Ёбург Иванов Алексей
Наркота. СПИД. Палёная водка. Пирамиды. Тоталитарные секты. Игровые автоматы. Сетевой маркетинг. Уличный беспредел. Безработица. Безденежье. Продажные депутаты. Продажные чиновники. Продажные менты. Продажные судьи. Железные решётки на окнах. Железные двери квартир и подъездов. Ёбург не ведал законов, а непобедимый «Уралмаш» определял здесь стиль жизни.
В конце 1995 года над «Уралмашем» начали сгущаться государственные тучи. В декабре арестовали Сергея Курдюмова — командира бандитского «спецназа». Понятно было, что это суперзверюга, и его прятали по разным тюрьмам, пока не привезли в Нижний Тагил. Здесь судья Татьяна Тюрина вдруг спохватилась, что узник страдает от рака предстательной железы, и в апреле 1996 года отпустила несчастного под залог в 70 миллионов рублей — смехотворную по тем временам сумму. Кто-то потом видел судью со спортивной сумкой, полной денег. Курдюмов вышел из СИЗО — и навсегда исчез. Никакой онкологии у него не было. Говорят, что он уехал из страны, сделал пластическую операцию, и никто его больше не найдёт.
Летом 1996 года адвокаты «Уралмаша» добились прекращения уголовных дел по всем лидерам группировки, которые оставались в Ёбурге. В сентябре того же года суд снял все обвинения с Константина Цыганова и прекратил розыск, но Цыганов в Россию всё равно не вернулся. Он вернётся только в 2011 году.
В октябре «Уралмаш» профессионально расправился с лидером «афганцев» Виктором Касинцевым: его сначала дискредитировали, а потом расстреляли. Так «Уралмаш» вывел из игры могущественный Союз ветеранов Афганистана.
Но в ноябре «Уралмаш» получил сокрушительный удар. В аэропорту Внуково рубоповцы арестовали Сергея Терентьева — третьего человека в организации после Константина Цыганова и Александра Хабарова.
Терентьева уже не выпустят до суда, как Цыганова и Курдюмова. Следствие растянется на пять лет. Вместе с Сергеем Терентьевым на скамью подсудимых сядут 17 участников ОПГ «Уралмаш». Им предъявят 87 выявленных и доказанных преступлений, из которых 27 — убийства. В 2001 году всем дадут сроки от 5 до 15 лет. Но адвокаты группировки взроют землю и достучатся до небес. Летом 2002 года дело Сергея Терентьева вдруг рассыплется, и Терентьев выйдет на свободу.
Потеря главного силовика изменила тактику группировки. Александр Хабаров понял, что надо менять эпоху. В кровавых боях «Уралмаш» разгромил всех своих врагов. Пускай в Ёбурге ещё стреляют и бегают толпы неуёмных бандюганов, да и сами уралмашевцы ещё не перевесили калаши за спины, однако группировка уже прорвалась на более высокий уровень бизнеса. Здесь большие боссы рвут друг друга так же беспощадно — но уже без шума, за дверями кабинетов.
Обгорелые жирафы
Уличные творцы Старик Букашкин, Спартак и Тимофей Радя
У каждого болота есть своя кикимора, у каждого леса — леший, у каждой реки — водяной. Наверное, у городов тоже есть такие вот собственные духи-хранители. Во всяком случае, у Ёбурга имелся Старик Букашкин.
Изначально он был Евгением Малахиным, вполне благополучным советским инженером-энергетиком на хорошем счету у начальства. В начале 1980-х годов ему было немного за 40, и тут что-то случилось. То ли кризис среднего возраста, а то ли всё обрыдло. Он завёл вторую семью, бросил работу на электростанции, устроился дворником и превратился в фотохудожника. Так просила душа.
Из многих жанров Малахин выбрал самый свободный — ню. Участковые, что захаживали в дворницкую Малахина, не могли загрести креативного дворника за порнографию, потому что Малахин варил негативы, и на его фото красивые голые девушки словно таяли в облаках ангельского сияния. Искусство получалось, а уголовная статья — нет, не получалась. Малахин хорошо разбирался и в живописи, и в литературе, и в джазе, и в УК. Впрочем, сам он не умел ни петь, ни рисовать.
