Город призраков Сазанович Елена

— Извините, — она поднялась с места и поправила волосы. — Мне нужно сейчас срочно уйти. Больше мне вам сказать теперь нечего.

— А позднее… Позднее вы сможете нам что-либо объяснить?

— Возможно. Скорее всего. В любом случае я вам перезвоню не позднее, чем в течение часа.

Нам ничего не оставалось, как покинуть ее дом. Она определенно что-то скрывала. Но выяснить это мы пока были не в состоянии. Она была настроена слишком решительно. А прибегать к пыткам мы не рискнули. Лариса Андреевна была слишком утонченной для этого. А к тому же оказалась далеко не дурочкой, как это мне показалось при нашей первой встрече. Когда я ее увидел в автобусе, несущим нас по краю пропасти в Жемчужное. Где она, скромно потупив глазки, восхищалась моим былым актерским дарованием.

Из женщины, перепуганной призраком, она в один миг преобразилась в решительную даму. Которая к тому же с вызовом заявила. Что если мы сейчас устроим за ней слежку, она ничего нам не расскажет вообще. Не без ехидцы заметив, что следить в поселке с тремя домами и одним деревом чрезвычайно трудно. И она несомненно заметит слежку. А потом великодушно добавила, что в любом случае скажет, где была.

Нам оставалось только уйти в гостиницу и ожидать ее звонка. И чтобы это время не тянулось скучно и бесполезно, мы решили скоротать его за чаем вместе с четой Кис-Кис. Которые наверняка больше знали о призраках, чем рассказали нам.

На сей раз Ли-ли выглядела прелестно. В темно-синем платье с неизменными кружевными воротничком, она, завидев Вано, разрумянилась и стала порхать по гостиной. Превратившись на миг из курицы в лебедя. Чего никак нельзя было сказать о ее муже. Который скорее напоминал толстого пожилого поросенка после даже не бодуна, а — пережора. Он каким-то чудом уместился на низком стуле, тяжело отдуваясь после обильного обеда.

Ли-Ли заботливо налила нам душистый чай. Вано долго и с опаской взирал на кружку. Вспоминая прошедшую ночь и утро после похожего чаепития. Но жажда взяла свое. И он, пригласив Ли-ли присоединиться к нам, стал с наслаждением пить горячий чай. Закусывая хрустящими сырными хлебцами. Мой товарищ настолько аппетитно это проделывал, что я тут же последовал его примеру. Ненароком подумав, что мы с Вано стали походить на престарелую добропорядочную пару, балующуюся чайком с булочками и начисто забывшую про коньяк и прочие сомнительные удовольствия. И нам это даже начинало нравиться. Уютный теремок, шум морской волны, за окном чайные розы. Осталось разве что приобрести в местном магазине чепцы и сачок для бабочек.

И все же Вано не забыл о правиле сочетания приятного с полезным. И тут же приступил к делу. В который раз прикинувшись полным дурачком.

— А что, — невинно начал он, пожирая глазами лебедушку Ли-Ли. — Эта библиотекарша, она всегда была такой чокнутой?

— Ах, — всплеснула ручками Ли-Ли, — что вы Иван Тимофеевич, разве так можно про Ларису Андреевну. Она самая образованная и начитанная в нашем городе. Не считая, безусловно, Модеста Демьяновича.

— Ну, начитанность и образованность — еще не показатель того, что у человека несъехавшая крыша. Есть достаточно много примеров, как начитанные и образованные люди сходили с ума.

Я мог дать голову на отсечение, что Вано не помнил ни одного подобного примера. Хотя Ли-Ли не придала этому значения. Она верила своему тайному воздыхателю на слово. Но вновь превратившись из лебедя в курицу, она закудахтала, что библиотекарша прелестная и умнейшая женщина и тронуться умом никак не могла.

Вано ничего не оставалось, как выложить на стол все карты. По-прежнему играя незамысловатую роль дурочка. С которой, надо признаться, он успешно и легко справлялся.

Печальным и трогательным тоном он сообщил, что несчастной библиотекарше сегодняшней ночью привиделся собственный двойник. И она уверена, что это к смерти.

В глазах Ли-Ли застыл неподдельный ужас. А Ки-Ки, как и подобает сытому поросенку, невозмутимо хрюкнул.

— Точно.

Мы вновь уставились на него. Хотя уже привыкли к его внезапным заявлениям. Которые он делал самым невинным образом.

— Не свихнулась она, эта ваша библиотекарша, — продолжал он, лихо орудуя зубочисткой. — Этот биолог, который здесь гонялся за каким-то чудо-цветком… Ну, этот, который помер в душе от короткого замыкания, тоже незадолго до смерти рассказывал мне, что ему явился его двойник. Да чего говорить. Мы и сами его видели, правда спиной. Так, милая?

Коротышка Ки-Ки ласково, насколько позволял его вид и голос, обратился к жене. Ли-Ли тяжело вздохнула. И промокнула носовым платком потное от волнения лицо.

— Да, конечно. Мы, правда, никому не говорили об этом. Любой, как и вы, могли подумать, что мы сошли с ума. Но мы видели… Вернее вначале услышали. Звон разбитой посуды. Мы еще не спали. Это было накануне какого-то праздника. И, как теперь помню, нужно было много приготовить. Чтобы в полдень достойно встретить гостей. Я долго варила холодец. Он, знаете ли, варится не менее четырех часов. Это чтобы получился настоящий, сочный. Если варить меньше, как поступают некоторые халтурщики…

Похоже, Ли-ли мог остановить только мой приятель. Нужно было догнать и притормозить ее гастрономические экскурсы. Иначе ее может занести так далеко, что мы просидим тут до самого вечера. И я незаметно под столом толкнул Вано ногой. Он понял меня с полуслова.

— Ну же, милая, в твоих кулинарных способностях никто не сомневается. Ты знаешь, моя воля, я бы увез тебя в столицу. Ты бы там покорила своим искусством весь город. И стала бы миллионершей — владелицей суперресторана. А то, знаешь ли, там пока одни проходимцы…

Ли-Ли зарделась от счастья. Но все же поняла моего приятеля.

