты предпочитаешь сама?

– Как это? – не понимает она.

– Понимаешь, я тут недавно думала о том, что Джерри меня нынешнюю совсем не знал, он никогда не встречался с тем человеком, каким я теперь стала. Что до меня, мне самой больше нравится такая я, как сегодня. Я предпочитаю эту вот версию себя, но суть ведь в том, что я стала такой именно потому, что его потеряла… И, будь у меня возможность вернуть все, как было, я бы не стала менять себя нынешнюю.

Она обдумывает мои слова.

– Да, я понимаю. Мне тоже больше нравится такая я, как сейчас.

И через что ей пришлось пройти, чтобы такой стать!

– В общем, прости меня, если я сделала неверный шаг. Обещаю, что больше не буду искать встречи с твоим отцом.

– Шаг был так себе, – соглашается она, облизывая леденец, – но очень приятный, хоть и толку от него, скорее всего, ноль.

И тут, пользуясь случаем, пока брешь в стене между нами не заросла, я делаю еще шаг вперед:

– Знаешь, я думала о Джуэл, о ее будущем, о том, где она будет жить и под чьей опекой. Я помню, ты говорила про приемную семью, но, может быть, есть и другие опекуны, которых ты знаешь… Решать только тебе, единственное, что нужно, это включить пункт об этом в твое…

– Что?

– Твое завещание.

Она щурит глаза.

– А кого вы имеете в виду?

– Видишь ли, я… – Я, честно сказать, ужасно боюсь, что меня обвинят в давлении на нее, когда она так уязвима. Даю задний ход: – Ну, к примеру, ее отца. Он хоть знает, что происходит? Насчет Джуэл? Что ты больна?

Она смотрит на меня крайне свирепо.

– Извини, – отступаю я. – Мне казалось, мы можем сейчас это обсудить.

– Ни черта мы не можем ничего обсуждать. Давайте лучше учиться!

И мы открываем учебник.

– А вам никогда не хотелось, чтобы муж написал вам какие-то совсем другие письма? – спрашивает она вдруг, оторвавшись он переписывания очередного слова («Не “любофь”, а “любовь”, Джиника!» – Я диктую ей слова, которые могут пригодиться в письме к Джуэл).

– Что ты имеешь в виду? – настораживаюсь я.

– То, что сказала.

– Нет.

– Врете.

Это я пропускаю мимо ушей, а сама спрашиваю:

– А ты решила уже, что напишешь в своем письме?

– Я над этим работаю, – отвечает она и, высунув от усердия язык, выводит: «Дарагая».

– «Дорогая», Джиника. Напиши десять раз. И не «милыя», а «милая».

– Во всяком случае, – говорит она, закончив строчку, – я не хочу, чтобы это было как с Полом.

– Почему? – удивляюсь я.

– Вы что, серьезно не понимаете? – смотрит она исподлобья. – Пол будто бы загодя рассчитал каждую секунду жизни своих детей. Дни рождения, уроки вождения, свадьбы, первый день в школе, первый день, когда они сами вытерли себе попку. Будто он видит наперед, как это все будет. А если будет не так? Если они вырастут совсем другими людьми? Вот я знаю Джуэл лучше, чем кто-нибудь еще в мире. Но даже я не знаю, что она вытворит через пять минут, не говоря уж про завтра. Это будет странно для них, понимаете, неестественно, прямо голос из загробного мира. – Ее даже передергивает. – Потому я и спросила вас про письма мужа. Может, он написал что-то не то… то, что пришлось вам не по нутру, когда он умер.

Снова смотрит в упор. Слова ее больно меня задевают, и мысль моя работает лихорадочно.

– Потому что, если среди ваших такое письмо было, может, нужно сказать об этом Полу? Хотя вряд ли он врубится. Он же у нас мистер «Я-все-могу-сделать-сам». Удивительные люди мужчины! Что Пол, что Берт! Нужен был курьер, разнести письма, могли бы его просто нанять. А вот мне… мне правда нужна ваша помощь.