Однако ню было мало. И Малахин продолжил дауншифтинг в богему. К 1983 году он стал Какием Акакиевичем Кашкиным — К.А.Кашкиным. А потом — вообще Стариком Б.У.Кашкиным, то есть б/у — бывшим в употреблении. Дворницкая стала мастерской и культовым местом андеграунда, а себя Букашкин провозгласил Народным Дворником. Опрощение и самоумаление — вот смиренные творческие практики Старика Букашкина, малюсенького человечка в большущем городе.
Он стал «нищим духом» — маргиналом по убеждению. Он ходил по улицам в каких-то расписных обдергайках, в каких-то шапочках-«петушках» или в вязаном хайратнике с индейскими перьями и русскими бубенцами. Он был высокий, тощий, сутулый, с сиплым голосом. Казалось, что в его косматой бороде живут мыши.
Он сочинял забавные короткие стишки, например: «Ну до чего же хорошо! И жизнь прожил, и жив ешо!» Изготовлял «скромные книги» — деревянные картины-складни вроде лубочных икон. По-детски калякал маленькие книжки-гармошки. Играл трень-брень на расстроенной мандолине и мог бесконечно долго распевать какую-нибудь нескладуху или частушку так, что получалась чуть ли не мантра: «Туда строку, сюда строку, и стих готов, кукареку!»
Букашкин был трогательно нравоучителен: велел быть добрым, слушаться маму и папу, не обижать животных. Особенно он нажимал на борьбу с пьянством: «Если ты рабочий класс, пей газводу, сок и квас!» Антиалкогольный пафос был архаичен для Ёбурга, по теплотрассам и подвалам которого полз героин. С такой проповедью Букашкин и вправду казался стариком, слегка впавшим в детство: весёлым дедушкой, безыскусным, бесхитростным и непосредственным.
Он был скоморохом, акционистом, юродивым, наивным художником, хиппи, местным Диогеном, героем андеграунда, анархистом, «митьком», всем сразу. Его завораживающие свистопляски писатель Александр Верников назвал «цыганским гипнозом». Букашкин мог собрать любую аудиторию, всегда был окружён почитателями и зеваками. Рядом с Букашкиным и по его несложной технологии любой человек мог ощутить себя творцом, а потому Народный Дворник имел много учеников.
Звезда его рассиялась в 1989 году, когда создался «Картинник» — «общество анонимных художников», словно анонимных алкоголиков. Артели «Картинника» разрисовывали радостными картинками стены домов, заборы и гаражи. Играли, пели и плясали на улицах, развлекая прохожих. Дарили всем подряд расписанные «кухонно-информационные доски» — говорят, раздали несколько тысяч.
Город изумляли акции «Картинника» на помойках. Сам Букашкин восседал в каком-нибудь выброшенном хозяевами кресле-качалке, художники вдохновенно рисовали на баках и на разном мусоре, а девушки-поклонницы тут же обжаривали шашлык. Люди фигели. В подобных перформансах принимали участие знаменитые друзья «Картинника» — Янка Дягилева, Майк Науменко, Егор Летов.
Старик Букашкин с поклонниками
Букашкин стал символом Ёбурга. «На него» приезжали как на артиста — не зря он с «Картинником» гастролировал на Арбате. Он был полностью легитимен в культуре, и без него не обходились богемные тусовки. На выставках маститых художников Букашкин расставлял свои раскрашенные дощечки, на выступлениях рок-звёзд душераздирающе музицировал в фойе концертных комплексов — якобы это означало простодушное равенство в святом братстве искусства.
Катастрофа разразилась в конце 2004 года. Старика Букашкина выселили из его легендарной дворницкой на улице Толмачёва: власти всё сносили, чтобы построить новое здание. Букашкин, точнее Малахин, от переживаний слёг и уже не оправился: его доконала давняя астма. В зябком марте 2005 года Народный Дворник умер на руках у внука. Малахину было 66 лет. Совсем не старый.
