Царство Флоры Степанова Татьяна

Глава 31 АЯКС. СКРЫТОЕ ЗВЕНО

Воронцово поразило Катю до глубины души. «Царство Флоры»… Это и правда было царство. Впечатлением этим Катя не хотела делиться даже с Колосовым.

Город, расположенный совсем близко, за автотрассой, здесь представлялся каким-то фантомом, смурным миражом. О нем, обо всех его улицах, проспектах и бульварах — Большой Никитской, Гоголевском, Кутузовском, Новом Арбате, Тверской и Мытной — здесь забывалось напрочь. Здесь хотелось закрыть глаза и вдохнуть полной грудью удивительный, полузабытый, древний аромат. А потом широко открыть глаза и удивиться, впасть в телячий восторг от красоты и щедрости этого мира.

Охапки свежесрезанных белых лилий на струганом столе…

Темный можжевельник.

Шпалеры вьющихся роз с мерцающими в зелени бутонами.

Жужжание пчел.

Птаха, поющая в зарослях жасмина.

Поля до самого леса, подобные радуге, целые поля цветов — красных, желтых, синих, пурпурных.

А еще вычурные, нездешние очертания за зеркальными, отмытыми стеклами оранжерей — орхидеи, амариллисы, лианы, пальмы и сотни других созданий, названий которых не запомнить никогда…

Все это было так не похоже на привычный, пусть и милый сердцу подмосковный пейзаж — поля, леса, луга и перелески, однообразный, щемящий своим простором и русской тоской. Здесь тоже был простор, но иной — рукотворный, не скучно упорядоченный, а созданный в полном согласии с гармонией и с чем-то еще, чему Катя тоже не знала названия, но что так хотела бы узнать, понять.

Впервые она подумала о Балмашове с ужасом. Как? Как вообще могло случиться, что, имея вот это, создав это с нуля, с голой, запущенной, заросшей сорняками земли, можно творить то, что они пытались расследовать, раскрыть? Как, живя и работая в таком месте, можно убивать? Как вообще возможно проводить какие-то параллели между этим, насквозь пропитанным красотой миром цветов и миром крови, смерти, страданий, боли?

Она сравнивала Балмашова с другими «серийниками». Искала сходство. Метод совершения убийств, выбор жертв — нет, здесь сходства не было. Но одна, самая главная деталь…

Картина… Катя вспомнила дело Удава — Сергея Головкина, пожалуй, самого страшного и самого загадочного «серийника». Вспомнила, как сидела в одном из кабинетов розыска в министерстве, беря интервью у тех, кто когда-то непосредственно занимался этим делом. Розыском пропавших мальчиков, которых находили растерзанными, садистски изуродованными в подмосковных лесах. Сыщики позволили ей заглянуть в оперативный альбом. И она увидела своими глазами фотографии места, где жил и работал Удав — окруженный заливными лугами и березовыми рощами знаменитый конезавод. На фотографиях на цветущих лугах паслись племенные кони. Некошеная трава была по пояс. Там цвели цветы, и мохнатые пчелы собирали с клевера свою дань. И на одном из любительских цветных снимков из личного архива, приобщенного к уголовному делу, был запечатлен всадник на породистом коне — на фоне редкого по своей красоте заката. Всадник по имени Удав. Нет, по имени — Смерть.

Были там и другие снимки — с мест убийств. Мертвые тела — окровавленные, распотрошенные, похожие на остатки звериной трапезы. Бетонный бункер, сооруженный Удавом в подполе под своим гаражом, настоящая пыточная камера, где каждому бытовому предмету находилось свое, особое «серийное» приспособление — паяльной лампе, чтобы ею выжигать на коже жертв причудливый узор, цинковым корытам, чтобы засаливать в них впрок в качестве чудовищных трофеев содранные лоскуты человеческой кожи.

Был там и снимок жилища Удава. Хотя у него была квартира, большую часть времени он проводил в общежитии на территории конезавода. Его комната, которую Катя увидела на оперативном фото, поразила ее своей чистотой и аскетичностью. Узкая, как пенал. Окно затенено кустами сирени. Кровать, письменный стол, платяной шкаф. На столе несколько фотографий под стеклом. И репродукция, вырезанная из «Огонька», и приколотая кнопками на стену так, чтобы, лежа на кровати, ее можно было видеть — просыпаясь, засыпая. Каждый день, каждое утро, каждый вечер. Репродукция картины с античным сюжетом «Бог Аполлон, сдирающий кожу с сатира Марсия». Смесь утонченного классицизма, блестящей художественной техники и садистской жестокости.

Было ли это настоящим сходством? Повторением? Рецидивом? Катя вспоминала Балмашова таким, каким увидела его у Никиты в кабинете. И сейчас эти воспоминания тоже внушали ей страх. Это было, конечно, малодушие, непростительный профессиональный сбой — бояться, но…

Бороться с собой она уже не могла. Страх медленно, но настойчиво овладевал всем ее существом. Он подавлял, но одновременно заставлял и лихорадочно думать.

