Царство Флоры Степанова Татьяна

Глава 36 ОБМАННЫЙ СВЕТ СВЕЧЕЙ

Никита Колосов действительно был не дома — сидел в пустом кафетерии, ужинал. Он заехал сюда на обратном пути из Воронцова. Кафетерий располагался на съезде с МКАД на Волоколамское шоссе на первом этаже огромного супермаркета — круглосуточного близнеца того, другого, в котором Балмашов так красиво, так профессионально сумел уйти, сбежать.

В кафетерии все было устроено на американский лад, чтобы посетители могли почувствовать себя этакими «янки», — красные диваны из кожзаменителя, фальшивый мрамор столов, хромированный блеск стульев, стойка с грилем и новенькой кофе-машиной. Еда здесь тоже была какая-то американская, непривычная российскому желудку. Но кофе отличный.

Колосов ел и думал о том, что пить этот самый отличный американский кофе посреди ночи — как-то тоже не по-русски, вообще не очень-то полезно. И он заказал себе пива.

Клиентов в кафе почти не было, официант — он же бармен — откровенно скучал. За окном была залитая огнями трасса, автостоянка, остановка автобуса. Все, как и там, где они проворонили фигуранта. Шоссе, остановка, стоянка, супермаркет — и так везде, на всех трассах, на всех кольцевых, объездных, федеральных. Минимум свободного места, максимум асфальта, бетона, монолитных зданий.

И среди всего этого урбанистического бардака, напирающего со всех сторон, — оазис. «Царство Флоры»… Колосов покачал головой. Недолго же ему осталось существовать — вряд ли без Балмашова Тихомиров осилит в одиночку все это хозяйство. Он ведь, кажется, даже не ботаник, не профессионал, так — флорист-самоучка.

После пива, однако, так мучительно захотелось этого самого американского кофе, что ничего не оставалось сделать, как заказать. А после того как кофе будет выпит, ничего не оставалось, как ехать домой. Поспать несколько часов. А потом снова на работу и…

Колосов подумал о Кате, но как-то устало, почти равнодушно. Ну да, конечно… конечно…. Но, наверное, это невозможно. Этого не будет никогда, потому что…

На дне чашки было полно гущи. Он опрокинул чашку кверху донцем. Но гадать по коричневым потекам он не умел. Виделась в расплывающейся гуще одна сплошная абстракция, ничего конкретного.

Он не спеша расплатился и вышел на стоянку, где оставил машину. Ночь. Огни. Как и там, на набережной под мостом напротив Нескучного, когда они так бездарно сидели у него на «хвосте». Как и тогда, на той, другой набережной у Катиного дома, когда он, быть может, впервые в жизни… нет, нет, не впервые — это уже было, случалось однажды — снова ощутил… «страх… нет, ужас» — что болтал там, у него в кабинете, Балмашов? Он желал, чтобы он, Колосов, его остановил? Поставил заслон, барьер его слепой жажде убийства?

Колосов вспомнил гобелен на стене в его доме и там, в Воронцове. Это просто тряпка, пустяк. А сама картина — где-то в музее. И это всего-навсего холст, рама, краски, воображение художника. Пуссен… Он о нем и не слышал-то никогда прежде. А про всю эту мифологию читал только в школе, когда проходили Древнюю Грецию, с грехом пополам. И тем не менее он сумел понять его, вычислить, разгадать. Нет, не сумел бы, не догадался. Если бы не Катя… Она снова помогла. Что она там хотела? О чем звонила? Выяснил ли он что-то о военных из окружения Балмашова? А он не выяснил. Был ведь в Воронцове и забыл спросить Тихомирова. Хотя тот вряд ли мог сказать ему правду. Он же ЕГО друг. Вот счастьице-то — быть школьным корешком маньяка.

