Тайное венчание Картленд Барбара

Сердце Верниты сжалось от странной боли.

С завтрашнего дня, думала девушка, она станет одной из служащих принцессы Боргезе, и граф будет обращать на неё внимание лишь для того, чтобы отдать приказание. Никогда больше не смогут они так по-дружески ужинать вместе!

— Забудьте о завтрашнем дне, — произнёс граф, как будто снова угадал её мысли, — и наслаждайтесь днём сегодняшним. Расскажите мне о себе. Что вы любите, чем увлекаетесь?

Стараясь попасть в тон его лёгкому, беззаботному голосу, Вернита ответила:

— Я люблю читать, когда есть книги, и ездить верхом, когда есть лошади.

— Я так и думал, — ответил граф. — А ещё?

Вернита сделала неопределённый жест.

— Я немного играю на пианино — хотя, боюсь, уже разучилась. Многие мои сверстницы рисуют акварелью, но, к сожалению, у меня нет способностей к рисованию.

Едва эти слова слетели с её уст, Вернита поняла, то сделала ошибку.

В Англии рисование акварелью было модно, но Вернита понятия не имела, увлекаются ли этим французские девушки.

— Мне очень понравились ваши лошади, — поспешно добавила она.

— Увы, они не мои, — ответил граф. — Их одолжил мне мой друг виконт де Клермон. Я остановился него в доме на Елисейских Полях.

— Я знаю этот особняк! — воскликнула Вернита. — Великолепное здание!

— Мой друг виконт тоже им восхищается, — ответил граф. — Как вы, без сомнения, знаете, виконт принадлежит к древнему и знатному роду, восходящему ко временам Карла Великого.

Вернита ничего подобного не знала — история знатных французских фамилий была для неё тёмным лесом. Поэтому она почла за лучшее сменить тему.

— Я слышала, что Швеция — очень красивая страна.

— Я и сам так думаю, но моё мнение пристрастно, — ответил граф. — Хотел бы я показать вам своих лошадей! Скажу не хвастаясь, некоторым из них нет равных во всей Европе.

— У меня была лошадь, — начала Вернита, — которую я любила больше всего на свете, не считая папу маму! Я научила её прибегать на свист. Она не любила чужих, но меня признала с первого взгляда.

— Как её звали? — спросил граф.

— Драгонфлай — «стрекоза», — ответила Вернита, не подумав.

И тут же застыла в ужасе. Господи, что она наделала!

Увлечённая беседой, Вернита словно наяву увидела перед собой свою гнедую Стрекозку и, забывшись, назвала её английским именем.

— Почему у вашей лошади английская кличка? — спросил граф.

— Она родом из Англии, — поспешно ответила Вернита. — Папа купил её сразу после объявления перемирия.

Она ещё не кончила говорить, когда сообразила, что это объяснение никуда не годится. Перемирие продолжалось всего год: она просто не успела бы научиться ездить верхом, выучить лошадь, переехать в Париж… Оставалось надеяться, что граф не заметил этой несообразности.

По счастью, как раз в этот момент внимание графа отвлёк официант с бутылкой вина в ведёрке со льдом.

Граф попробовал вино, кивнул, и официант наполнил бокал Верниты.

Девушка с сомнением покосилась на бокал.

— Я так давно не пила вина, — проговорила она, — может быть, мне не стоит…

— Не пейте на пустой желудок, — посоветовал граф, — и не беспокойтесь: я прослежу, чтобы вы не пили слишком много.

В голосе его Верните почудилась ирония. Не осмеливаясь поднять на него глаза, она взяла кусок хлеба и начала намазывать его маслом.

Вернита была голодна, и кусок свежего хлеба с маслом показался ей райским кушаньем.

Вдруг, к её удивлению, граф протянул руку и отставил её тарелку в сторону.