Никита Колосов по возращении в главк с головой окунулся в дела. Дел было великое множество — проверить аэропорт Шереметьево, связаться с воздушной милицией, чтобы отрезать путь беглецу, если он попытается покинуть страну, согласно купленным в Эйр Франс билетам. Связаться с УВД на железнодорожном транспорте, послать ориентировку на вокзалы, на автостанции, чтобы воспрепятствовать, заблокировать путь в ближнее зарубежье — на Украину, на Кавказ. Все это были, конечно, нужные меры, однако успех они могли принести лишь при огромном везении.

А если бы Балмашов вообще не захотел никуда бежать? Что тогда?

Катя долго не уходила домой с работы в этот вечер. Смотрела альбом Пуссена. Царство, царство, царство — сплошное царство Флоры, и они — все они. Она вспомнила мертвое, изуродованное лицо Марата Голикова — окровавленное, с вытекшим глазом от пулевого ранения в упор.

Белые лилии на струганом столе…

Вспомнила Бойко-Арнольда. Расплывшиеся на его белой рубашке кровавые пятна. Искаженное болью и ужасом лицо Суслова, так и не увидевшего своего новорожденного сына. Крокус, Смилакс, Адонис… Боже, как же вообще можно их сравнивать? Этих людей и…

Она перевела взгляд на картину. Мифологический сюжет. Вообще возможно ли такое? Как это могло прийти ему, Балмашову, в голову? Но они-то с Никитой догадались, поняли, вычислили… И Фаина Пегова — действительно Нарцисс. Вот здесь, на картине, он, нет, она так жадно смотрит на свое отражение, никого не замечая вокруг. Даже богиню Флору. Катя вспомнила, как из дома Балмашова врачи «Скорой» на носилках выносили кричащую, рыдающую Флоранс. Она была растрепана, безумна. Что его заставило жениться на такой женщине? Этого они с Колосовым до сих пор не знали. Они вообще очень мало знали о нем. Тот подслушанный разговор в магазине, признание Марины в любви к нему? Но это была случайность чистой воды. Ей, Кате, просто повезло в тот раз. Крупно повезло, и они смогли провести еще одну параллель, протянуть нить, лишний раз подтвердив версию, что для Балмашова в его царстве и Марина — только лишь Кифия, Подсолнух. Да, Никита говорил, что, когда он привел ее в ресторан, у нее в руках уже был подсолнух. Это ли не знак? Это ли не доказательство? Доказательство? Нет, доказательства Колосов нашел в машине — окровавленный секатор, платок, фонарик. Не слишком ли много доказательств? Так сразу и все вдруг? А может, он все свое возил с собой, потому что уже был начеку?

Да, ведь его же допрашивали… Никита еще сказал: если не дурак, конечно, догадается. Вот он и догадался. И был настороже. А напоследок решил убить Кифию? И не смог? Ему помешали свидетели? Но кто сказал, что он не повторит своей попытки? И кто сказал, что его жертвой снова будет Кифия? Ведь на картине еще достаточно персонажей.

Катя смотрела на репродукцию картины, а вспоминала тот гобелен. Тут крови почти не заметно, Пуссен не хотел пугать зрителей, а может, не мог осквернить царство Флоры пролитой кровью. А там, на гобелене, кровь — это первое, что бросается в глаза. Что так и бьет по нервам. Кровь на цветах. Кровь и цветы. Кровь и боль. Этот вот воин Аякс, бросающийся на меч в то время, когда мы, мы все на него смотрим.

Катя отодвинула альбом. Аякс… Единственный персонаж, ассоциировать которого с кем-то из круга общения Балмашова мы пока не можем. Мы не знаем, кто это такой. Аякс — воин, герой Троянской войны. Выходит, военный? Солдат, офицер? Есть ли у Балмашова знакомые военные? Да наверняка. Раз по поводу него звонили из приемной МВД в тот, самый первый раз, значит… А почему именно солдат? Может быть, военный в прошлом — в отставке, например, депутат, вон Никита говорил, из Думы-то по поводу него тоже звонили. А может, был звонок и из Министерства обороны?

Она не собиралась еще раз в этот вечер беспокоить Колосова, однако все же набрала номер его мобильного.

— Я слушаю, кто? Катя, это ты? Я сейчас занят, я в Шереметьево-2, мы тут договариваемся. — Голос у него был весьма и весьма деловой. Поиск, сыск всегда, несмотря ни на что, подчинял его целиком, без остатка.

— Никита, я совсем коротко. Скажи, вы не выяснили — среди клиентов «Царства Флоры» были военные, действующие или бывшие?

— Военные? А, ты все насчет этого голову ломаешь. Нет, пока мы этого не выяснили. Я Тихомирова озадачил насчет другого. Потом у него спрошу, позже.

— А с тобой в разговорах, вы ведь с Балмашовым неоднократно встречались, он о военных не упоминал?

— Не помню, Катя, давай завтра это обсудим, а?

— А про гвоздики? Про цветы гвоздики речь не шла?

— Катя, все завтра, в том числе и про гвоздики. Мне тут в аэропорту сейчас выдали — знаешь, если он как-то доберется, например, до Киева и там в агентстве обменяет билеты в Париж, то… преспокойненько улетит!

— И ты собираешься перекрыть российско-украинскую границу прямо сейчас? — Катя не удержалась от иронии.