– Ох, даже не знаю, Джиника, – вздыхаю я, потому что все снова запутывается. – Я вот порой думаю, это еще вопрос, кто из нас кому помогает.

Глава тридцать вторая

На следующий день у меня еще одна встреча с Полом, последняя перед его операцией. Настроение у меня так себе, особенно из-за вчерашнего урока вождения. Но, кроме этого, я еще вынуждена пропустить воскресный обед у родителей, и это обидно, хотя, с другой стороны, есть тот плюс, что не придется отчитываться перед родней о разрыве с Гэбриелом, о моей деятельности в клубе и о том, как я разрушаю брак Пола, вместо того чтобы его цементировать. Что там рассказывает им Киара, можно только догадываться. Я выбрала быть здесь, но мне все-таки не по себе оттого, что упускаю что-то в собственной жизни, как будто Пол должен осознавать, чем я ради него жертвую.

Пол приехал притихший.

– Холли, простите за вчерашнее. Клер в итоге поверила мне, если вам от этого легче.

– Ничуть, – огрызаюсь я. – Даже не хотелось сегодня приезжать.

– Я этого боялся.

– То, что вчера произошло, противоречит всему, чего я пытаюсь достичь. Я не хочу лгать вашей жене. Я не хочу, чтобы она меня ненавидела. Я не хочу ничего разрушать. Цель того, чем мы занимаемся, – сделать ей подарок, а не устроить кошмар с подозрениями. По идее, я невидимка, а не причина проблем.

– Обещаю, Холли, больше такого не повторится. Если что, я скажу ей правду.

– Если не скажете вы, скажу я, – твердо говорю я.

– Договорились.

Я перевожу дух.

– Ладно, давайте приступим.

«Инициативе “P. S. Я люблю тебя”», как я теперь выражаюсь в официальной переписке, удалось прийти к соглашению с Донард-каслом, замком, который с XV века принадлежал одной семье, пятьдесят лет назад перешел в общественную собственность и теперь стал популярным местом проведения мероприятий. Сегодня тут свадебный прием, и пока новобрачные произносят свои клятвы в соседней часовне, у нас с Полом есть разрешение воспользоваться нарядным залом, чтобы снять там очередное его послание дочери.

Это отцовская речь на свадьбе Евы.

Когда некоторое время назад он поделился со мной этой идеей, она показалась мне трогательной, но сегодня мы имитируем свадьбу Евы, и я встревожена. Щедро рассыпая вчера перлы мудрости, Джиника спросила меня про письма Джерри, и этот вопрос занозой сидит у меня в памяти. Все ли письма попали в цель? Не было ли какого промаха? Звучит тревожная музыка. Да, и что до меня – все ли я делаю правильно? Суть ведь не только в том, чтобы держать камеру и снимать фильм; я попала в клуб «P. S. Я люблю тебя» только благодаря тому, что у меня есть опыт, которого больше ни у кого нет. Я способна предложить Полу больше, но он мне такой возможности не дает.

Когда человек болен, особенно так, как Пол, у него не так уж часто случаются светлые дни, и меньше всего мне хочется их портить. Я не вмешиваюсь в его планы, потому что боюсь разрушить его мечту. И все-таки тем, что молчу, я ущемляю интересы его близких. Точно так же, как и своих собственных. Смотрю на часы. Наверное, уже сели за стол. Не знаю, чем заняты Гэбриел с Авой. Возможно, тоже обедают и, не исключено, еще с Кейт и Финбаром, и мысль о том, что без меня они играют в счастливую объединенную семью, не доставляет мне радости.

– Ну, как я вам? – спрашивает Пол, демонстрируя мне свой черный смокинг, и имитирует Бонда: – Меня зовут Пол. Пол Мерфи.

Улыбаюсь и поправляю ему бабочку.

– Вы самый молодой отец невесты из всех, кого я видела в жизни.

С довольным видом он оглядывает зал.

– Холли, вы превзошли себя!