— Да, так о чем я? Ну вот, мы не спали. Тогда и раздался этот звон разбитой посуды. Где-то наверху. Я еще помню, недовольно заметила, что эти растяпы-постояльцы вечно что-нибудь бьют, но не платят. И решила поднять наверх. Чтобы тут же, на месте, предъявить счет, пока они не спрятали концы в воду. Но когда мы с мужем поднялись, то заметили, что из номера этого биолога вышел, ну, сам биолог. Его костюм. Шляпа. Походка. Я его сразу узнала. И решив, что он намеревается смыться через черных ход, окликнула его. Но он вмиг как-то испарился. Мы бросились по коридору искать его. Но когда поравнялись с его номером, вдруг открылась дверь и оттуда показался… Опять биолог. Помню, он был белый, как смерть. А сам трясся осиновым листом. Мы еле его успокоили. И вот тогда он нам рассказал то, что видел. И, если бы мы сами не видели двойника, то в жизни бы не поверили. Но тут… Странно все это. Поэтому я вас уверяю, Лариса Андреевна не сошла с ума. Вот и в номере Заманского он появился… Может быть, несчастный уже мертв, — Ли-Ли сама испугалась своих слов и вздрогнула.

— Ага, — не выдержал я. — Только не понятно, почему он появился в номере профессора, если тот уже там не живет? Похоже, он его ищет? Сомневаюсь, чтобы он не знал местопребывания своего двойника. Кроме того, он почему-то явился в образе рыжеволосой красавицы. Профессор не был рыжим, и волосы у него были гораздо короче. Да и телом, пожалуй, он покрупнее.

Я посмотрел на часы. Пожалуй, Лариса Андреевна могла бы уже и позвонить. Мы поднялись к себе.

— Ну и что ты об этом думаешь, Ник? — спросил Вано, развалившись на диване и закуривая сигарету.

— Тут и думать нечего. Либо это они сами все выдумали про двойников. Правда, пока не ясно с какой целью и это надо все выяснять. Либо кто-то развлекается, а потом их всех подряд мочит. Я склоняюсь к первому варианту. Второй бессмысленен и опасен. Есть опасность, что застукают. К тому же довольно сложно изображать двойников… Нет, нелепость какая-то.

— Да, но ты же сам видел призрак.

— Это совсем другое. Кому-то явно понадобилось пошарить в номере Заманского. Возможно, искали результаты его исследований. И на всякий случай вырядились в привидение. А чета Кис-Кис тут же поддержала этот нелепый вымысел. При чем умудрилась сочинить про какую-то несуществующую разбитую посуду. Но мы же знаем, что в этом случае существуют вполне реальные разбитые ваза и колба. Кстати, разбитые по чистой случайности.

Вано утвердительно кивнул и уже продолжил за меня.

— Вполне вероятно. А у Ларисы Андреевной эта игра была продолжена. Опять кому-то нужно было обыскать и ее квартиру. Зная, что она женщина чувствительная. И для пущего страха убрали волосы в пучок. Нацепили ее старую заколку. Вот она и грохнулась в обморок…

— Вот именно, Вано. И заметь, это вполне объяснимо. А всякую чушь мы слышим в основном из уст четы Кис-Кис. Которая старательно поддержать весь этот бред.

— Ну, может, Кис-Кис… — нерешительно предположил Вано. И еще менее решительно добавил. — Но Ли-Ли тоже женщина чувствительная…

— Ты хочешь сказать — круглая дура. Но, Вано. Как правило, на дураках и попадаются. Учитывая еще, что она женщина, которая тебе нравиться, есть опасность попасться дважды. Не повторяй моих ошибок, дружок…

На слове дружок раздался звонок. Похоже, от нашей недавней подружки. Я успел схватить трубку первым.

Это действительно была Лариса Андреевна. Несмотря на то, что в трубке что-то верещало и верещало, в ее голосе я уловил нотки спокойствия. Какого-то настораживающего, почти пугающего спокойствия.

— Ник? Это Лариса Андреевна. Я позвонила, как и обещала. Но, боюсь, ничего вам сообщить не могу. Да и бессмысленно все это. Мужу уже не поможешь. А себе я помогу сама. Это все очень просто. Боюсь, что разочарую вас, но я нашла те бумаги, которые пропали. Никто их не украл. Просто они перепутались с другими рукописями. Но я, как и обещала, удовлетворю ваше любопытство… Там были размышления о смерти. Об этой страшной болезни из-за которой умер мой муж. О ее неизлечимости. И обреченности того, кого она выбрала. Мне очень жаль. Но, боюсь, что мой муж сам наложил на себя руки, хотя выбрал столь неэстетичный способ. И на это он тоже намекает в своих записях. Я никому об этом не рассказывала, потому что всегда считала самоубийство самым большим грехом. Но теперь думаю, он был прав. Прав тот, кто не дожидается мучительного конца… Я бы поступила так же. Пожалуйста, не приходите ко мне, я очень устала. Мне нужен покой. А насчет призрака… Спросите у Белки. Она любит подобные фарсы…

Я не успел вставить ни единого слова. Как раздались короткие гудки. Мне не нравился ее монолог, в котором тоже чувствовалась обреченность. И я как мог подробно изложил его своему приятелю.

— Интересное предположение, — вздохнул он. — Что адвокат покончил с собой. И умереть решил непременно в номере Заманского.

— Это как раз объяснимо, — возразил я. — Он наверняка ненавидел и Заманского, и Угрюмого. Из-за Веры. Вот и решил подложить им свинью. Свел их в одном месте, а сам наложил на себя руки. Вполне объяснимо. Не один попадется, так другой. А если повезет, так и сразу двое. Как и случилось. Сам-то он откуда-то сверху смотрит на нас и посмеивается: как лихо удалось обвести вокруг пальцев этих придурков. А мы, возможно, самые последние идиоты в этом ничтожном городишке.

— И какого черта мы тогда вообще здесь делаем? Ловим самоубийц и их призраков? Ну, увольте меня.

— С каких пор, дружище ты стал доверять женщинам? Не с тех ли, как связался с милашкой Ли-Ли? К тому же призрак я видел собственными глазами. Симпатичный такой, рыжеволосый и ужасно взбалмошный. Может быть, пройдемся к Угрюмому. Вдруг он нам ненароком подскажет, где ночами гуляет его дочка-дурнушка, как выразился любезный Модест Демьянович. Который кстати почему-то ушел в подполье.

— Ну, если не подскажет, то я его придушу. И для этого мне не понадобится шнурок профессора Заманского. Хватит и этого, — радостно заявил Вано и показал свои огромные кулачищи. Да, этот придушит кого угодно, дай только волю.