Где он сейчас? Где Балмашов? Какую машину он еще угнал? Ведь ему нужна машина, необходима. А свой «мерс» он бросил, как разбитую рухлядь. Он вообще все бросил, все, что составляло смысл его прежней жизни. Это значило лишь одно — он сжег за собой все мосты. Все до единого. И уже не вернется оттуда, из этого своего проклятого Царства Флоры. У него теперь только он один и есть — вымышленный мир, ассамблея мертвецов — окровавленных, усыпанных цветами.

Колосов сел за руль. Ну что — домой? Попытаться заснуть после двойного эспрессо?

Прямо в глаза пялился дорожный фонарь. Как бельмо.

Звонок.

Кто-то из ребят, сотрудников? Или главковский дежурный? Но отчего же тогда… Этот странный позорный холодок в груди, как тогда там, на темной безлюдной набережной. Стыд какой! Начальник отдела убийств боится, трусит, нет, нет, конечно же, не трусит — однако все же колеблется, медлит… Или же это интуиция срабатывает? Нет, это позор, малодушие. И вообще все это вздор. Страх, ужас — вздор. Смерть… Она… Она подождет. Просто у него такая работа — ему могут позвонить среди ночи, и он обязан… Иначе и уважать-то себя не стоит. Иначе только и остается трусу — взять пистолет и застрелиться.

— Колосов слушает.

— Это я… я из Воронцова… Уехал, а потом вернулся…

Тихомиров. Колосов с трудом узнал его голос.

— Он мне звонил.

— Балмашов?!

— Он вызвал меня туда, и я вернулся… Он просил меня помочь. — Голос Тихомирова истерически срывался. — Я сразу вернулся… Господи, помогите мне… Он… Помогите же мне, вы обещали помочь! Здесь труп, тут у нас, в конторе!

— Кто убит?! — Колосов уже заводил мотор.

— Фаина! Помните ее, вы о ней спрашивали? Я буквально наткнулся на нее в темноте. Я хотел… Подождите… постойте… Что это?!

— Тихомиров! Сергей!

На том конце раздался грохот, отчаянный крик и потом гудки, гудки…

Колосов выруливал со стоянки. Одновременно пытался набрать номер дежурного по главку. Тут телефон зазвонил снова.

— Никита, ничего, что так поздно? Я тебя не разбудила? Но я должна…

Катя. Ее тут только не хватало. В такой момент!

— У тебя занято было, а должна тебе сказать… немедленно… это очень важно…

— Я возвращаюсь в Воронцово. Балмашов убил Фаину. Возможно, он там. Тихомиров звонил — с ним что-то случилось, связь оборвалась. Катя, я еду туда и…

Телефон издал предупреждающий сигнал и вырубился. Батарейка села. Черт!!! Но Колосов в этот момент не обратил на это внимания. Он мчался на предельной скорости, обгоняя, перестраиваясь, лавируя в потоке машин, которых, несмотря на поздний час, было на МКАД предостаточно.

— Анфиса, ты все слышала? Я еду, я немедленно еду туда. Я должна! Анфиса, милая, Никита… Он в опасности!

Катя… Честно говоря, как всегда в патовый момент, она не знала, за что толком хвататься. За сумку, за куртку, снова за телефон? Она знала только одно: она отправится в Воронцово немедленно. Хоть на помеле, хоть на палочке верхом, но доберется туда как можно скорее.

Анфиса испуганно ахнула, но тут же выпалила: «Я с тобой!» Катя была уже на пороге фотостудии, когда ее подруга, на бегу роясь в своей непомерно большой сумке, отыскала там нечто и с ликующим возгласом сунула ей в руку.

Это был… пистолет! Нет, нет, конечно же, не настоящий…

— Вот, держи. У Веньки Горбаха из ИТАР ТАСС на плеер вчера выменяла. — Анфиса теперь уже рылась в сумке в поисках ключей — запереть студию. — После нашего с тобой вояжа в клуб. Он такие с института собирает. Это, между прочим, «парабеллум».

— «Парабеллум»? — Катя крепко сжала пистолет, еще не веря в его чудесное появление.