— Не перебивайте себе аппетит, пока не увидите, что я заказал, — произнёс он, — Здесь прекрасная кухня: это одно из немногих в Париже мест, рассчитанных на настоящего гурмана. А мы с вами сегодня будем гурманами.

Вернита улыбнулась.

— Мне трудно удержаться, очень хочется есть.

— Знаю, — ответил граф, — но потерпите ещё немного. Вы так долго недоедали, что сейчас не сможете много съесть. А я хочу, чтобы вы насладились фирменным блюдом.

— Откуда вы знаете, что бывает при недоедании? — с удивлением спросила Вернита.

— Мне самому случалось голодать.

— Вам? Когда? — с недоверием воскликнула девушка.

— Когда я путешествовал, — коротко ответил граф.

Вернита почувствовала, что он не хочет рассказывать ей подробностей.

Наконец появилось и обещанное фирменное блюдо. Оно было великолепно, но Вернита, как и предсказывал граф, смогла съесть меньше половины порции.

— Вы разочаруете хозяина — он ведь по совместительству и главный повар! — заметил граф. Но Вернита, как ни старалась, не могла проглотить больше ни кусочка.

Месяцы недоедания сделали своё дело, и графу пришлось заканчивать обед в одиночестве. Когда официант принёс кофе, граф сказал:

— А теперь, мадемуазель Вернита, давайте поговорим о вас.

Вернита подняла глаза, удивившись, что он назвал её по имени, но промолчала.

— Меня очень беспокоит ваше будущее, — заговорил граф. — Но всё, что я могу — попросить вас быть осторожной, очень осторожной, и ни в коем случае не становиться по отношению к другим людям в положение, из которого вы потом не сможете выйти с достоинством.

— Я… боюсь, я не очень понимаю, о чём вы говорите, месье, — ответила Вернита.

— Сколько вам лет?

— Девятнадцать. Через два месяца исполнится двадцать.

— Как давно умер ваш отец?

— Два года назад.

— И с тех пор вы жили вдвоём с матерью?

— Да.

— Не понимаю, о чём думали друзья вашего отца!

Вернита поспешно отвела глаза.

— Мама… заболела, — поколебавшись, начала она, — и мы были так бедны, что не могли поддерживать знакомств.

— Понимаю, — заметил граф, — но все же не возьму в толк, почему ни один из старых друзей не захотел помочь двум милым женщинам, попавшим в беду.

— Мы… мы были слишком горды, чтобы просить о помощи, — пробормотала Вернита, отчаянно подыскивая какое-нибудь подходящее объяснение.

— Мне кажется, — заговорил граф, — истинные друзья остаются друзьями при любых обстоятельствах и, конечно, всегда готовы помочь в трудную минуту.

С этим Вернита была совершенно согласна.

— Так должно быть, — ответила она неожиданно для самой себя, — но люди слабы и не всегда поступают так, как нужно.

— Вы узнали об этом на своём опыте?

— Нет, ко мне люди были добры… как вы, — ответила Вернита.

Она произнесла это, не подумав, и покраснела.

— Благодарю вас, — негромко ответил граф. — Я хочу помочь вам, мадемуазель Вернита, очень хочу — но не знаю, как это сделать. — Он тяжело вздохнул и продолжал: — Я — перелётная птица, могу уехать в любой момент. Не знаю, правильно ли я сделал, когда привёл вас в особняк Шаро…

— Это лучше, чем остаться совсем одной…

— Так думал и я, пока не увидел вас сегодня утром.

— Я что-то сделала не так? — испугалась Вернита.

— Нет, нет, — успокоил её граф. — Понимаете, мне ещё вчера показалось, что вы не похожи на обычную швею. У меня на глазах вы упали в голодный обморок: мне стало жаль вас, и я довёз вас до дома. Но сегодня утром…

Немного помолчав, Аксель продолжал:

— Увидев вас в этом сиреневом платье, я понял, что не ошибся в своих предположениях. Вы — настоящая леди и рождены для иной жизни, чем та, которую ведёте сейчас.