В доме Белки кроме профессора никого не было. А он понятия не имел где Белка. Угрюмый, по его словам, по-прежнему находился в пустом доме поэта. И мы, подробно расспросив адрес, прямиком туда и направились. И весьма удивились, что этот дом находился поблизости от дома библиотекарши. Правда, весьма невыгодно отличался от ее аккуратненького теремка. Точнее, являл собой полную его противоположность. Поникший, рассохшийся, облезлый, с окнами, заколоченными досками, к счастью он находился в стороне от центральной улицы. И не мог испортить вид преуспевающего городка.

Дверь дома так неприятно скрипнула, что мурашки пробежали по телу. Похоже, ее не смазывали лет сто. Запах стоял соответствующий виду. Завидев нас, Угрюмый лениво поднялся с дивана. Но поприветствовал нас вполне добродушно.

— Зря вы это, — с укором сказал я. — Пребывание в этом доме весьма подозрительно. Почему вы не живете у Белки?

— Два отца вместе не уживутся, — хмуро ответил он. Видимо, он никак не мог смириться с появлением Заманского. Что было вполне естественным.

— А вы откуда знаете, что два отца вместе не уживутся? Подобного примера, пожалуй, еще не было в истории. Вы станете зачинателем доброй традиции двухотцовства.

Но Угрюмый не был склонен к шуткам.

— Вы, как я понимаю, заглянули ко мне по пути?

— По пути к чему? — не понял я. — К более светлому и обнадеживающему будущему?

Он вновь проигнорировал мою иронию.

— Вы уже были, как я понимаю, у Ларисы? У Ларисы Андреевны.

— Вообще-то она не горит желанием нас видеть. Во всяком случае сегодня, — вставил пять копеек Вано.

Угрюмый искренне удивился. И пробормотал.

— Странно… Она прибежала сюда, чтобы позвонить вам. Была крайне взволнованна. Сказала, что у нее телефон не работает.

— Ну, во первых, она хотела нам сообщить, что не желает нас видеть. А во-вторых, она была предельно спокойна, — ответил я.

— Ничего не понимаю, — продолжал хмурится Угрюмый. — Она заявила, что ей нужно срочно с вами поговорить. И когда набирала номер, ее руки дрожали. У вас все время было занято. И она все время повторяла, что должна как можно быстрее встретиться с вами. Но так и не дозвонившись, пулей вылетела из дома. И сказала, что обязательно вернется позвонить еще раз. Было такое ощущение, что она не может найти себе места. Но потом она так и не пришла.

Тут явно что-то не клеилось. Я же помню, как библиотекарша категорически заявила, что в нашей помощи не нуждается. И голос ее был ровный, неестественно спокойный и даже пугающий.

— Ну, возможно, она вернулась домой, все хорошенько обдумала, успокоилась и наконец решила дать нам отбой, — предположил Вано, вопросительно глядя на меня.

— В любом случае в этом нет ничего хорошего. Значит она решила что-то от нас скрыть, — утвердительно кивнул я товарищу.

И мы, не сговариваясь, как по команде, направились к выходу. И все же у дверей я умудрился вспомнить, зачем мы явились к Угрюмому.

— Да, кстати, — обернулся я, глядя Угрюмому прямо в глаза. — Этой ночью ваша дочь ночевала здесь? Никуда не отлучалась?

Он не отвел взгляд.

— Да, здесь. И никуда не отлучалась. Ночью бродить в нашем городе становится небезопасно. Боюсь, вы не о том спрашиваете, молодые люди, — добавил он с явным укором.

Мы долго стучали и звонили в дом библиотекарши. Но нам так никто и не ответил. Я приложил ухо к двери, но ничего не услышал.

— Где ее черти носят!

— Возможно, она передумала. И решила все-таки рассказать нам всю правду? — предположил Вано.

— Хорошо бы! И все же мне все это не нравится. Знаешь, у нее был какой-то странный голос. Словно она на что-то решилась. В любом случае, нам бы не помешало посетить ее дом. И попытаться самим порыться в бумагах адвоката. Она женщина переменчивая. Вдруг опять раздумает разговаривать с нами. Тогда мы уж точно ничего не найдем.

Вано молча со мной согласился. Сразу вытащив связку ключей, которые всегда носил с собой. На всякий случай. А вдруг нам иногда приспичит оказаться непрошеными гостями. Вано же был специалистом по тайному проникновению в чужие дома. И я не раз предлагал ему сменить профессию. Мы всегда так удачно проникали в чужие владения, что не однажды могли бы стать миллионерами.

Конечно, сейчас мы, как и всегда, рисковали. Но в любом случае у нас было что ответить Ларисе Андреевне. Если она вдруг поднимет вой. Мы сошлемся на Угрюмого, который утверждал, что она была взволнованна до обморока и срочно хотела нас видеть.

И все же на сей раз Вано так и не удалось проявить свои способности отменного домушника. Он нашел нужный ключ. Но этот ключ оказался не нужен. Потому что когда мы стали открывать дверь, то внезапно увидели, что она была заперта на засов. Изнутри. И нам ничего не оставалось, как с достоинством удалиться. Не могли же мы поднят грохот на всю округу, выламывая дверь. Которая к тому же была дубовой. И даже такой бык, как Вано, вряд ли был в состоянии ее выломать.

Но на всякий случай я предложил обойти дом. Вдруг нам повезет. Вдруг Лариса Андреевна по растерянности не заперла окно. И это предположение подтвердилось. На задней стороне дома, выходящей в сад, густо заросший яблонями, одно окно было слегка приоткрыто. Лариса Андреевна и впрямь была сильно взволнованна, если после ночного визита привидения не удосужилась запереть окна. Но нам ее рассеянность была на руку. И мы беспрепятственно влезли на кухню. И сразу же услышали треск. Это начинал пригорать уже абсолютно пустой чайник.

— М-да, — промычал Вано, вдыхая слабый запах гари. — Она нам еще спасибо скажет, что мы спасли ее имущество от пожара.

— Ну, от пожара — слишком сильно сказано. От электрической плиты вряд ли бы мог начаться пожар. Но от копоти и дыма мы точно уберегли ее дом.

Мы выключили плиту и поставив чайник под холодную воду, направились для обследования дома.

Ларису Андреевну мы нашли в угловой спальне. Она, эта взволнованная дамочка спала, как ребенок. Раскинув руки на широкой постели. Даже не переодевшись. Не желая слушать наши громыхания в дверь и выключать чайник. Похоже, она последовала примеру Вано и приняла лошадиную дозу снотворного, чтобы успокоить свои нервишки.