«Мы будем отстреливаться. Я дам вам «парабеллум»…»

— Это зажигалка, а сделан как настоящий. Вот тогда бы в клубе нам пригодился — Фаньку пугнуть и…

— Анфиса, Балмашов убил Фаину. Ты понимаешь? Она мертва! А Никита… Он… Это долго объяснять, но мне кажется… У меня плохое предчувствие. Тот Аякс, который на картине, он… Понимаешь, Балмашову уже нечего терять. Он одержимый. Кажется, он намерен довести свой план до конца. Едем! Только бы не опоздать! — Катя увлекала за собой подругу из подворотни на темный Гоголевский бульвар.

Первый водитель такси, которого они остановили, заслышав про Воронцово, рассмеялся им в лицо и был таков. Второй только махнул рукой: «За город, ночью? Вы что, девчонки, очумели?»

Катя вытащила кошелек, вынула все деньги, Анфиса тоже выгребла всю свою наличность.

— Доехать хватит с лихвой, — заявила она. — А ты дорогу-то на их базу помнишь?

— Вспомню, — твердо ответила Катя. — Должна.

Эх, я дам вам «парабеллум»!!

Пятый по счету водитель на раздолбанной «девятке» оказался покладистым таджиком. Ехать под аккомпанемент родных восточных мелодий ему было все равно куда, хоть в Чуйскую долину. Они пообещали ему — если довезешь быстро, получишь в два, в три раза больше. Где находится Ильинское шоссе, Рублевка и Воронцово, он вообще не представлял. Однако улыбнулся белозубо, беззаботно: «Дорогу покажете, вай?»

Они неслись по ночной Москве — мимо залитых светом рекламы домов. Все сливалось в какую-то сплошную огненную реку. Катя, стараясь не думать о самом плохом, была за штурмана, показывала дорогу. Притихшая Анфиса на заднем сиденье тревожно вертела в руках снятую с ноги тапку в виде пушистого кролика. В горячке она забыла надеть свои привычные кроссовки.

Колосов остановился. После бешеной гонки перед глазами все так и мелькало. Фонари, фонари, фонари, габариты, ослепляющий свет фар встречных машин. Грохот и гул, скрип тормозов.

И вот словно кто-то подвел черту. Граница пролегла, разделив ночь и огни, свет и тьму, огромный город и это место, куда он так спешил, куда мчался на помощь.

Ночь. Теплый ветерок в листве. Темные кроны деревьев на фоне черного неба. Тишина — такая, какой никогда не бывает в городе.

Дальние огни шоссе, оранжевые квадратики окон многоэтажных домов. Все это точно не здесь, точно в другом мире, в ином измерении.

А здесь — только ночь. Закрытые наглухо ворота.

Он выскочил из машины. Ворота… Он совершенно забыл о том, что территория базы огорожена и ворота на ночь запираются на замок.

Но как же тогда они попали на территорию? Тихомиров звонил отсюда. Здесь есть еще один въезд? Со стороны полей, леса? Ну, естественно, они же все проверили, когда устанавливали посты негласного наблюдения. Как же он позабыл-то? Со стороны Горок еще одни ворота — вторые. Но ехать туда времени нет.

Колосов подошел к воротам. Проводов наверху по забору не видно. Вряд ли по проводам пущен ток. Он примерился, подпрыгнул. Эх, детство золотое, подзаборное…

Преодолеть забор оказалось не так уж и сложно. Нет, это не преграда. Что-то будет впереди?

Мягко спрыгнув на землю, он оказался уже на территории базы. Аллея… Днем она отлично просматривается. Именно по ней подъезжают к зданию конторы машины. Но сейчас аллея пуста. Белое здание, обшитое сайдингом, напоминает огромный спичечный коробок. А вокруг деревья, деревья… Лунный свет на стеклах оранжерей. Ночной аромат цветов — густой и какой-то нереальный, траурный.