— Знатное происхождение, к сожалению, не гарантирует от бедности, — улыбнулась Вернита. — Думаю, за родословное древо предков мне не дадут ни единого су.

— Вам повезло, что вы хорошо шьёте.

— А мама умела вышивать и ткать гобелены. Этим мы и зарабатывали себе на жизнь.

В голосе Верниты звучала глубокая печаль — она думала о том, что все эти умения не спасли маму от голодной смерти.

— Я очень беспокоюсь, — произнёс граф.

— О чем?

— О вас. Что с вами будет? Вы когда-нибудь задумывались о своём будущем?

Вернита едва не ответила, что с окончанием войны она надеется вернуться к прежней жизни, но вовремя прикусила язык. Вместо этого она сказала:

— Возможно, принцесса сочтёт меня незаменимой, и я буду путешествовать вместе с ней.

— Почему вы об этом говорите? — спросил граф.

— Я слышала, что она недавно вернулась из Рима, — ответила Вернита, — и, мне кажется, она рано или поздно вернётся туда: ведь её муж оттуда родом, и там у него поместья.

— Да, пожалуй, — ответил граф, — но что толку с того, что вместо французов вы будете окружены итальянцами? Они тоже падки на женскую красоту: быстро влюбляются и легко остывают.

Вдруг, к удивлению Верниты, граф стукнул кулаком по столу с такой силой, что едва не расплескал кофе.

— Mon Dieu! — выругался он. — Вы прекрасно понимаете, о чём я! Где и как вы в нынешней вашей жизни найдёте себе достойного мужа?

— Мужа? — в удивлении переспросила Вернита.

— Да, ведь к этому стремятся все девушки. У вас нет никого, кто мог бы позаботиться о вашем браке, значит, придётся думать об этом самой.

— Я не могу… не могу об этом думать, — тихо ответила Вернита.

— Но вы, как и любой человек, нуждаетесь в любви, а та любовь, которую неминуемо предложат вам в особняке Шаро, редко заканчивается свадьбой.

Вернита, поражённая и смущённая его откровенностью, не знала, что ответить. Наконец, отвернувшись, она проговорила:

— Вы имеете в виду…

— Да, именно это я и имею в виду! — резко прервал её граф. — Вы необыкновенно хороши собой, а дворец принцессы Полины всегда полон мужчин — мужчин, которые приходят туда полюбоваться на принцессу, но, если они не слепы и не глупы, непременно обратят внимание на вас.

Помолчав, он продолжал:

— А слуги в самом доме? Казначей, главный конюх, множество других — все они неминуемо будут преследовать вас своим вниманием, и я не знаю, можете ли вы сопротивляться им, даже если захотите.

— Вы меня пугаете, месье!

— Я и хочу вас напугать, — ответил граф. — Я хочу, чтобы вы поняли, что вас ждёт, и подготовились к этому! Mon Dieu! Если бы я мог увезти вас отсюда!

После долгого молчания Вернита ответила:

— Я понимаю, что вы хотите сказать, и благодарна вам за вашу заботу. Но вы, кажется, забываете, что я знаю, что хорошо и что дурно, и никогда не делаю ничего такого, что не одобрили бы мои отец и мать.

Граф улыбнулся: открытая, добрая улыбка прогнала с его лица прежнюю мрачность.

— Вы думаете, я этого не знаю? — спросил он. — Ваши красота и невинность, Вернита, освещают вас каким-то особым светом. К несчастью, именно этот свет влечёт к женщинам мужчин, давно забывших значение слова «целомудрие».

Вернита задумалась… и вдруг у неё против воли вырвались слова — тихий, почти безнадёжный всплеск отчаяния:

— Ах, если бы вы взяли меня с собой!

Лишь произнеся эти слова, девушка поняла, как дерзко и даже непристойно они звучат.