— Все, пока, до завтра. — Колосов сразу весьма невежливо дал отбой. Насмешек он не любил.

Вот так. Катя вздохнула. Ваши рассуждения, ваши вопросы и догадки сейчас никому не нужны. Завтра… А если завтра уже будет поздно?

На картине Аякс готовился умереть. Лезвие меча, воткнутого рукояткой в землю, сверкало возле самой его груди. Вниз уже падала, медленно падала гвоздика. Самый мужской, геройский цветок…

Глава 32 ПРОГУЛКА

Для Фаины Пеговой день начался, как обычно, после полудня. Жаркое солнце сочилось сквозь жалюзи, заливая спальню жидким золотом. Простыни были смяты. Вставать не хотелось. И все же Фаина поднялась. Поплелась в душ под прохладные живительные струи.

— Радость моя!

Никто не ответил ей. На столе в кухне она нашла записку: «Поехала в автосервис и на автомойку, заскочу на рынок за клубникой и помидорами, потом в магазин за какой-нибудь жратвой».

Аля поднялась намного раньше и вся уже была в хлопотах и заботах. После той памятной ссоры, едва не закончившейся разрывом, жизнь их обеих вроде бы снова входила в привычную колею. Сначала было бурное примирение. Они затворили двери дома, выключили телефоны. Из электроприборов в квартире работали лишь кондиционер в спальне да холодильник на кухне. Первый создавал мягкий климат, способствовавший страстному проявлению чувств и изысканному интиму, второй гудел и постепенно пустел. И вот он опустел окончательно, и «медовую» неделю затворничества пришлось прервать.

Фаина думала о прошедших днях — в основном об Але. Мысль расстаться с ней теперь казалась, как и прежде, ужасной, нестерпимой. Однако крохотный червячок сомнений и недовольства уже грыз Фаину. Как она допустила, что попала в такую зависимость от подруги? Ведь прежде она никогда не опускалась до униженных просьб, до заискиваний. Со всеми своими прежними партнерами и партнершами она расставалась легко, по первому капризу. Вот, например, с Маратом… О покойном Голикове она вспомнила с мимолетной грустью и… тут же снова переключилась на самоанализ. Аля за эти дни изменилась до неузнаваемости. Они как бы поменялись ролями. А ведь было время, когда Фаине стоило лишь бровью повести, и Аля была готова на все.

Кто поймет женскую душу? Тем более душу любовницы? Червячок недовольства точил, свербил. Аля завладела всем ее существом. Она подчинила ее себе. Ее — Фаину, которая подчиняла всех, кто желал и любил ее. А эта девчонка — порой такая грубая, непредсказуемая в своих поступках — заставила ее спасовать, заставила панически бояться разрыва, разлуки. Что же все-таки произошло? И вообще, какую роль играла Аля в делах, о которых их спрашивала милиция? Была ли она в чем-то виновата? Ведь этот патрон, найденный в ее косметичке и врученный тому оперу (Фаина напрочь забыла фамилию Колосова), — он же не был случайной находкой? Не был ведь?

После примирения тема убийств и тема патрона была для них с Алей табу. Но только вслух. Фаина разрешала себе думать об этом. Точнее — не могла уже не думать.

Развеять этот морок, это сладкое и вместе с тем тревожное оцепенение можно было лишь одним-единственным способом: стать прежней Фаиной Пеговой. Уезжать из дома, когда вздумается, возвращаться, когда хочется, без оглядки на Алю. Быть одной или в дружеской компании, сидеть в кафе, попивая мартини, куря сигареты, болтая со знакомыми, ходить по модным бутикам, тусоваться в клубе, знакомиться с мужчинами, уступать их желаниям и тут же командовать ими, помыкать, владеть. И все это опять — без той, которая… которая после всего вдруг стала так ужасно дорога, так незаменима во всем.

И Фаина решила попробовать стать прежней. Воздух в квартире после недели любви был сперт и душен. Прогулка не помешала бы. Никаких записок подруге писать она не стала. Просто вызвала по телефону такси и, как раньше бывало, поехала в Камергерский переулок, в модное французское кафе завтракать. Часы как раз показывали самое «гламурное» время для завтрака — без четверти два. После кафе она заглянула в бутик Вивьен Вествуд. Там ей давно уже приглянулась прикольная сумка из шотландской клетки. Но на этот раз сумка как-то разочаровала, зато понравилось шаловливое «маленькое черное платье». А также сногсшибательное розовое белье, в кружевах, мелких дырочках и пышных шелковых розах.

Из бутика она перекочевала к афишам МХТ. Почти все афиши были посвящены Чеховскому фестивалю. Потом она прогулялась по Петровскому пассажу. А тут уж наступило время ленча. Фаина все ждала, что вернувшаяся с клубникой и помидорами Аля позвонит ей, и тут же у них начнется все сначала: попреки, укоры, жалобы, угрозы, ревность. Одним словом, та, прежняя жизнь, полной хозяйкой которой Фаина себя чувствовала. Но упрямая Аля не звонила. А позвонить самой означало проявить малодушие и слабость.

Радость, радость моя… В душе Фаины копилось странное раздражение. И ленч в азербайджанском ресторане казался безвкусным, пресным, несмотря на жгучие восточные специи.