— Знаешь, Вано, пожалуй наша утонченная библиотекарша решила, что сон ей подскажет как поступать в этой ситуации: раскрывать ли нам свою страшную тайну или молчать как рыба. Нам остается только надеяться, что сон станет играть на нашей стороне и подскажет ей правильное и мудрое решение вопроса. Может быть, нам попробовать направить ее сон в нужное русло? Я, например, могу тихим ровным голосом внушать ей правильные мысли. А ты — создавать фон с дождиком и легким порывом ветерка. Знаешь, под звуки природы гипноз более эффективен…

Но Вано не слушал мою болтовню. Он стоял и крутил в руках какой-то предмет. Затем низко склонился над спящей библиотекаршей, взяв ее руку в свою. Наконец он повернул ко мне побледневшее лицо. Его губы были плотно сжаты. В руках он сжимал пустой флакон из-под каких-то пилюль. Он процедил сквозь зубы.

— Она мертва, Ник. Слышишь, она мертва…

Я прекрасно слышал. И это он мог не говорить. Это я уже понял…

Ребятки из милиции во главе с Гогой Савнидзе прибыли почти одновременно с доктором Ступаковым. И если реакция Гоги была вполне естественной, типа: «Черт побери!.. Этого еще не хватало… Ко всем чертям!.. Чертов город!.. Чертово районное начальство наверняка теперь заявит, какой я к черту милиционер! И какой черт дернул ее умереть!» То реакция Ступакова меня удивила. Он долго и, я бы сказал, бережно и почти нежно держал в своей руке руку несчастной библиотекарши. Было заметно, что стекла его очков покрываются капельками пота. От слез. А он не собирался протирать очки. Он смотрел на Ларису Андреевну. Похоже, ему это было легче сквозь затуманенные линзы.

— Доктор, — окликнул я его. И кивнул на пустой пузырек от лекарства, который уже упаковывал в свой чемоданчик милицейский эксперт.

— Я ничего не могу вам ответить, Ник, — дрогнувшим голосом выдавил Ступаков. — Флакон от реланиума. Безопасное успокоительное лекарство, если, конечно, принимать в строго ограниченных дозах. И конечно, очень опасное, если за раз выпить весь флакон…

Ступаков неожиданно закрыл лицо ладонями и как-то неестественно всхлипнул. Надо заметить, что по убитому адвокату он так не убивался.

— Простите меня, доктор, — вклинился с вопросом Вано. — Но насколько я знаю, реланиум выдается исключительно по рецептам.

Ступаков оторвал руки от лица. Которое было мокро от слез. А очки настолько запотели. Что он вынужден был их снять. И отложить в сторону. Без очков его глаза выглядели гораздо меньшими и гораздо беспомощными. И он часто заморгал.

— Конечно, конечно, по рецептам. Я сам прописал эти таблетки Ларисе Ан… — и он не выдержал и вновь всхлипнул. Похоже, этот человек совершенно не умел держать себя в руках. Но все же решил закончить ответ. — После смерти мужа…. она не могла обходиться без этих лекарств. Во всяком случае, они помогали ей жить…

— Равно, как и помогли умереть, — не выдержал я.

Он вздрогнул. И отвел взгляд.

— Я ничего не понимаю, не понимаю… Как она могла… И зачем…

— Она покупала лекарства в аптеке? — резко перебил его Вано.

Ступаков достал носовой платок и промокнул им свое мокрое лицо. Похоже, он уже не собирался плакать. Похоже, он был напуган.

— Да, конечно, в аптеке. Конечно, — пробормотал он. — Какое это имеет значение… Извините, мне нужно поехать с экспертом. Я должен быть на месте, когда более подробно исследуют обстоятельства смерти Ларисы Ан… — и он вновь всхлипнул. И чтобы далее не продолжалась эта трагичная сцена. Быстро поднялся с места. И поспешил вслед за экспертом.

Когда все постепенно исчезли, включая труп несчастной библиотекарши, мы остались наедине с Гогой. Он стоял и глядел на нас в упор, слегка прищурившись. Считая, видимо, что легкое прищуривание и покручивание черных пушистых усов создает более тонкую психологическую атмосферу. И мы под его взглядом непременно станем чувствовать себя неуютно. Но Гога был таким же психологом, как я Гогой.

— И какого черта вы здесь делали, ребятки? — наконец после положенной паузы спросил он. — Замечу, с вашим приездом трупов в Жемчужном стало гораздо больше.

У нас не было желания отвечать на идиотские выходки Гоги, да и времени, пожалуй было в обрез. Поэтому мы честно рассказали, как оказались в доме Ларисы Андреевны. Упустив разве что разговор с Угрюмым. Поскольку посчитали, что Гоге вовсе и не обязательно знать, что Угрюмый живет не дома. А почему-то рядом с Ларисой Андреевной. Гога мог это превратно истолковать. Поэтому мы акцентировали внимание на звонке библиотекарши. И я, напрягая память, постарался более точно его восстановить.

— Тем более непонятно, — Гога еще более сощурил глаза и еще настойчивее стал крутить ус. Я уже собирался заметить, что он может ненароком его оторвать. — Так какого черта, вы сюда явились, если женщина вежливо попросила не приходить?

— Ты считаешь, что лучше, чтобы недельку здесь вообще никто не появлялся? — рыкнул Вано. — Пока труп несчастной библиотекарши смог успешно разложиться. Чтобы затруднить установление причин смерти.

— Ну ладно, извините, — Гога усилил грузинский акцент. — Только ребятки зря вы рассчитываете на медаль за своевременную находку трупа! Ну да ладно!

Гога великодушно махнул лапой, словно прощая нас.

— В любом случае мои предположения подтвердились. Она наложила на себя руки!

— Весьма неожиданное предположение, — съязвил я. — И все же не рановато ли делать заключения?

— Какого черта! — рявкнул Гога. — Вы же сами передали ее разговор. Женщина же ясно говорила, что ее муж покончил собой. И она пришла к выводу, что это совсем не самый плохой способ рассчитаться с жизнью, когда нет выхода!

Мы с Вано переглянулись. Похоже, одновременно нам пришла в голову одна и та же мысль. Гога может и тупой, но и его устами иногда глаголет истина. Хотя он далеко не ребенок.