Город не забудет волшебного Старика Букашкина. Галереи станут проводить вернисажи, в университете появится музей, дощечки Народного Дворника выйдут на арт-аукционы. В 2007–2008 годах борта трамваев украсят дивные картины Букашкина с котами, облаками и добрыми алкоголиками.
В 2008 году юрист, бизнесмен и депутат областной думы Евгений Артюх учредит и возглавит городское арт-движение «Старик Букашкин». В далёком 1999-м Букашкин числился дворником в фирме Артюха «ЛевЪ» и расписал двор этой компании по адресу проспект Ленина, дом 5. Ныне те фрески — последние подлинные настенные творения Букашкина. Арт-движение Артюха объявит двор «тропой Букашкина» и даже раздобудет у властей справку-индульгенцию, чтобы сии художества не закрасили маляры при подготовке города к саммиту ШОС.
В арт-движении примут участие художники всех мастей, сразу граффитисты и уличные клоуны. Они будут разрисовывать дома весёлыми рисунками Букашкина, будут проводить разные акции, смешные и добродушные. Лучшей акцией станет коллективное нюханье цветков рябины под аккомпанемент композитора Евгения Родыгина: на гармони он сыграет свою песню «Уральская рябинушка» — суперхит 1960-х. А Евгений Артюх поставит себе целью воздвигнуть памятник Букашкину.
Культуртрегер Евгений Малахин, ставший Стариком Букашкиным, вовсе не был клиническим типом. Наоборот, Букашкин — трезвая, внятная и продуманная стратегия, вписанная в пространство города. Не обладая особыми талантами, Малахин сделал искусством жизнь художника, а не его произведения. Сделал искусством метод художественного высказывания, а не само высказывание. Потому Букашкин и превратился в миф Ёбурга, оказался пенатом и гением места.
А среди городских сумасшедших, не ведающих, что творят, чемпион — Спартак, точнее Владимир Ильич Спартак, год рождения — 1946-й. Неистовый созидатель, он сменил 63 профессии — от массажиста до пчеловода; он написал 32 килограмма стихов и тысячу картин; он выдаёт афоризм в секунду и выступает с корзинкой на голове. В бурлящем потоке словоблудия Спартак порой неожиданно для себя извергает что-то шедевральное, вроде странного и безумного хокку:
- Бетоном, неоном, капроном
- Сдавлен, просвечен, изъеден,
- В пожаре улиц обгорелым жирафом бегу.
Вот кто эти гении места в разных мегаполисах мира — обгорелые жирафы!
Лет пять кресло-качалка Старика Букашкина простоит пустое, а потом его займёт Тимофей Радя, загадочный мастер стрит-арта. Никто не будет знать Радю в лицо, только его ловкая и тихая команда. Радя станет украшать город огромными лозунгами или граффити, станет переформатировать объекты городской среды на новый лад. Хайтековский, техничный и рафинированный интроверт Радя вроде бы ничем не обозначит своего родства с запростецким Стариком Букашкиным, но всё же Радя будет в тренде Букашкина — просто в другой культурной ситуации.
Радя — моралист, подобно Букашкину. «Твой ход» — так будет названа одна из работ Ради: раскрашенные под фишки домино опоры моста через Исеть на улице Челюскинцев. «Нападай — защищайся», — начертает Радя на рёбрах «китайской стены» по улице Малышева. На рекламе массажного салона поверх телефонного номера Радя укорит клиента: «Жена дома ждёт». Самовлюблённую презентацию банка «Скоро открытие филиала» Радя поправит: «Скоро открытие антиматерии».
Букашкин и «Картинник» облагораживали помойки, а Радя реализует проект «Улучшения на районе»: то украсит остановки подобранными на свалках коврами, то развесит бельё на просушку по конструкциям для баннера. Радя наденет на колючую проволоку какого-то городского забора ёлочные игрушки и увенчает абажурами фонари перед оперным театром, словно это домашние торшеры.