Для сегодняшних новобрачных зал украшен в розовых с серебром тонах, розовые пионы в центре каждого из десяти круглых столов. Скатерти белые, и стулья в белых чехлах, через один, – то с розовым, то с серебряным бантом. Накрыт для банкета, лицом к залу, и длинный стол для почетных гостей, а за ним возвышается сцена. Музыканты у нас на глазах закончили проверку аппаратуры и ушли, оставив нас вдвоем на оговоренные тридцать минут. Больше времени бесплатно мне не дал бы никто.

– Вы готовы? – спрашиваю я Пола, выводя его из транса, в котором он взирает на зал, воображая, как пройдет здесь когда-нибудь свадьба дочери. Вкладывая свою фантазию и добавляя ее к собственным воспоминаниям, как будто это уже случилось, и он там был.

– Э, да, – говорит он, несколько удивленный моим деловым тоном.

– Главный стол здесь.

Он идет за мной вдоль длинного стола, читает имена на карточках, может быть, представляя тех, кто будет за этим столом на свадьбе Евы.

– Здесь место отца, – прерываю я его мысли. – Я принесла бутылку шампанского. Безалкогольного. Понятно ведь, что обычное вам нельзя. – Вынимаю бутылку из сумки. Открываю ее, наполняю предусмотрительно прихваченный бокал – все всерьез – и подаю ему.

Он молча за мной наблюдает.

– Все в порядке, Холли? Вы как-то слегка…

– Что?

– Ничего, – отступает он. – Если это из-за вчерашнего, я еще раз прошу прощения.

– Забудьте. У нас всего двадцать минут, прежде чем появятся новобрачные.

– Хорошо. Начали.

Он становится на место отца невесты.

– Как мне снимать стол? – спрашиваю я. – Снять ваше лицо крупным планом можно где угодно, нарядный зал тут не нужен. Но если делать общий план, то тогда видно, что вы здесь один.

Он моргает в растерянности.

Решение принимаю я.

– Я могу снять цветы, вот так… Раз, два… – подаю ему знак кивком.

Он поднимает бокал и широко улыбается.

– Привет, Обезьянка! Моя дорогая Ева. Для меня честь быть здесь с тобой в такой важный для тебя день. Ты такая красивая! И этот парень рядом с тобой… – Наверное, я поморщилась, потому что он перебивает себя: – Я сказал что-то не то?

Я перестаю снимать.

– Нет. Почему?

– Вы поморщились.

Я пожимаю плечами:

– Не обращайте внимания на мое лицо. Сосредоточьтесь на речи. Давайте сначала.

– Дорогая моя Обезьянка! Ева! Для меня честь…

– Стоп. – Очевидно, я опять скорчила рожу, потому что то же самое выражение задело меня во второй раз. Я опускаю телефон. – Сейчас Еве один год. Это понятно, что вы дразните ее Обезьянкой, но уверены ли вы, что стоит обращаться к ней так в день ее свадьбы?

Он это обдумывает.

– Но ведь это смешно?

– Она может не вспомнить, что вы так ее называли. Ведь пройдет не меньше двадцати лет.

– Хорошо. – Он откашливается. – Моя дорогая Ева. Я так рад быть здесь в твой особый день. Ты такая красивая в этом платье…

– А что, если она будет не в платье?

– Все невесты всегда в платьях.

– Да, так было в 1952-м.

Он совсем сбит с толку.

– Она может быть в бикини на пляже или в костюме Элвиса в Вегасе. Вы представления не имеете, что ей вздумается надеть. Вы, скорее всего, появитесь на экране. Люди будут шокированы. Растроганы. Смущены. Представьте, каково будет Еве. Достаточно того, что вы делитесь своими чувствами. Лучше не входите в детали, потому что, если дать сбой в мелочах, утратится ощущение подлинности.

– Да. Хорошо. Это вы по делу.