Поэтому, уловив момент, когда Гога вновь стал проявлять к нам более или менее доброжелательные чувства. Конечно, если можно назвать доброжелательными его последние реплики. Мы решили обратиться к нему с просьбой.

— Ну да ладно, черт с вами… Главное, что я теперь окончательно убедился в причине смерти. Уже легче… Да, и спасибо, что помогли раскрыть смерть адвоката. Этот придурок тоже умудрился наложить на себя руки… А теперь можете катиться ко всем чертям собачьим…

И когда Гога выдал все это, в очередной раз продемонстрировав свое дружеское к нам отношение. В знак благодарности за то, что мы сыграли не самую последнюю роль в раскрытии причин смерти несчастной супружеской пары, я попросил его об одной любезности.

— Чего еще! — вытаращился Гога, поскольку щуриться ему уже надоело. Да, и не имело смысла.

— Ну, медаль за находку трупов просить довольно нескромно. Поэтому позволь, Гога, взять нам записи адвоката. Мы даже знаем, где они находятся. Лариса Андреевна сама хотела нам передать, но увы, не успела.

— Какого лешего они вам сдались! — зарычал Гога. — Ведь и так ясно — они все наложили на себя руки. И слава Богу! Мы не в ответе за то, что этим сумасшедшим стукнуло в голову помереть!

— Никто и не утверждает, что кто-то в ответе, — я преданно улыбнулся Гоге. Хотя был плохим дипломатом. И любой, имеющий хоть каплю мозгов, увидел бы на моем лице, что меня так и подмывало стукнуть Гогу по голове. И очень больно. Но я с той же идиотской улыбкой продолжал. — Нам эти записи дороги как память.

Пожалуй на счет памяти я перебрал. Гога искоса и с большим недоверием на меня поглядел.

— Заливай мне тут про память! Память о ком, если не секрет? Или ты был тайно влюблен в библиотекаршу, а твой дружок в ее мужа. Рассказывай!

— Что ты, дружище! — замахал я руками. — Ладно уж, честно откроюсь. Мой верный друг, — я кивнул на Вано, — давно уже пишет диссертацию по уголовному праву. И, конечно, записи адвоката нам бы очень пригодились. Уверяю, что Вано сделает все необходимые ссылки на покойного. Здесь не будет никакого обмана. И даю честное слово, что через денек мы тебе это вернем в целостности и сохранности.

— Зачем мне нужен этот бред! Конечно, я посещал лекции адвоката. Но скажу вам по секрету, ни одного слова из них не понял… Хотя, ладно, верните. Как знать, может, сгодятся для нашего краеведческого музея. А вдруг этот адвокат и впрямь окажется гением?

Мы убедили Гогу, что непременно окажется. И в присутствии шефа милиции изъяли из письменного стола все бумаги. После чего мирно разошлись в разные стороны. Заверив Гогу, что для дачи свидетельских показаний мы непременно явимся, как только он пожелает. Тот в свою очередь обещал пожелать совсем скоро. В отличии от Гоги с этим делом мы не спешили.

Когда он скрылся за поворотом, мы тут же решили изменить маршрут и заглянуть к Угрюмому.

— Ты тоже подумал о Ступакове? — спросил я Вано. — Ну, когда Гога так выразительно процитировал слова Ларисы Андреевны.

Вано утвердительно кивнул, прибавляя шаг.

— Именно. Мы, естественно, не придали этому значения, потому что понятия не имели, что она наложит на себя руки.

— Ты кого оправдываешь? Нас?

— Не собираюсь я никого оправдывать! — раздраженно ответил Вано. Он определенно злился. — И тем более нас! Мы полные идиоты! Мы должны были хорошенько подумать после ее звонка. Адвокат наложил на себя руки из-за болезни. Она это скрывала, потому что считала смертным грехом. И только теперь… Только теперь это поняла! Почему? Ей явился призрак, и она решила, что это к смерти. И тут же побежала к Ступакову. И по всей видимости он это подтвердил. Это же и козлу понятно! Но мы в тысячу раз тупее козла!

— Уже поздно об этом, Вано, — попытался я успокоить друга, хотя себя винил не меньше. — В любом случае Ступаков еще на вскрытии. А мы сейчас заглянем к Угрюмому. И поскольку мы стали такое большое значение придавать словам, то, пожалуй, следует вспомнить и другое. Лариса Андреевна по телефону ясно сказала, что про призраков следует расспросить у Белки. И добавила. Что она горазда на подобный маскарад. Вот мы и должны выяснить, что все это может значить. Мне не очень-то нравится, что эту ночь Белка провела здесь, в доме покойного поэта. Это так рядом с домом библиотекарши…

— Но далековато от гостиницы. Хотя, конечно, первым делом он могла направиться в гостиницу. Там напугала тебя, а потом побежала сюда…

Как мне хотелось убедить и себя, и Вано, что мы не на верном пути!..

Вскоре мы подошли к дому, где временно поселился Угрюмый. Дому, в котором когда-то жил поэт, смерть которого до сих пор оставалась загадкой. И разгадывать эту загадку никто в этом городе не рискнул. Мы не успели даже позвонить, как дверь сама распахнулась. И на пороге появился отец Белки. Он был крайне взволнован. Казалось, ему было тяжело дышать. И он, как бы в подтверждение тому, расстегнул первую пуговицу рубашки.

— Боже, — выдохнул он. — Я все видел. Ее вынесли из дому… Что случилось? Пожалуйста, не тяните.

— Но вы же не могли видеть, кого вынесли, потому что труп был накрыт простыней.

— Ради Бога! — раздраженно махнул он рукой. — Только не пытайтесь словить меня на слове. Вы же живы-здоровы и стоите передо мной. Значит вас не могли выносить. К тому же местные старушки уже давным-давно пробежали по улице. Голося, что она умерла. Пожалуйста, скажите, что случилось?

Мы с Вано присели на скрипучий диван, и я предложил для начала всем закурить. И только когда все прикурили. И жадно затянулись дымом. Вано мрачно произнес.

— Случилось то, что случилось… Она умерла. Гога уверен на все сто, что это самоубийство. Мы тоже склоняемся к этому. Поскольку она в телефонном разговоре ясно намекнула на это. И только такие олухи, как мы, могли не придать этому значения.