Но Вернита не имела в виду ничего дурного. Она просто подумала, что из Швеции ей легче будет добраться до Англии, где ждёт её родной старый дом.

Граф недоверчиво взглянул на неё, затем заговорил, и голос его был напряжённым и полным горечи:

— Вы думаете, я не хочу этого? Если бы я только мог… Но это невозможно! Я не могу объяснить вам, в чём дело, но поверьте: я не имею права брать на себя ответственность за вас.

Вернита была поражена не столько его словами, сколько тоном, не оставлявшим сомнений в его искренности.

Она смотрела на него расширенными глазами, не в силах отвести взгляд от искажённого болью красивого мужественного лица.

Казалось, целую вечность они не могли оторвать глаз друг от друга. Наконец граф произнёс:

— Этот разговор не стоит продолжать, мадемуазель! Пойдёмте, я отвезу вас домой.

Он подозвал официанта и попросил принести счёт. Вернита сидела, не шевелясь, уставившись в пространство. Ей казалось, что мир перевернулся вверх дном. Что теперь говорить? Что делать? В душе её царило смятение.

Она знала только, что сердце её бьётся как сумасшедшее, все вокруг расплывается в каком-то тумане, а граф почему-то вдруг стал от неё страшно далёк.

Вернита хотела прильнуть к нему, взять за руку, умолять, чтобы он не оставлял её одну. Никогда ещё целую жизнь её не обуревало такое до боли сильное желание!

Граф уплатил по счёту, и мадам с поклоном проводила гостей на улицу, где их ждал экипаж.

Они сели: Вернита заметила, что граф отодвинулся от неё как можно дальше.

Экипаж тронулся с места. Взглянув на графа, Вернита заметила, что губы его изогнуты в горькой, циничной улыбке.

Он упрямо смотрел прямо перед собой, и Вернита с тоской подумала, что не только огорчила, но и осердила его.

Тихим, едва слышным голосом она заговорила:

— Если я вас расстроила… пожалуйста, простите, я совсем этого не хотела… Это был чудесный вечер, мне было так хорошо с вами, пока… пока я вас не осердила.

— На вас я не сержусь, — ответил граф.

И вдруг он порывисто повернулся к ней и сжал в объятиях.

Без слов, без всяких объяснений Аксель притянул Верниту к себе и впился губами в её губы.

Девушка была так потрясена, что не сразу поняла, что происходит.

Ей стало трудно дышать: она ощущала движение настойчивых, ищущих губ графа; и вдруг по всему её телу разлилась волна обжигающего тепла.

Первый раз в жизни Вернита целовалась с мужчиной, и это оказалось совсем не так, как она себе представляла.

Гораздо, гораздо лучше!

Ей казалось, что граф поднял её в небеса и она плывёт по облакам на невидимых крыльях.

Все её тело содрогалось в вихре неведомых прежде чувств, отвечая на его жаркий поцелуй.

Граф крепче сжал её в объятиях.

Вернита чуть приоткрыла губы, и поцелуй графа стал более требовательным и страстным. Тела влюблённых, казалось, объединял единый ритм музыки, звучащей в их сердцах.

Когда наконец граф оторвался от её губ, Вернита задрожала — не от страха, а от никогда прежде не испытанного желания.

— Что ты делаешь со мной, Вернита? — тихо спросил он. — Любовь моя, я пытался бороться с собой, но ты слишком прекрасна… я не мог удержаться…

В его голосе звучало глубокое чувство, заставившее её сердце учащённо забиться.

Вернита хотела спрятать лицо у него на плече, но граф поднял её голову за подбородок и заставил посмотреть себе в глаза.

— Я не спал всю ночь, — заговорил он снова, — и убеждал себя, что должен оставить тебя в покое. Но не смог!

— Почему? — прошептала Вернита.

— Потому что я жажду тебя, — ответил он. — Потому что ты влечёшь меня, как ни одна другая женщина на свете. Потому что твоё нежное личико и фиалковые глаза взяли меня в плен!