Колосов бежал по аллее по направлению к конторе. Никаких машин — пусто. «Ниссана» Тихомирова тоже не видно. Все-таки как он попал на территорию базы? Заехал через ворота? Те или эти? Сам их закрыл? Или же за ним потом ворота закрыл тот, кто его сюда позвал? Балмашов? И этот сонный ботанический сад, это «Царство Флоры» превратилось в смертельную ловушку?

Что это? Показалось или нет? В окнах конторы мелькнул свет. Призрачный, неверный. Электричества там не зажигали. Но свет — подбегая ближе, Колосов уже ясно его видел — был.

Он выхватил пистолет, снял с предохранителя. Ринулся на крыльцо. Сколько раз он бывал здесь, поднимался по этим новеньким ступеням, открывал эту дверь. Она легко открылась и сейчас. Слишком даже легко.

В темноте он за что-то задел — громоздкое и одновременно легкое. Это оказались картонные коробки с цветами. Чей-то заказ назавтра, наутро, заказ, которому не суждено уже быть выполненным. Рванул на себя вторую дверь и очутился в торговом зале.

Заставленный образцами продукции зал тонул в полумраке. У противоположной стены на полу горели свечи — семь квадратных свечей белого воска. И от этого все помещение смахивало на сцену какого-то бредового призрачного театра. Огромные букеты в вазах, все эти бесчисленные розы и лилии, хризантемы, каллы, амариллисы, подсолнухи, ветки хлопка и орхидеи отбрасывали в этом мертвенном обманном свете уродливые тени на стены. Срезанные цветы были уже мертвыми созданиями, и вода, налитая на дно ваз, не могла их воскресить, вернуть к жизни. И словно театральный занавес, венчал это мертвое ароматное царство гобелен. Колосов увидел их с порога — Крокуса и Смилакса, Нарцисса, Эхо, охотника со сворой гончих. Увидел квадригу лошадей на тканом небосклоне и ее неистового кучера. А потом увидел того, кого в реальности они так и не узнали по имени, но кто вот-вот должен был умереть здесь, в «Царстве Флоры», под именем Аякса. Острие меча, как осиное жало… треск свечей… летящая вниз гвоздика…

Гвоздики в алом беспорядке были разбросаны и по полу прямо под «Царством Флоры».

Здесь же под гобеленом лежало тело. Колосов шагнул к нему.

Это была не Фаина.

Он успел лишь увидеть это и понять. Но не успел ничего предпринять и исправить. Страшный удар сзади обрушился на его голову.

А в это самое время лифт на четвертом этаже дома на Долгоруковской улице, помедлив, бесшумно закрыл двери и поехал вверх. Фаина Пегова уперлась обеими руками в стенки кабины. Ее бил озноб. В лифт на пустом этаже так никто и не вошел. Это был самый обычный сбой в программе, каких тысячи. Даже не поломка, просто — случайная остановка.

На восьмом этаже, заслышав писк домофона, Аля уже открывала дверь, гремя замками, цепочками. Встречала загулявшую подругу. Двери лифта открылись. Желтый квадрат света из прихожей — точно лоскут на черном одеяле ночи, запертой на тесной лестничной клетке.

Фаина тихо заплакала. Идиотка… какая же она идиотка, пьяная… сумасшедшая… Это же надо себе такое представить.

Она была дома. И она была жива.

Глава 37 МЕТАМОРФОЗА

Свет неверный, обманный. Свет мерцающий. Тьма. Сумрак. Тень на фоне стены. Колосов открыл глаза. Все плыло. Все качалось. И не было сил пошевелиться.

Вокруг горели, обдавая жаром, свечи. У лица лежала красная гвоздика. Он ощущал ее сладковатый аромат. И от этого аромата тошнило.

— Очухался? Ну?

Бесформенная тень приняла очертания фигуры, отделилась от стены — словно сошла с гобелена. Тень-фигура-силуэт… Что-то в его руке. Цветок?