Радость, радость моя… Ах, чтобы тебя черти взяли! Фаина кусала губы. Ей хотелось домой. Ее адски тянуло домой. В постель, к Альке!

И тут, наверное, впервые по-серьезному она подумала о семье как о способе устройства жизни. Вот живут же другие. Спокойно, тихо, без драм, без потрясений, без подозрений насчет убийств, совершенных на почве ревности и страсти.

Она перебрала всех своих замужних приятельниц и всех знакомых женатиков и поняла, что эти примеры не подходят для их с Алькой случая. Она вспомнила про Арнольда и его босса, о которых ее столько спрашивали в милиции. Но это тоже было совершенно не то. Не их ситуация с Алькой. И тогда на ум ей пришли старые добрые приятели — Гриша и Душан. Гриша был владельцем рекламного агентства, Душан — хорват по рождению, менеджер по профессии — давно уже свыкся с ролью жены и домохозяйки. Они жили в новом элитном доме в Крылатском и вот уже почти шесть лет считались в кругу общения Фаины семьей нетрадиционной ориентации.

И как было с ней всегда — она тут же, моментально захотела увидеться с ними. Отыскала номер в справочнике мобильного и позвонила наугад.

Парни оказались дома, звонку обрадовались и позвали ее к себе в гости. Фаина свистнула такси и отправилась в Крылатское.

В гостях она расслабилась, выпила крепчайшего кальвадоса, которым угостил ее Гриша. Душан спиртного не пил принципиально. Он был рьяный вегетарианец. Да и из овощей ел лишь цветную капусту, сельдерей, спаржу и морковь. Красился в блондина, сводил на теле растительность фото — и биоэпиляцией, регулярно посещал солярий, турецкую баню и СПА. Он пекся о своей внешности с маниакальным рвением, боялся постареть, подурнеть, разонравиться Грише и выйти раньше времени в тираж. Оба они были людьми мягкого характера и больше всего на свете хотели, чтобы все — естественно, кроме всепонимающих друзей, в число которых входила и Фаина, — оставили их в покое. Им обоим мечталось как-то узаконить свои отношения, хотя бы в материальном плане. Но, кроме того, чтобы написать дарственные на имущество друг на друга, придумать они ничего не могли.

Что касается их дома — Фаина ревниво сравнивала его со своим, — он был уютным, как квартира на Бейкер-стрит. Здесь господствовал особый мужской беспорядок и одновременно стиль и комфорт: кожаные кресла с высокими спинками, электрический камин, виды Лондона в простых дубовых рамах на стенах, турецкий ковер на полу, трубки из вишневого корня в тяжелых пепельницах черного мрамора, книги, альбомы, диски, пилочки для ногтей. И, конечно же, как некие символы — фотографии с обнаженной мускулистой мужской натурой.

— Ах, Фанни, — говорил Гриша со вздохом после пятой рюмки, — что мы можем сказать тебе, что посоветовать, ты все понимаешь сама. Здесь перспектив никаких в том плане, который нас устраивает. Ехать за границу? Мы денег еще столько не заколотили. Там уже не заколотим, возраст не тот. Значит, придется здесь. Мне скоро тридцать семь стукнет. Время, скотина, летит ужасно быстро.

— Но вы все же думаете уезжать? Жить вместе там? — допытывалась Фаина.

— Скорей всего, да. Мне нравится Лондон, ты знаешь. Душке импонирует Дания. Наверное, со временем переберемся туда. Там законодательство позволяет. Возможно, даже возьмем в приюте приемыша из какой-нибудь Мьянмы на воспитание. А чужое мнение… Знаешь, мнение обывателей везде одинаково.

В таких неспешных разговорах за жизнь незаметно пролетел весь вечер. Было уже почти одиннадцать, когда загостившаяся Фаина засобиралась домой.

Глава 33 МУЖСКОЙ РАЗГОВОР

Катя оказалась права: поиск, оперативно-розыскные мероприятия затягивали Никиту Колосова, полностью подчиняя себе. Это и была та самая «настоящая работа», которую он выполнял одновременно и на автопилоте, и с огоньком. То, что подозреваемый скрылся, конечно, накладывало на ситуацию особый нервный отпечаток. Но Колосов не падал духом. Что, разве не было в его богатой практике случаев, когда убийца ударялся в бега? Были, и еще какие. И еще каких преступников искали и находили. Отыщем и хозяина «Царства Флоры». Наизнанку вывернемся, а найдем.

С утра он успел сделать сотню дел. Позвонить в десятки нужных и полезных в оперативном плане мест, переговорить с коллегами из МУРа, ГУУРа, транспортной милиции, напомнить о себе управлению воздушной милиции, проконсультироваться с сотрудниками консульского управления МИДа по поводу будущих зарубежных поисков Балмашова за границей — если тому все же удастся как-то просочиться во Францию. Побывал он и в прокуратуре у зампрокурора, и у следователя, ведущего дело. И подкинул ему идею насчет прослушивания.