— Самоубийство? — я бы не сказал, что Угрюмый был поражен этому. Но нотки удивления все же проскальзывали в его хрипловатом голосе. — Конечно, она прибежала ко мне… Была страшно взволнованна, ее руки дрожали, голос срывался. Но она… Она очень хотела с вами поговорить. Она утверждала, что это крайне важно. Что у нее что-то пропало…

— Пропало? Что-что у нее пропало?! Постарайтесь вспомнить, ради бога! — я подался вперед, к Угрюмому, словно пытаясь этим стимулировать его память.

— Вроде бы какие-то бумаги… Или письма… Я точно не могу сказать. Но что-то в этом роде. Она все время говорила, говорила. Так запутанно, перескакивая от одного к другому. Она звонила вам. Но не могла дозвониться. Все время было занято.

— Бумаги, — я вновь откинулся на спинку дивана. — Конечно, бумаги. Все-таки она передумала. Все-таки решила унести эту тайну в могилу. Чертова баба!

— Погоди, — перебил меня Вано. — Тебе не кажется странным, что она нам так и не дозвонилась? А ведь у нас не было занято. Только один раз, когда мы с ней же и разговаривали?

Да, это мне не пришло в голову. Мы вернулись в номер после чаепития. И ждали ее звонка. И дождались. Больше звонков не было и телефон потому не был занят.

— К тому же, — продолжал делать выводы мой приятель. — Она сказала Угрюмому, что у нее телефон не работает. Поэтому позвонить она и прибежала к нему. Пообещав, что зайдет еще раз. Но мы совсем недавно убедились, что ее телефон в исправности. Когда сами же вызывали доктора и милицию.

— Может быть, она не хотела звонить со своего номера? — предположил я.

— Да ну! Глупость какая-то! Она что — тайный агент? У которого могут прослушивать телефон. Или она решила довериться первому попавшемуся соседу и при нем сообщить важную информацию?.. Кстати, она не удивилась. Увидев вас здесь? — Вано внимательно посмотрел на Угрюмого. Лицо которого было непроницаемо.

— Во-первых, я не первый попавшийся сосед. Во всяком случае для нее, — с достоинством ответил Угрюмый. — А во-вторых, она не могла удивиться, потому что ключи от этого дома были только у нее. Она и адвокат давно дружили с семьей поэта. И когда тот умер, его семья покинула город. А ключи оставила Ларисе Андреевной, чтобы та следила за домом. И одновременно искала покупателей.

Вот это была новость! Оказывается Лариса Андреевна была еще и подружкой Угрюмого! Только этого не хватало! И сама помогла ему укрыться в доме поэта. И не побежала сообщать об этом Гоге… Но что же их связывало? Этот вопрос я и задал. Вслух.

— И что же вас связывало? Извините за нетактичный вопрос.

— Вопрос про чувства всегда нетактичен, — ответил Угрюмый. Он поднялся с дивана. И направился к кривому буфетику. Он шел сгорбившись, втянув голову в плечи. Я вполне мог предположить, что в его глазах накопились слезы. Похоже, не один Ступаков оплакивал смерть этой женщины. Такой невзрачной и такой не запоминающийся на вид. Такой похожей на этот невзрачный и такой с виду спокойный городок. В котором, как оказывается, бушевали недюжинные тайные страсти.

Угрюмый вытащил из буфетика какую-то запыленную бутылку. И, не поворачиваясь к нам, спросил, не желаем ли мы выпить. Мы дружно ответили, что не желаем. Как ни странно, но нас давно уже не тянуло на выпивку. Несмотря на крайне нервную обстановку. В какой-то степени этот городок действовал на нас отрезвляюще. Впрочем, естественно, мертвое царство не располагало к выпивке. К выпивке располагала жизнь.

Угрюмый не обиделся. Может быть, даже наоборот. Поскольку в Жемчужном с выпивкой было туговато и делиться он не хотел. Угрюмый налил себе стопку и залпом ее осушил. И только тогда повернулся к нам лицом. Его глаза блестели. То ли от горя. То ли от выпитой настойки.

— От поэта осталось. У него тут в погребе батарея бутылок. Он их прятал от любопытных глаз. Так что, если что…

— Мы это учтем, спасибо, — поблагодарил я. — И все же… Что вас связывало с Ларисой Андреевной.

— А что, по-вашему, может связывать мужчину и женщину? Вы это и так прекрасно знаете. Любовь… Хотя это, наверное, громко сказано. Потому что любовь была только с ее стороны. Хотя разве невзаимное чувство нельзя назвать любовью. Пожалуй, любовью можно назвать любое чувство. Нам так и не дано узнать, где настоящая любовь, а где фальшь. Эти состояния так незаметно переходят одно в другое, что в конце концов отличить их становится невозможно. Лариса Андреевна полюбила меня из жалости. Хотя это смешно. И, возможно, жалость она и называла любовью. Но это не важно… В моей жизни была только одна женщины, вы это знаете. И я ни на кого не мог ее променять… И вышла довольно комичная ситуация. Если не сказать более грубо — комичная любовь.

Угрюмый вновь себе налил стопку и так же залпом выпил. И вытер губы рукавом клетчатой рубашки.

— Она думала, что меня здесь все ненавидят, презирают и после смерти жены я нуждаюсь в любви. Я же ответил ей любовью только потому, что уже жалел ее. Она так ко мне привязалась. Так поверила что ее жалость — это и есть любовь. И я тоже ее полюбил. Из-за жалости… Ее муж, этот адвокатишко, тоже ее жалел, а любил Веру. А ей не надо было такой жалости от собственного мужа. И она поверила в мою любовь. Хотя это было одно и тоже. Вот и получилась такая комическая любовь. Которой вполне могло и не быть… Впрочем. Любой любви могло и не быть… Потому что любая любовь — всего лишь наша мечта, выдумка. Мы любим за что-то и нас любят за что-то. Мы любим яблоко за его сочность. Клубнику за ее сладость. Апельсин за его кисловатый привкус. Так и в любви. Мы мечтаем о ней. А когда она приходит. Мы быстро от нее устаем. Это — как вдоволь наесться одними апельсинами. Мы уже не можем на них смотреть. Но нам нравиться клубника. Потому что мы ей еще не пресытились. Когда иная мечта тоже сбывается — и клубника надоедает. Самая настоящая любовь — это несбывшаяся мечта. Сбывшаяся — это уже не любовь. А самая красивая мечта — это несбывшаяся любовь…

Мы и не заметили, как быстро опьянел Угрюмый. Пожалуй, он этого не заметил тоже. И это неудивительно. Учитывая, что стопка была стограммовая. А в бутылке, наверняка, был самогон. Который бедный поэт гнал по ночам, в перерывах сочиняя стихи.