Колосов, превозмогая боль, приподнял голову. Напротив него на фоне «Царства Флоры» стоял Сергей Тихомиров. В руке его был пистолет. У его ног на полу ничком лежал Балмашов.

— Дернешься — пристрелю. — Тихомиров, держа Колосова под прицелом, толкнул ногой тело друга, словно проверяя.

— Что с ним? — Колосов… он ничего не понимал. Голова… В глазах снова потемнело.

— С ним все будет нормально, — голос Тихомирова доносился до него как из ваты, — снотворное вместе с «белым китайцем». Ты, мент, такой микс не пробовал, нет? Эффект редкий. Ничего нельзя вспомнить. Из того, что с тобой было. Или не было. А потом останется только «китаец», а следов снотворного ни одна ваша хваленая экспертиза не выявит. Так что все будет о’кей.

— Где Фаина?

— Не знаю, — Тихомиров усмехнулся. Он выглядел вполне обычно. И одет был точно так же, как и тогда, когда здесь, в этом же самом зале, среди образцов продукции так усидчиво и терпеливо корпел вместе с Колосовым над финансовой отчетностью. Если бы не пистолет, не тонкие лайковые перчатки на руках и лихорадочное деятельное торжество во взгляде, можно было бы подумать, что и сейчас, в данный момент, он занимается вполне обыденным, привычным делом. — Примчался спасать ее? И меня заодно? Правильно, я так и знал. Я всегда знал, что ты, мент, мне подходишь. И ой как пригодишься в самом конце. Ты звонил своим? Они скоро будут здесь, да?

Колосов повел взглядом — гвоздики на полу… Зачем их столько? Где его табельный пистолет?

— Пушку свою ищешь? Она вон там. — Тихомиров кивком указал куда-то вбок. — Я до нее не дотрагивался. Она к тебе вернется, не бойся. Потом, когда твои приедут вслед за тобой. Ты звонил им, ну? Обязан же был позвонить, сообщить? Или мне звонить самому?

В голосе Тихомирова, до этого тихом, торжествующем, зазвучала нотка истерической тревоги.

— Встать! — скомандовал он.

Колосов дернулся, но тело было чужим, неподъемно тяжелым. Тихомиров же словно примерялся к чему-то. Продолжая держать Колосова под прицелом, чуть отступил, потом приблизился. Потом шагнул вправо. Он все время косился на Балмашова, лежащего на полу.

Колосов внезапно понял: он примеряется, ищет место, откуда стрелять.

— Зачем тебе это надо? — спросил он. — Сядешь ведь все равно, как ни старайся.

— Я сяду? — Тихомиров мелко засмеялся. — Это он сядет. — Он снова пнул ногой Балмашова. — Он — навечно, пожизненно. Разве не ты говорил мне вчера и сегодня: ваш друг — убийца, — он весьма похоже передразнил Колосова. — Эта картина… она же для него как наваждение! А я еще боялся, что все это, — он кивнул в сторону «Царства Флоры», — слишком умно, слишком сложно для вашей тупой ментовки. Но нет, догадались. Вычислили маньяка. Обрадовался, да? Какой я мент крутой, да? Но все-таки долго, медленно до вас моя идея доходила. Я уж беспокоиться начал. Делаешь-делаешь, стараешься-стараешься, цветочки-улики подбрасываешь, а они все никак не смикитят, — он прищурился, — но ты все ж сообразил, хвалю. А в суде как будет звучать, а? Когда он там будет, Андрюха, дружок мой, отдуваться по полной за тебя, мент, за охотничка и за тех двоих полудурков из Больших Глин. Глядишь, все это еще в историю криминалистики войдет. Ведь даже у вашего Чикатило не было такой красивой, интеллектуальной паранойи.

— Значит, это все ты? Ты их убил. Но ты же не маньяк. Тогда зачем? Скажи мне, ответь? — Колосов снова попытался подняться, его шатало, но усилием воли он заставил себя подняться.