С этой идеей вместе со следователем они отправились в суд за санкцией. Колосов намеревался установить спецаппаратуру в магазине в Афанасьевском переулке, на базе в Воронцове, а также поставить на прослушивание телефоны Марины Петровых и Сергея Тихомирова. Исходил он из самой простой логики — они оба могут быть потенциальными жертвами Балмашова. Но одновременно — и в этом и была вся неприятность — они не желали добровольно сотрудничать со следствием и поддерживали сторону Балмашова, не веря словам и доводам, не веря очевидному. По поводу Тихомирова Колосов вообще не испытывал никаких особых иллюзий. Насчет Марины Петровых мнение его было сложнее, но и ее лучше было прослушивать, чем тупо ждать признаний, которые она категорически отказывалась давать. И это несмотря на то, что вся сцена на мосту, так испугавшая ее, была заснята ими на пленку, задокументирована! О, свидетели! Что ж вы за люди такие? Ведь ради вас же, ради вашей безопасности весь отдел убийств вот уже почти неделю не работает даже, нет, а точно в котле кипит адском — из кипятка да в лед, из огня да в полымя.

Пришлось долго ждать, пока освободится судья. А потом столь же долго и нудно втолковывать, опираясь на собранные по делу доказательства, клянчить санкцию. Но из их просьб ничего не вышло. «Подозреваемый скрылся, — судья (женщина) была строга и холодна, — какая может быть в этом случае санкция на прослушивание? Вы что, закона, коллеги, не знаете?»

Колосов закон-то знал, но… Он собрал в кулак все свое обаяние, всю силу убеждения и обрушил их на голову судьи. Дебаты шли, за окном уже полыхал закат. Последнее слово оказалось, естественно, за судьей. И оно, увы, было «нет». Отказ. Облом.

Из здания суда Колосов вышел злой как черт. Вернулся в главк, но там тоже его не ждало никаких ободряющих новостей. Однако и головомойку устраивать (душу отводить) было некому — все трудились в поте лица, наперегонки. Пришли данные по следам крови на секаторе и платке, найденных в «Мерседесе» Балмашова. Хотя это пока еще была только биологическая экспертиза, а не ДНК, но и эти результаты подтверждали все прежние выводы: кровь и там и там оказалась той же группы, что и кровь Марата Голикова.

В начале восьмого тот, кого Колосов так хотел бы прослушать негласно, — Сергей Тихомиров, друг и компаньон беглеца, — позвонил сам.

— Добрый вечер, — голос его звучал не особо приветливо. — Вы просили нашу финансовую документацию подготовить, ну вот, все готово. Приезжайте, проверяйте.

— А адрес фабрики гобеленов отыскали, Сергей Геннадьевич? — спросил Колосов.

— Да, там у нас и расходные чеки есть. Вам же бумажки небось все подай.

— Когда приехать, ознакомиться?

— Да хоть сейчас, я в Воронцове. Или завтра вечером. С утра я занят на таможне, у нас там грузы пришли. Срочно надо оформлять.

Колосов прикинул: если завтра вечером, то еще целый день коту под хвост. А может быть, там, в этих документах, что-то полезное, важное. Он глянул на часы.

— Я выезжаю к вам, Сергей Геннадьевич.

Он двинул в Воронцово и уже на Кутузовском влип в затор. В этот летний вечер, казалось, вся Москва устремилась за город, на дачи. Перманентная пробка была и на МКАД, и потом на Ильинском шоссе, куда он рванул в объезд. Настроения, естественно, это не подняло.

Когда он вот так парился и изнывал в машине, несмотря на включенный кондиционер, позвонила Катя.

— Привет, Никита.

— Привет. — Он критически разглядывал себя в зеркале: ну и рожа, господи ты боже мой!

— Новости есть?

— Целый ворох, хоть стой, хоть падай.

— А ты где сейчас? В прокуратуре?

— Был в прокуратуре. Теперь в Воронцово мчу. — Он еле-еле полз в это время в общем потоке. — Там их финансы надо скачать да забрать и адреса, ну то, чем я Тихомирова озадачил.

— Никита, а что насчет военных? Что-нибудь выяснилось? — тревожно спросила Катя.

— Да ничего пока. Круг клиентов фирмы мои орлы проверяют. А ты почему не зашла?

— Ты же в разъездах сегодня сплошных.

— Знаешь, я вспомнил. — Колосов в эту минуту действительно вспомнил разговор с Балмашовым — там, на тропинке у озера. — Он ведь сам меня спрашивал.

— О чем?

— Ну, не из бывших ли я военных… Что-то еще про спецназ вякал и про…

Он не договорил — машины впереди шустро рванули вперед.

— Катя, все, я погнал к Тихомирову, завтра сам с утра к тебе загляну.

Впереди, оказывается, была авария, и вся километровая пробка упиралась в нее. Дальше ехать было гораздо свободнее. Но, несмотря на всю спешку, он попал на территорию Воронцова только уже около девяти вечера.

Однако и вечером там вовсю бурлила жизнь. Возле здания конторы стоял черный «Лендкрузер» с тонированными стеклами. В оранжереях, на делянках, на клумбах, на полях, как и днем, трудился «батальон» китайцев, поливавших цветы, рассаду, половших грядки. Воздух был здесь свежий, напоенный влагой. На газонах работал автополив. Аромат цветов к вечеру как будто даже усилился троектратно. У Колосова аж виски заломило — вот что значит привычка вечно нюхать бензин и сигаретный дым.