Но Вано с удивлением вытаращился на Угрюмого. Он мало что понял из его красивого монолога о комичной любви. Но в любом случае это ему понравилось. И мне показалось, что он даже захотел зааплодировать. Но я вовремя схватил его за руку.

Ко всему прочему нам не нужен был пьяный Угрюмый. Поэтому я попытался вежливо отобрать у него бутылку. Но он прижал ее к груди и не захотел отдавать. Убеждая нас, что он крепкий парень. Я его понимал. Жалел ли он библиотекаршу, любил ли ее, или еще что — неважно. Смерть в любом случае потрясла его. И я вдруг вспомнил, что впервые встретился с ними в автобусе, несущем нас в Жемчужное. Они действительно ехали, сидя на разных сидениях, на противоположных рядах. Но я сейчас уже догадывался, почему они одновременно оказались в райцентре. И у меня ненароком мелькнула мысль. А не догадывался ли об этом и Модест Демьянович, который тоже тогда ехал с нами? И не случайно ли он оказался там? Но пока ответы на эти вопросы не представляли большой важности. И сейчас ничего не оставалось, как призвать на помощь Вано и с помощью силы конфисковать бутылку у Угрюмого.

— Ладно, парень, — успокоил его Вано. — Когда мы уйдем, а это, поверь, произойдет совсем скоро, ты запросто сможешь напиться. К тому же это даже логично. Если тебя вдруг обнаружит здесь Гога, то всегда можно сказать, что ты еще отходишь от тюряги. И тебе нужно расслабиться, а при дочери это делать негоже. Но теперь потерпи. И ответь еще на пару вопросов.

Угрюмый наконец смирился с создавшимся положением. И покорно уселся на диван, обхватив двумя руками голову. Мы на этот раз не стали терять время на вопросы о Ларисе Андреевне, чтобы вновь не вызвать очередной монолог о любви. И сразу спросили о Белке. Но в этом он нам ничем не помог. Вернее ничем помочь не захотел. Он отвечал односложно и вяло. И мы так ничего и не выудили.

Он утверждал, что эту ночь Белка провела в этом доме и никуда не отлучалась. Когда же мы намекнули о маскараде, который по словам Ларисы Андреевны горазда устраивать его дочка. Угрюмый категорично заявил, что подобное Лариса Андреевна сказать не могла, тем более о его дочери. Это при всех она делала вид, что с пренебрежением относится к Белке. Но на самом деле очень ее любила и ни под каким предлогом не смогла бы ее подставить. Мы уже не стали с пеной у рта доказывать, что при создавшемся положении, в каком очутилась библиотекарша, при всем ее отчаянии, она вполне могла наболтать что угодно. Но Угрюмый прочел наши мысли. И решительно заявил.

— Вы, конечно, можете списать все это на шок. Но, уверяю, вы в чем-то ошиблись. Такое Лариса Андреевна не могла заявить. И, если хотите знать мое мнение, я не верю, что она покончила с собой. Во всяком случае, не переговорив с вами. Она горела желанием наказать убийцу.

— Какого убийцу?! — мы с Вано подскочили на месте.

— Обыкновенного убийцу, какого же еще, — чуть заплетающимся языком пробурчал Угрюмый. — Разумеется, убийцу ее мужа.

— Но этого не может быть! — воскликнул я. — Она категорично заявила, что сама убедилась — адвокат покончил собой!

Угрюмый не выдержал и расхохотался. Во весь голос. И смех его был немного пугающий.

— Я, честно говоря, думал, что вы умнее.

— Мы действительно умнее. И безусловно слепо не верим, что адвокат покончил собой. Но и эту версию отвергать не имеем права. Адвокат, судя по его последним лекциям, был одержим идеей убийства. Но безусловно не обычного убийства. Его теория заключалась в выборе. Кого признают виновным, гения, который действительно преступник. Или вас, потерянного человека, на кого падет подозрение. Он не любил вас обоих. Но понимал, что вас в любом случае трудно будет вызвать на преступление. Вот он и мог задумать этот чудовищный спектакль. В финале которого неизбежна должна быть смерть. И поскольку ему жить и так оставалось немного. Он и принес себя в жертву этому мщению.

Угрюмый шумно вздохнул, продолжая неприятно улыбаться.

— Возможно, если он был сумасшедшим… И возможно, в это могла поверить Лариса. Но только не сегодня. Если она раньше в это и верила, то сегодня, когда она прибежала сюда позвонить, она была уверена совершенно в ином. Она четко заявила, что ее мужа убили. И она хочет помочь вам найти убийцу. И не простит этого преступника. Как вы думаете, могла ли она после этого спокойно вернуться домой и наложить на себя руки. Зная, что преступник гуляет на свободе.

Конечно, это выглядело нелогично. Если она вычислила убийцу. Ей действительно не имело смысла спешить кончать с собой, даже если этого она страстно желала. Это она могла сделать в любой момент. Но учитывая, что она была в невменяемом состоянии, побывав у Ступакова и узнав о себе нечто страшное, она могла в итоге махнуть на все рукой.

— Скажите, в котором часу к вам прибежала Лариса Андреевна? — поинтересовался Вано.

— Без четверти два, — не раздумывая ответил Угрюмый.

— Откуда такая уверенность?

Угрюмый кивнул на огромные старинные часы, мерно отстукивающие минуты. Да, их трудно было не замечать. Тем более, что они каждую минуту притягивали ваш взгляд. Заставляя любоваться сваей красотой и монументальностью. И, наверное, напоминая, что с 1792 года, когда был запущен их механизм, нравы людей практически не изменились.

Огромные, из красного дерева и мрамора, эти напольные часы представляли из себя этакую старинную башню. На деревянном постаменте в виде комода с пластинками белого мрамора был установлен двухъярусный корпус часов. Облицованный зеркалами и завершенный парящим орлом из золоченной бронзы. Внутри корпуса был помещен орган, а в верхней части — циферблат с обозначением дней недели. На циферблате стояла подпись немецкого мастера: «G. G. Strasser Heneger & C».