— Тихо, ну-ка назад! — Тихомиров, однако, отпрянул сам. — Зачем? Почему? Знать хочется напоследок? Ладно, я тебе скажу по старой дружбе. Вот он — мой компаньон. — Он снова с силой, зло пнул Балмашова ногой. Тот застонал. — Мой дружок школьный — он же по миру меня пустить собрался. Да что меня — детей моих. Ты понимаешь? Разорить. Ограбить. Детей моих, родных детей — голыми, нищими. Банк — тот самый, с которым судились, которым ты тоже, мент, интересовался, он же после арбитража на мировую с нами пошел. Он покупал, покупал у нас это все, — Тихомиров шипел. В голосе его, раньше таком вальяжном, простецком, теперь не было ни насмешки, ни торжества, только ненависть, злоба. — Землю покупал, ты это понимаешь? И платил нам — сорок миллионов «зеленых» готов был заплатить за землю, за все наши участки. Здесь же земля алмазная, платиновая, ты понимаешь? Сорок миллионов — моим детям, их безбедному будущему. А он, Андрюха, это будущее у них украл, ограбил. Сказал — нет, земля не продается, «Царство Флоры» наше не продается. Это, видите ли, не объект купли-продажи — вот все это ботаническое г…! — Тихомиров с размаха ударил ногой по керамической вазе с розами. Она с грохотом опрокинулась. — А оно все вместе, скопом пяти процентов по своей стоимости от предложенной суммы не тянет. Он отказался. А ведь мы компаньоны, друзья. А ведь я его просил. Я умолял, уговаривал. А он сказал — нет, будем работать, цветочки выращивать. Цветочки… Вот пусть теперь вшей до конца жизни выращивает — в одиночке, в тюряге, в психбольнице. Маньяк! И какой еще маньяк божьей милостью! Уникум, кино о таком снимать можно, в музее показывать. А чтоб уж совсем наверняка, чтобы ни одна собака присяжная не усомнилась, не оправдала — вот, убийство мента под занавес. Убийство мента при исполнении. И эти вот гвоздички в качестве последнего фетиша, чтоб уж совсем в десятку, точь-в-точь, как на этой картине, которую я, слышишь ты, я сделал для вас такой интересной. Вас обоих найдут здесь, в этих самых декорациях, при свечках горящих, красиво, как в фильме. Твои же менты обнаружат, которых я вызову потом, — тебя найдут и его. Ты уже ничего никому не скажешь. А он, даже если и попытается сказать, когда в себя придет, — никто ему уже не поверит. У него в крови будет «белый китаец», а в руках вот эта пушка. А другая в кармане, обе у вас уже засвеченные. — Тихомиров быстро нагнулся и сунул за пояс Балмашову второй пистолет.

Это были пистолеты «ТТ».

— Повернись спиной! Ну! — скомандовал он Колосову.

Тот не двинулся.

Дуло смотрело в упор. Тихомиров стиснул зубы.

— Спиной, я сказал!

В спертом воздухе, пропитанном запахом цветов, потрескивали свечи. Внезапно их огоньки дернулись, заплясали, точно от неожиданного сквозняка.

Тихомиров шагнул влево, видимо, посчитав эту позицию для расстрела наиболее выгодной. «Не профессионал», — мелькнуло в голове Колосова. Он и здесь с шести шагов промазать боится, как и там, в кустах, в Больших Глинах.

Тихомиров прищурил левый глаз. Его палец лег на спусковой крючок. Мгновение и…

Одна из свечек погасла.

— Бросай оружие!

Тихомиров не поверил, что слышит это. Но верить и подчиняться пришлось — сзади в его затылок больно уперлась «вороненая сталь».

— Быстрее, ну, пожалуйста, быстрее! — Катя подгоняла водителя через каждые пять минут. «Девятка» гнала из последних сил. Старенький мотор надсадно выл, машина скрипела и тряслась.