Смеркалось. Небо над головой было чистым и прозрачным. Тихомирова Колосов отыскал позади конторы среди делянок каких-то карликовых хвойников, оказавшихся молодой порослью тиса. Он разговаривал с двумя мужчинами средних лет в безупречных костюмах и модных темных очках. Завидев Колосова, те конец беседы явно скомкали, быстро попрощались, сели в «Лендкрузер» и уехали.

— Добрый вечер, всполошил я ваших клиентов, — сказал Колосов, поздоровавшись.

— Это не клиенты, это из банка к нам, — хмуро ответил Тихомиров. Выглядел он из рук вон плохо. Ясно было, что все происшедшее с Балмашовым и «Царством Флоры» было принято им слишком близко к сердцу.

— Из какого банка? — поинтересовался Колосов. — Не из того ли, часом, с кем судились?

— Угадали. Вот как-то прознали уже, что с Андреем беда. Слетелись, как воронье.

— Как банк-то называется?

— «Прогресс и развитие».

— Это у них офис на углу Тверской и Палашевского? Крутой банк, крутые ребята, — хмыкнул Колосов. — Вы уж меня извините, Сергей, что я вас так долго заставил ждать. Из города к вам не так-то просто вырваться.

— Ничего, мы тут допоздна. — Тихомиров махнул рукой рабочим. — Пойдемте.

Они направились к зданию, обшитому белым сайдингом.

— Что с Андреем? Вы так и не нашли его? — спросил он хрипло.

— Непросто найти того, кто скрывается, Сергей Геннадьевич.

— Но отчего вы так уверены? Может быть, с ним несчастье стряслось!

— С ним давно уже стряслось несчастье. С тех самых пор, как он стал убийцей.

— Андрей не убийца, нет, — Тихомиров остановился (они поднимались на крыльцо офиса). — Он… нет, никогда. Вы ошибаетесь.

— Мы располагаем доказательствами его вины, я это вам уже говорил. А вы… Вы так и не подумали о моих словах? И зря.

— Я подумал, — Тихомиров пропустил его внутрь. — Я голову сломал, ночь не спал.

— Давайте смотреть ваши финансовые отчеты. — Колосов уже знакомым путем направился к стойке с компьютером и кассой.

В зале все было по-прежнему — цветы, цветы, цветы в горшках, емкостях, керамических вазах, на подставках. А на стене — гобелен. Колосов, отрываясь от монитора, заполненного столбцами цифр, таблицами и прочей финансовой дребеденью, то и дело смотрел на него. Надо же… Оказывается, и на классике, на живописи старинной можно долой с катушек сорваться. Стать маньяком.

Стать маньяком в царстве флоры, среди цветов…

— Сергей Геннадьевич, — спросил Колосов тихо, — ну признайтесь, только честно — он, ваш друг Балмашов, он ведь странный человек?

— Он гений, — ответил Тихомиров, — я вам это сколько раз повторял.

— Но он же странный. Я это, например, сразу заметил. Еще тогда, в первый раз, как он обратился к нам.

— Он просто смотрит на мир несколько иначе. По-другому. Шире, что ли, чем мы.

— Ну да, шире, — хмыкнул Колосов. — Спросил у меня: а почему это, интересно, нельзя убивать людей? Кем это запрещено?

— Он так говорил? Это все потому, что он часто думал, размышлял. Слишком часто даже…

— О чем?

— О жизни, о смерти. Ему было всего семнадцать лет, когда умерла его мать от рака. А потом через два года и отец. Он рано с этим столкнулся — с потерями, с горем, со смертью. Поэтому не мог уже больше быть прежним.

— Он о смерти размышлял? О своей или чужой?

— Он как-то сказал мне, что это все две стороны одной медали. И нет никакой разницы… Смерть, жизнь — это как две половинки одного целого, того, что и в нас самих, и вокруг нас. — Тихомиров помолчал. — А то, о чем вы мне говорили… Я думал об этом. И я не понимаю. При чем здесь эта картина? — Он кивнул на гобелен.

— А я в ответ повторю свой вопрос: разве она не была для вашего Балмашова настоящим наваждением?

— Она была лишь источником творческой фантазии, он сам так говорил.

— Фантазии творческой? По составлению цветочков в букеты? По убийствам — вот каким источником, — Колосов покачал головой. — Эх, Сергей, дружба-то дружбой, а голову надо на плечах иметь. Вот давайте опять начистоту, мужской ведь разговор у нас с вами — позвонит вам ваш приятель, объявится, так вы ведь нам об этом не сообщите.

— Нет.

— А как же ответственность уголовная?

— Еще детей моих вспомните снова.

— Вы сами лучше о них подумайте. А то сиротами вполне могут остаться. А у нас еще один труп будет. Четвертый по счету. Ладно, где адрес фабрики, на которой он заказывал гобелены?

— Вот, — Тихомиров отыскал файл, — а вот тут в папке чеки. У нас все прозрачно. И мы своих расходов друг от друга никогда не скрывали.