Он начинает снова:

– Здравствуй, моя дорогая Ева. Я в восторге, что могу быть с тобой в этот день, который так много значит, и хотя лично я присутствовать не могу, с этого самого лучшего в зале места я поднимаю свой бокал за тебя. Хочется поздравить и жениха. Надеюсь, он понимает, как ему повезло… – Улыбка его вянет. Он злится. – Что опять?

Я снова перестаю снимать.

– А что, если она выйдет не за мужчину?

Он выкатывает глаза.

– А вы подумайте. Ей сейчас год, и она кажется вам воплощением гетеросексуальности, – пытаюсь шутить я, – но она вырастет и, кто знает, может быть, все переменится. И если вдруг она свяжет свою судьбу с женщиной, то ваши слова испортят всю свадьбу.

Видно, что я его злю, но Пол собирается с силами, начинает еще раз, и все идет хорошо, пока он не произносит: «Как отец новобрачной, от своего имени и от имени Клер…»

Я прекращаю запись.

– Пол, – тихо говорю я.

– Что? – рявкает он.

Я иду к нему. Время наше кончается. Пора мне высказаться начистоту.

– Пожалуйста, позвольте мне говорить без обиняков.

– Господи, а что вы делали раньше? Скоро здесь будут люди, а мы ничего не сделали! Надо было нам сначала порепетировать. – На верхней губе и на лбу у него капельки пота.

– Я предлагала, но ведь вы отказались. Вы хотели все сделать по-своему. Теперь, пожалуйста, выслушайте меня.

Он затихает.

– Я не была с вами честна. Все это время я велась на ваш энтузиазм, была увлечена вашей миссией, но я сослужу плохую службу, если не остановлю это.

Укол в сердце, и он готовит себя к следующему.

– То, что вы сделали, – замечательно. Ваши идеи захватывают. Трогают. Исполнены любви. Но нацелены они в основном на вас. – Останавливаюсь посмотреть, как он это принял, вижу, что неважно. – Они для того, чтобы вы чувствовали себя включенным в их жизнь. И для того, чтобы родные чувствовали, что вы рядом, но ведь в любом случае в памятные моменты вы будете в их мыслях. Так что вы не исчезнете, даже если не реализуете каждую из своих идей.

Он смотрит себе под ноги, по скулам ходят желваки.

– Что, если Каспер не захочет водить машину? Или захочет, и Клер научит его? Что, если Ева не выйдет замуж? Или выйдет, но речь на свадьбе решит произнести Клер? Вы не можете планировать их будущее за них.

– Я вас понял, – неверным голосом отзывается он. – Но я не хочу, чтобы они жили с ощущением, что им чего-то недодали. Чтобы росли с ощущением пустоты, как будто там, где они находятся, всегда зияет сквозная дыра. Пустота за столом в том месте, где должен сидеть отец.

Думаю, сказать или не сказать. Даже Джерри предвидел то, что Полу не пришло в голову. Последнее письмо Джерри торит путь тому, кто займет его место.

– А что, если это место не будет пустым?

– О, Холли! Ну, вы… вы нашли подходящий момент! – вспыхивает он. – Это чушь! Все, мы закончили. Я сам запишу свою речь.

И бросается прочь из комнаты.

Перепуганная, бегу за ним. Моя задача – поддерживать в членах клуба надежду, а я сейчас ранила человека, который стоит на пороге смерти. Молодчина, Холли. Выбегаю из зала приемов, мимо бара, мимо фотоавтомата, мимо коробки с маскарадными нарядами для празднества, на воздух. Он сидит за столом для пикника, над ним покачиваются от ветерка розовые и серебряные воздушные шарики. Уперся взглядом в пейзаж у подножия замка. Понятно, что хочет, чтобы его оставили в покое, но я еще не закончила – и не закончу, пока он не поймет. Приближаюсь к нему, шурша гравием. Оглянувшись на шум, он сразу же отворачивается.

– Уходите, Холли, все кончено.

Но я упрямо сажусь напротив. Он не смотрит на меня, игнорирует, но, по крайней мере, молчит. Трактую это как положительный знак.

Страницы: «« « ... 1011121314151617 » »»