— Давно техосмотр проходили, уважаемый? — осторожно осведомилась Анфиса у таджика.

— Вай? Что такое говоришь? Какой техосмотр?

Анфиса только поежилась зябко. Съехав с МКАД, они заблудились. Катя забыла, куда поворачивать. Водитель терпеливо ждал, пока она сориентируется в темноте. Потом, напевая что-то себе под нос, полез за картой.

— Это место надо?

Странно, но его заскорузлый коричневый палец ткнул точнехонько в Воронцово — на карте оно было обозначено зеленым квадратом между Москвой, МКАД, Рублевкой и Красногорском.

И вот наконец та самая аллея. Ночью она показалась Кате похожей на туннель. И в конце его никакого света — ни огонька. Остановились у ворот. Они были закрыты. А прямо в них капотом, фарами упирался колосовский «БМВ».

С таджиком расплатились, и он, не вникая в дальнейшее, посвистывая соловьем, укатил.

Катя подошла к воротам. Заперто. Машина здесь, снаружи, значит, проехать на территорию «Царства Флоры» Никита не смог. Ему не открыли. Но он все равно… ну конечно же… Катя смерила глазами высоту ворот. Ни за что не перебраться. Но машина…

— Анфиса, подсади-ка меня и держи, — скомандовала она, заползая на капот колосовского «БМВ».

— Нет, уж лучше ты меня сначала. — Анфиса сориентировалась моментально и в глупые расспросы, как да куда, вступать не стала.

— Ты все равно не заберешься.

— Я не заберусь? Это ты не заберешься без меня. А я еще и не через такие заборы сигала. — Анфиса, пыхтя, забралась на капот «БМВ», встала там во весь рост, потом полезла на крышу.

Катя подумала: вот сейчас они продавят машину, и этим все позорно и закончится. Вся эта авантюра — во спасение и в помощь.

Анфиса примерилась, подскочила и… Кто ее учил акробатике — неизвестно, но она цепко ухватилась за железные створки ворот и повисла на них этакой толстой сарделечкой. Катя последовала ее примеру. Ей удалось даже подтянуться. Она начала потихоньку подниматься, упираясь ногами в створку. Подошвы туфель скользили, и она их просто сбросила. О том, как она будет бегать там, в «Царстве Флоры», босая, она уже не думала. Про ток, возможно, пущенный по верху ворот, ей как-то даже и мысль не пришла. Про злых собак-сторожей тоже.

Задыхаясь, она наконец-то подтянулась и села — железный край створок врезался в тело. Она перекинула ноги, собираясь прыгать.

— А я? — придушенно взмолилась Анфиса. Она все еще висела, хотя пальцы ее уже онемели.

— Я попробую открыть, подожди.

Катя спрыгнула вниз. Было высоко, она приземлилась неловко, на ногах не устояла, растянулась, больно ударившись. Но тут же вскочила.

— Катя, а я?!

Ворота, оказывается, запирались изнутри на самый обычный засов. По старинке. Катя с трудом отодвинула его — засов был тугой, для мужских рук, толкнула створку. Та открылась вместе с зависшей Анфисой.

— Ну, давай же, прыгай скорее.

— Сейчас. — Анфиса зажмурилась и разжала пальцы. Шлеп!

— Я к конторе, догоняй! — крикнула Катя и побежала вперед.

Темная аллея. Лунный свет. Ряды оранжерей — сказочные минареты в кронах деревьев. Внезапно брызнул дождик — это включился автоматический полив, орошающий газон, ряды саженцев, грядки, клумбы. Катя невольно замедлила шаг. Какое же это все-таки место — особенно ночью. Словно сад, настоящий райский сад. В свете луны чашечки и бутоны цветов казались лаково-черными, перламутровыми. Одни широко раскрывались, впитывая ночную влагу, другие смыкали свои лепестки. Цветы ни в ком не нуждались и жили сами по себе, подчиняясь вечному ритму. Им не было дела до людских бед, проблем. Их собственные дела были поважнее — взойти, вырасти, расцвести, созреть, дать семена, завянуть, удобрить почву, готовя место другим.