— Версаль? — Колосов прочел адрес. — Фабрика что же, прямо там, во дворце? А, в городе… Ладно… А вас не удивляло, что на этих ваших гобеленах так крови много, словно нарочно, напоказ сделано?

— Нет, так ведь у Пуссена.

— Да вот все и дело-то, что не так. Совсем не так у него.

— Может, это просто фабричный дефект? — Тихомиров пристально вглядывался в картину. — Это же просто картина. Я вообще никогда ей значения не придавал особого…

— А я опять, в который уж раз, советую вам придать и подумать. Очень серьезно поразмыслить обо всем. Ваш друг — убийца.

— Вы в этом так уверены?

— Я уверен. Уверен! У него на совести трое. Он в бегах, и что ему в голову взбредет, каким образом его навязчивая идея заставит его действовать — одному черту известно. Поймите вы, такие, как он, в определенные минуты не контролируют себя. Они полностью подчиняются инстинкту убийства. И тут уж роли не играет ни дружба, ни любовь. Поверьте мне, я таких типов повидал достаточно. Они считают себя хозяевами судьбы — своей и чужой. И не дай бог с ними встретиться, когда они выходят вершить эту самую чужую судьбу, руководствуясь собственными бредовыми фантазиями.

Колосов скачал нужные файлы на диск. Тихомиров помогал ему. Он угрюмо молчал. Но Колосову казалось, что на этот раз его слова не пропали даром.

Уже стемнело, когда он собрался уезжать. Тихомиров вышел его проводить. Китайские рабочие всем трудовым коллективом кантовались у конторы.

— Машину ждут, она их организованно в общежитие отвозит, — пояснил Тихомиров. — Так проще, удобнее им, ихнему профсоюзу и нам с Андреем. То есть было проще. Теперь не знаю, как будет. Ничего уже не знаю.

Колосов направился к своему «БМВ».

— Подождите, постойте, — остановил его Тихомиров, — скажите, а когда вы стали… Ну, когда вы начали его подозревать?

— К сожалению, слишком поздно.

Колосов сел в машину, тронулся. Уже на ходу затормозил, высунулся в окно:

— Балмашова я возьму. Рано или поздно, но я его возьму. Запомните. И докажу все обвинения. Я не надеюсь, что вы или гражданка Петровых как-то мне в этом поможете. Но я прошу, очень прошу — будьте предельно осторожны. И если что-то, не дай бог, произойдет, немедленно звоните.

Глава 34 ЛИФТ

Домой на Долгоруковскую улицу Фаину вез бойкий, говорливый частник. Она чувствовала себя совершенно пьяной. Надо же так надраться в компании малопьющих друзей! Она долго расплачивалась с шофером, все никак не могла понять, сколько же у нее в сумочке денег. И в результате вместо сотенной купюры по ошибке сунула водиле тысячную. Частник возликовал и моментально был таков. А Фаина нетвердой походкой направилась к подъезду. В этот поздний час на улице не было ни души.

В подъезде только возле самой двери тускло горела лампа. А дальше у лифта и на площадках у мусоропровода было темно.

Фаина нажала кнопку лифта. Привалилась боком к холодной стене. Она ощущала себя пьяной, неповоротливой, грузной, старой. Радость, радость, радость моя… Радость скукожилась, сдулась, как прорванный воздушный шарик. И кругом — никого. Темнота и одиночество. Затхлый воздух подъезда. Шорохи наверху…

Она вздрогнула. Что это? Там, несколькими этажами выше? Она правда это слышала или ей просто почудилось? Ах, это все вино. Эта поездка в гости — бесцельная, ненужная, ни ей, ни этим двоим хмырям… Это все проклятое одиночество. Радость, радость, радость моя… Аличка… Где ты? Отчего не со мной сейчас? А может, и там, наверху, дома в квартире тебя уже нет? Ты ушла, сбежала, бросила меня?

Фаина всхлипнула от жалости к себе самой. Лифт… он ехал сверху, казалось, целую вечность. Остановился. Двери бесшумно открылись.

И тут снова — шорох на верхней площадке. Или чьи-то шаги?

Фаина зашла в лифт. Нажала кнопку. Двери были открыты. Пауза… И вот они плавно сомкнулись, замуровывая ее в железном коробе. И лифт тронулся вверх.

Вот сейчас все и закончится. Она позвонит в дверь, Алька откроет. Она обнимет ее и… Свет в передней. Запах кофе. Сброшенные впопыхах красные туфельки на шпильке. Радость, радость, радость моя. Каждому в этом мире, даже клиническому, классическому Нарциссу, вечно любующемуся собой, оказывается, нужна… как воздух необходимы нежность и ласка, понимание и прощение…

Отклик необходим, потребен, как эхо: радость, радость, радость моя, ты где? Здесь. Я здесь, с тобой…

Фаина прижала руки к груди. Лифт возносил ее куда-то. Она закрыла глаза. Ничего, это просто вино бродит. Это скоро пройдет. Мир прояснится. И в этом мире все уже будет совсем, совсем по-другому устроено — на трезвую голову.

Лифт неожиданно встал. Фаина глянула на табло. Четвертый этаж. Она на половине пути. Почему лифт остановился? Кто-то здесь на площадке нажал кнопку? Вызвал? Кто-то ждет лифт? А может, ее, Фаину?