— Ответьте, сколько раз вы на них взглянули за последнее время? — продолжал Угрюмый. — Вот именно! Вы постоянно смотрите на эту громадину, поскольку она больше всего привлекает внимание в этом полупустом доме. К тому же возле них — телефон. И я был рядом, когда звонила Лариса. И конечно, не мог не смотреть на часы. Она прибежала без четверти два и ушла ровно в два. Пятнадцать минут она боролась с этим идиотским аппаратом. Но безуспешно.

Мы с Вано стали рассуждать вслух. К сожалению, в нашем номере не было подобной громадины, которая бы привлекала к себе такое пристальное внимание. Но мы оба отлично помнили, как закончив чаепитие, посмотрели на часы. Ожидая звонка библиотекарши. Было без пяти два. Время, когда не могла нам дозвониться Лариса Андреевна. Мы еще перекинулись пару слов с четой Кис-Кис и только потом поднялись наверх. На это ушло минут пять. Наверняка, когда мы вошли в номер, она уже ушла от Угрюмого. Мы поболтали минут десять-пятнадцать. Время, за которое она могла не только спокойно вернуться домой. Но и обдумать сложившуюся ситуацию. Слегка успокоилась. Привела мысли в порядок. И махнула на все рукой. Четко зная одно — она была больна. Остальное уже не имело смысла. И вот тогда, обнаружив, что телефон уже исправен. Она и позвонила нам. Но сказала совершенно другое, чем то, что собиралась пятнадцатью минутами ранее. Когда, после визита к Ступакову, была в состоянии огромного возбуждения.

Что ж. Похоже, все сходится. И похожее, все логично. Дурацкое стечение обстоятельств — и нам вновь следует начинать с нуля. Вполне возможно, в то время, когда она звонила нам от Угрюмого, были какие-то неполадки с телефонной линией. Например, какая-нибедь перегрузка. А когда мы вернулись в номер, все стало на свои места.

Хотя такие штучки мне не нравились. Однако придумать что-то иное, более правдоподобное, я пока не мог. В любом случае — можно уточнить на телефонной станции: что было с линиями связи и не отключались ли в это время наши телефоны. Возможно, к нашему несчастью и несчастью библиотекарши, телефонная линия и в самом деле была неисправна.

Но теперь первым делом нужно было встретиться со Ступаковым. У нас была версия, пока не подтвержденная. Хотя вполне вероятная. И нам нужно было ее уточнить. Чтобы наверняка знать от какой печки плясать.

Мы уже собрались было уходить, чтобы оставить Угрюмого в более приятном для него обществе — наедине с бутылкой. Но на сей раз он сам нас остановил. Не спеша вышел из комнаты и тот час вернулся, держа в руках какую-то изрядно потрепанную школьную тетрадь. Он протянул ее нам и пробурчал.

— Взгляните на досуге, может быть, вас это заинтересует. Хотя по мне — это полная чушь. Бред тайного алкоголика.

Мы вопросительно взглянули на Угрюмого. Но он так же неторопливо продолжал.

— Случайно нашел здесь. Это дневник поэта. Но, учитывая, что он частенько спускался в погреб за очередной бутылкой, вполне возможно, что его фантазия не просто играла, а изрядно переигрывала. А теперь извините, ребятки. Мне нужно побыть одному.

И он, резко повернувшись к нам спиной, целеустремленно направился к буфету. Где его ждало утешение. Которое хотя бы на ночь поможет ему забыть о смерти близкой ему женщины.

Неожиданно раздались громкие удары напольных часов. Мы машинально отметили время. Ровно пять часов. Что ж, похоже, даже часы сделали нам довольно ясный намек, что в этом доме нам больше делать нечего. И пора навестить доктора Ступакова. Наверняка уже получившего первоначальные результаты вскрытия. И мы тихо удалились под оглушительный бой, равномерно отсчитывающий наши шаги.

Ступакова к счастью мы застали дома. Его состояние, правда, мало чем отличалось от состояния Угрюмого. Единственное отличие было в том, что доктор сидел за круглым столом, уткнув лицо в ладони. И никаким образом не прореагировал на наше появление. Похоже, не только у Угрюмого была тайна. Ступаков также не мог так сильно переживать смерть посторонней женщины. Чувствовалось, что Лариса Андреевна не была ему посторонней.

Мы уже собирались либо кашлянуть, либо потопать ногами, чтобы как-то намекнуть о своем существовании. Но не успели, потому что неожиданно запипикало радио. И спокойный голос диктора объявил время: «Семнадцать часов. Ноль-ноль минут.»

Мы с Вано недоуменно переглянулись. И машинально посмотрели на свои часы. Что ж. Все совпадало. Наши часы тоже показывали ровно пять. От дома Угрюмого до Ступакова минут пятнадцать — не больше. Похоже, древние часы поэта дали сбой.

Елки-палки! Это ведь означило только одно!.. Это означало, что вся ситуация приобретала уже совсем иное значение. И об этом следовало хорошенько подумать. Но так как мы находились у доктора. И он наконец удостоил нас своим вниманием, с удивлением разглядывая нас. Свои предположения и вычисления мы решили оставить на потом.

— Что вам нужно? — резко спросил Ступаков. Не скажу, чтобы он был приветлив и встретил нас с распростертыми объятиями. Его лицо было мокрым от слез. И, похоже, он не хотел, чтобы мы это видели.

— Нам нужна малость. Всего лишь узнать результаты вскрытия.

Ступаков вновь повернулся к нам спиной. И глухо ответил.

— Как и предполагалось. Она покончила собой, приняв большую дозу успокоительного. Смерь наступила между 14.20 и 14.40. У вас все?

— Не все! — резко ответил Вано. — И не пытайтесь нас выставить отсюда. Мы знаем гораздо больше. Но хотелось бы это услышать от вас.

Вано первым обогнул стол с другой стороны и демонстративно уселся напротив Ступакова. Я последовал его примеру. И сел рядом.

— Мы знаем, что вы питали самые добрые чувства к покойной. Но нас сейчас интересует не это, — начал Вано.

Ступаков протер очки носовым платком. Нацепив их на нос. Он залпом выпил стакан холодной воды. Он пытался успокоиться. Но сцепленные изо всей силы руки говорили о том, что ему это удавалось с трудом.

— Зачем к вам приходила Лариса Андреевна перед смертью? — хотя мы этого не знали наверняка, но Вано задал этот вопрос таким уверенным тоном, что Ступаков растерялся.

— Зачем? — он машинально снял очки. Часто заморгал близоруким глазками. Потом вновь их надел. — Какое это имеет отношение к делу? Ну, приходила — и приходила…