Катя неслась в темноте мимо шпалер, увитых розами, и розы удивленно смотрели ей вслед тысячами лепестков-глаз: куда бежишь, зачем торопишься? Остановись, послушай, вдохни — здесь так хорошо, свежо, тихо, покойно.

На стеблях хризантем улитки оставляли липкий след, выпускали рожки. Под кустом гортензии хоронилась жаба. Катя едва не наступила на нее, в темноте налетев на куст, помяв, не заметив. Земля под ее босыми ногами была теплой, рыхлой. Местами ноги увязали в ней едва не по щиколотку. Снова включился автополив, орошая дождинками, успокаивая, охлаждая…

А кругом царила такая идиллия, такая нега, совсем как там, на той картине-гобелене, в том здании, обшитом белым канадским сайдингом, до которого уже было рукой подать.

Здание конторы было темным. Издали оно казалось необитаемым. Но в низком окне… вот снова… вот опять… мелькнул огонек.

Катя подбежала к крыльцу. Где же Никита? Там, внутри? Кто еще там с ним? Балмашов? Мертвая Фаина? Что там творится? Скорее же… что же ты медлишь?!

И тут внезапно на пороге, когда надо было действовать — кричать и врываться внутрь как буря, как ураган, спасать, обезвреживать, задерживать, помогать, Катя… замерла. Сердце колотилось, колотилось, колотилось в груди. Не от бега, от страха. Страх… нет, ужас… Черная дыра, провал, смерть — там, за закрытой дверью — вот за этой самой дверью, обшитой сосновыми плашками, виденной уже когда-то.

Катя рванула «молнию» сумочки, извлекла «парабеллум». Пускай это зажигалка, пустяк, игрушка. Но… рукоятка фальшивого пистолета удобно и твердо легла ей в руку. Холодок металла взбодрил, тяжесть его, сила.

Она очень осторожно, тихонько потянула дверь на себя. В лицо ударила волна цветочного аромата. За дверью было темно. Но она помнила — тут еще одна дверь, а за ней зал, где они обслуживали клиентов. Она шагнула к той, другой двери и…

То, что она увидела с порога, запомнилось ей навсегда. Цветы, цветы, цветы, цветы в вазах и просто так — они покрывали всю площадь зала сплошным ковром. А в них, как в разноцветном море, мерцали свечи. И что-то бесформенное, темное виднелось на полу — тело, труп? А на стене — гобелен. И на фоне него — белое как полотно лицо Никиты.

В двух шагах от Кати, спиной к ней, стоял человек с пистолетом. Катя его узнала и… не узнала, не поняла, не поверила. Это был не Балмашов.

— Повернись спиной! Ну! Спиной, я сказал!

Это был Тихомиров. Он уже готов был выстрелить в Колосова. И тогда Катя… Все получилось как-то совсем уж просто — он не услышал ее шагов, босые ноги ступали бесшумно. Он не услышал ее, не обернулся. А она просто вытянула руку и ткнула дулом «парабеллума» ему в затылок — тысячу раз видела, как это делают в кино.

— Бросай оружие!

И это все, уложившееся в какую-то сотую долю секунды, потом, позже, можно было прокручивать снова и снова тысячу раз, бесконечно. «Спиной, я сказал!» — «Бросай оружие!» Это было как вопрос и ответ, как пароль и отзыв. Как эхо в «Царстве Флоры».

Глухой стук — Тихомиров выронил свой «ТТ». Но Катя уже не могла удержаться — плавно, как ее учили на стрельбах, потянула на себя «собачку». Громкий щелчок. Тихомиров хрипло вскрикнул от ужаса.

Никита бросился к нему. Ударом в челюсть сбил его с ног. Поверженного, оглушенного, прижал к полу, заломил руки назад.