Так бывает лишь в поздний ночной час, в темном подъезде: страх. Она ощутила, что сердце ее вот-вот разорвется. Страх… нет, ужас… И он все нарастал по мере того, как щель между створками дверей все расширялась, увеличивалась. В обычные дни она даже не замечала момента — краткого момента, когда эти самые двери лифта открывались и закрывались. А сейчас…

Она отпрянула назад, вжалась спиной в кабинку. Какая же теснота здесь. Как и там, в той другой кабинке — в туалете в гламурном баре на набережной Тараса Шевченко, куда Марат — мертвый Марат, вечный охотник, вечный любовник — в последний свой земной день втолкнул ее впопыхах, в горячке. Где он делал с ней что хотел и как хотел…

Но и здесь, сейчас тот, кто войдет в лифт ночью, сделает с ней все, что захочет. Кто войдет сюда, когда двери откроются?

Фаина попыталась крикнуть, но из ее горла вырвался лишь какой-то сип, потом икота. Перед глазами все плыло. Она заслонила лицо ладонями. Нарцисс… Нет — страус, прячущий голову в песок.

Глава 35 «ТРЕВОГА!»

Катя звонила Никите Колосову от Анфисы. А попала она к ней под вечер, потому что именно под вечер произошло то, чего она так долго, так тщетно ждала.

Она еще была на работе, собиралась домой. Альбом Никола Пуссена забрала со стола, положила в сумку. Решила скачать из Интернета несколько файлов — что там пишут о художнике и его мировоззрении умные люди.

Звонок телефона.

— Алло, слушаю.

— Привет, шер ами, это я.

Голос мужа — Вадима Кравченко, Драгоценного В.А. — тихий, дружелюбный, кроткий, как у агнца.

Катя от неожиданности поперхнулась и проглотила все слова, которые все эти дни и недели собиралась сказать, выплеснуть, выдать на гора — ему . Обида, досада, ревность, злость и еще ревность, досада, обида, тревога — все это вместе в громоподобном коктейле праведного гнева, от которого рухнут те самые Карпатские горы, в которые он, Драгоценный, сбежал со своим дружком Серегой Мещерским, бросив свою жену. Бросив, покинув из-за какого-то пустяка. Нелепой семейной ссоры, неверно истолкованного слова! Из-за глупой ревности, наконец. Ох уж эта ревность!

— Я это… мы тут с Серегой закругляемся… В смысле — отдыхать кончаем.

— Хорошо отдохнули?

Катя… голос-то у нее вновь прорезался. А вот «громоподобный коктейль гнева» что-то так и не материализовался для слуха.

— Отдохнули? Мы-то? Ничего, бывает хуже.

— А как там ваша Прага?

— Стоит, что ей сделается. Мы ж уехали оттуда. И были все это время в Нивецком замке.

— В замке? Что там было с вами? Ведь что-то было такое, да? Я же знала, я места себе не находила… — Катя почувствовала, что вот-вот разревется. — Вадичка… я так больше не могу… Вернись, пожалуйста, поскорее домой. Мне так плохо. У нас тут убийство за убийством. Я не знаю, что делать, и посоветоваться мне не с кем. И вообще, я боюсь одна.

Она не врала, нет, но утрировала, конечно, ужасно. Причем совершенно бессознательно. Просто это был такой приемчик — чисто женский, убойно действовавший в оные времена на Драгоценного.

— Мы с Серегой вечером выезжаем в Мукачево. Там поезд до Киева. А там на самолет. Завтра днем, самое позднее вечером, я буду дома, в Москве.

— Вадичка!

— Что? — Бас Драгоценного дрогнул. — Так-то вот, Катя… Скотина я был, конечно, та еще. Ты прости меня.

Расчувствовавшаяся Катя долго еще внимала гудкам, когда он уже дал отбой.

Глянула в окно — вечер. Сгребла со стола бумаги — черновики статей, очерков и подбросила их вверх. Завтра! Йессс!!! Завтра он приедет. И все, все, все будет хорошо. И даже это дело о «Царстве Флоры» перестанет казаться таким уж… таким… Каким?

Обида, гнев, досада исчезли, растаяли как дым. Но тревога… Она никуда не делась.

И Катя рванула к Анфисе. Поделиться переполнявшим ее половодьем чувств.

Анфиса в этот вечер была допоздна в фотостудии, однако не работала. Причина была банальна: в отсутствие любимого (Константин Лесоповалов все еще был на море с семейством) она могла найти утешение в обществе лишь одного-единственного мужчины. Этим мужчиной был певец Георг Отс. По телевизору как раз показывали старый фильм «Мистер Икс», где Отс пел и играл. Анфиса была фанаткой Отса. Она безрассудно бросала все дела, отменяла даже срочные съемки, если его показывали по телику.

Катя вошла в студию на Гоголевском бульваре под первые ноты арии «Кумир мой, кумир мой». Дальнейшее же было просто неописуемо.

«Они рыдали как дети» — с Анфисой они не рыдали, а пили чай с традиционным уже клубничным тортом. Но все равно, наиболее точно происходящее можно было передать лишь этой емкой цитатой.