И он снова прильнул к её губам — прильнул со всей страстью, пылающей в его сердце.

Он целовал девушку с восторгом отчаяния, словно понимал, что теряет её навеки, и хотел удержать поцелуем.

Верните казалось, что тело её охвачено пламенем: всю её от макушки до пят опалили огненные языки страсти.

Девушке казалось, что всё это сон: такого волшебного наслаждения не бывает в жизни.

Однако горячие губы графа, его сильные руки, мускулистое тело, биение его сердца — все было слишком реально.

Аксель с силой, почти грубо прижал её к себе — и неожиданно отпустил. Руки его бессильно упали на колени.

— Я негодяй! — прошептал он. — Этого не должно было случиться! Я стыжусь себя, но, любимая, ты сводишь меня с ума!

— Почему ты… за что ты ругаешь себя? — прошептала Вернита.

— Я должен думать о тебе, — с отчаянием ответил граф.

— Я люблю тебя!

Вернита пыталась удержать эти слова — однако они вырвались из уст вместе с дыханием.

Теперь она знала, что за огонь наполняет её сердце. Это любовь!

Живая, прекрасная, чистая любовь, спустившаяся в её душу прямо с небес!

Граф протянул руки и снова нежно привлёк её к себе.

— Ты не должна меня любить, — произнёс он. — Забудь обо мне! Меня скоро здесь не будет. Я могу покиинуть Париж в любой момент.

— Пожалуйста, пожалуйста, не уезжай! Я этого не переживу! — вскрикнула Вернита. — Я люблю тебя… люблю так, как никогда и не надеялась любить! Я даже не подозревала, что любовь такая…

— Какая? — спросил граф.

— Сияющая… удивительная… я никогда не думала, что любовь может так сближать двух людей…

Глаза Верниты сияли восторгом, тихий голос её стал глубоким и звучным, заполняя весь экипаж. Граф вновь привлёк девушку к себе и зарылся лицом в её волосы.

— Милая, драгоценная моя! — шептал он. — Этого не должно было случиться!

— Но это случилось! — воскликнула Вернита. — В первый же миг, как только я тебя увидела, мне подумалось, что ты совсем не похож на других. А потом… ты был так добр ко мне… добр именно в ту минуту, когда мне было так трудно и так одиноко…

— Быть может, мы предназначены друг другу судьбой, — ответил граф, — и где-нибудь в нашей карме записано, что мы должны встретиться и узнать друг друга с первого взгляда. Но только не сегодня, не сейчас!

— Но почему? — спросила Вернита. — Я не понимаю!

— Я не могу тебе объяснить, — ответил граф. — Дорогая, не заставляй меня говорить больше, чем я могу сказать. Все, что я знаю, — мне нельзя было смотреть на тебя, нельзя было говорить с тобой! Но тогда я не мог предугадать… А теперь я должен уехать, и мы оба — забыть друг о друге.

— Как я могу забыть тебя? — воскликнула Вернита.

При одной мысли о разлуке она испытала ужас и крепче прижалась к нему, вцепившись в лацкан сюртука.

— Не покидай меня! Пожалуйста, не покидай меня! — умоляла она. — Меня покинули родители, почему теперь я должна терять тебя? Это несправедливо… Пусть даже ты говоришь, что мы должны расстаться, я знаю, что нас соединил сам Бог на небесах!

Всхлипнув, она продолжала:

— Я была так одинока… так несчастна… но теперь у меня появилась надежда! Ты как будто вывел меня из ада и тьмы и вознёс на небеса. Я люблю тебя! Люблю всем сердцем, и ничто никогда не изменит моей любви!

— Любимая моя, бесценная! — прошептал граф. — Я не стою твоей любви! Я никак не ожидал встретить такое светлое чувство, и где же — в Париже!

— Но это случилось с нами, — настаивала Вернита, — и, хорошо это или плохо, мы уже ничего не можем сделать.

Граф снова сжал её в объятиях и покрыл поцелуями чистый девичий лоб с такой нежностью, что на глаза Верниты навернулись слезы.

— Пожалуйста, не уходи! — просила она. — Если ты уйдёшь, мне останется только желать смерти! Зачем мне жить, если тебя нет рядом?

— Не говори так! — резко сказал граф.

— Но это правда! — настаивала Вернита. — Раньше мне казалось, что любовь — это что-то тихое, мягкое, романтическое, вроде лунного света или аромата роз. Но моя любовь к тебе совсем иная. Она так сильна, что я не могу подобрать слов… Это боль, разрывающая меня изнутри, и в то же время неописуемое наслаждение.

— А как ты думаешь, что чувствую я?

И он снова прильнул к её губам. Весь мир растаял; Вернита не могла думать, не могла чувствовать, она знала только одно: что бы ни случилось, она уже никогда не будет прежней.

Кучер остановил лошадей у дома Верниты, и влюблённые с сожалением вернулись в привычный повседневный мир. Девушка мягко высвободилась из объятий графа.

— Уходи, любовь моя, — прошептал Аксель, — уходи, а то я больше не выдержу!

— А завтра… мы увидимся? — спросила Вернита, и в её голосе граф услышал страх.

— Увидимся, — ответил Аксель. — Я заеду за тобой утром и отвезу в особняк Шаро.

— И ты не уедешь из Парижа, не попрощавшись со мной?

— Клянусь тебе, этого я не сделаю. Ты узнаешь, как только я соберусь уехать — хотя этого я не должен был бы сообщать никому на свете!

— Пожалуйста… останься!

Граф хотел что-то ответить, но тут лакей распахнул дверцу.

Медленно, чувствуя, что навсегда теряет что-то драгоценное и невосполнимое, Вернита вышла из экипажа.

Граф последовал за ней и отворил входную дверь. Она была не заперта — как всегда, когда кто-то из жильцов дома отсутствовал.

Верните казалось, что с той минуты, как она покинула грязную прихожую с неистребимым запахом кухни, прошла целая вечность.

Она остановилась в дверях и протянула руку.

Граф сжал её обеими руками, но не поцеловал, как несколько часов назад. Вместо этого он взглянул Верните в глаза и произнёс тихим голосом, прозвучавшим как беззвучный вопль отчаяния:

— Прощай, любовь моя — единственная моя любовь!

Вернита повернулась и, не оборачиваясь, побрела по лестнице на свой чердак. Она не хотела видеть, как он уходит.

* * *

Наполеон брился.

Большинство мужчин поручают эту операцию парикмахеру или лакею, но император предпочитал бриться сам.

Телохранитель-мамелюк по имени Рустам держал перед Наполеоном зеркало, пока государь намыливал щеки мылом с травяным запахом. Затем он взял бритву, лежавшую в тазике с горячей водой, и начал сбривать щетину осторожными движениями верху вниз.

Свои бритвы с перламутровой рукояткой император покупал в Англии, ибо бирмингемская сталь намного превосходила французскую.

Во время перемирия он купил десяток новых бритв и теперь с удовольствием думал о том, как гладко они бреют.

Перед бритьём император провёл час в ванне — в своё время мадам Бонапарт не пожалела сил, приучая детей к чистоте.

Находясь в ванне, император вымыл руки с миндальным маслом и тщательно протёр мыльной губой лицо, шею и уши.

Потом Наполеон тщательно почистил зубы. Зубы у его были великолепные — ровные и белоснежные от природы, и его личный зубной врач, можно сказать, получал свои шесть тысяч франков в год ни за что.

Как только император закончил бритьё, лакей побрызгал ему на голову одеколоном. Наполеон принялся растирать себе грудь и руки мочалкой, в то время как второй лакей делал то же с его спиной и плечами.