Акция Тимофея Ради
У Тимофея Ради, как у Евгения Малахина, такая же глубоко продуманная художественная стратегия. Закрытость Ради наследует публичности Букашкина по принципу «всё наоборот», как техничный Екатеринбург наследует разухабистому Ёбургу. Логово Букашкина располагалось в дворницкой, а мастерская Ради — в Государственном центре современного искусства. В общем, Старик Букашкин — добродушный гений Ёбурга, а Тимофей Радя — строгий гений Екатеринбурга.
«Дети шагающих экскаваторов»
ОПГ «Уралмаш» переходит к рейдерству
Для участников ОПГ «Уралмаш» московский журналист Сергей Мостовщиков придумал шикарное определение: «дети шагающих экскаваторов». К середине 1990-х уралмашевцы покорили Ёбург: почти всех своих врагов они перестреляли, взорвали, разорили или раздавили морально, а бизнес проигравших забрали себе.
Но Александр Хабаров, лидер группировки, ясно понимал, что государство укрепляется и для него теперь уже нелегитимны гангстерский и рэкетирский пути к собственности. Хабаров говорил: в круговерти криминальных войн «Уралмаш» прозевал приватизацию. Теперь «детям шагающих экскаваторов» оставался лишь один способ интенсивной капитализации — рейдерские захваты предприятий.
«Уралмашу» не было препятствий. Во-первых, с ним боялись спорить — кому нужна в грудной клетке пробоина от гранатомёта? Во-вторых, «Уралмаш» имел огромный фонд группировки — общак. По слухам, он равнялся бюджету области. «Уралмаш» начал захватывать успешные предприятия, как безжалостный рейдер, однако потом не разорял добычу, а инвестировал в эти активы средства общака.
Александр Хабаров
Это и поражало. «Уралмаш» не гробил предприятия, а помогал укрепиться — кредитовал, защищал, бывало даже, что отменял выплату дани, пока данник не выправится. Дальновидный Хабаров не резал дойных коров и не крутил бошки курицам, несущим золотые яйца. Во второй половине 1990-х на решение задач ОПГ так или иначе систематически работало около 2 тысяч человек — не только головорезы с калашами, но ещё и юристы, экономисты и менеджеры.
По оценкам знатоков, на деньги «Уралмаша» было основано 12 банков: они финансировали бизнес ОПГ и отмывали прибыли. «Уралмаш» контролировал — по разным утверждениям — от 140 до 600 предприятий города и области, малых и больших. В их числе были Первоуральский и Северский трубные заводы, отели в Екатеринбурге, нефтеперерабатывающие заводы (говорили, что «Уралмаш» имеет собственный танкер на Средиземном море), стеклозавод в Ирбите, спиртзавод в Тавде, винзаводы в Екатеринбурге и Каменске и так далее. Каждый из лидеров группировки был владельцем 20–30 бизнесов.
«Уралмаш» всегда был готов к войне, словно стратегическая ракетная часть. Была налажена техническая служба: пеленгация выбранных объектов, прослушка силовиков и чиновников, внутренняя пейджинговая связь. Оружие не ржавело. В группировке установили железную дисциплину и бухгалтерскую отчётность за всё-всё-всё. Потом следователей изумит, например, особая графа расходов за 1997 год: «рас…дяйство». Но число уголовных преступлений ОПГ неуклонно снижалось. От физического насилия «Уралмаш» постепенно переходил к экономическому.
По слухам, с начала 1990-х прикрытием ОПГ «Уралмаш» был генерал Валерий Краев — начальник областного ГУВД. Краеву доверял Россель. В середине 1990-х поползли сплетни, что генерал заимел бизнес — автостоянки и рыбные магазины.
В 1998 году генерал Краев попадёт между молотом и наковальней в войне мэра и губернатора. В сентябре генерал будет праздновать своё 50-летие на даче в Сочи; Чернецкий приедет поздравить Краева — а потом правительство России получит видеокассету с записью торжества. Ничего особенного на том юбилее не было — ни друзей-бандитов, ни какой-то безумной роскоши, однако что-то изрядно напряжёт руководителей МВД. В марте 1999 года после скандала с кассетой генерала Валерия Краева переведут в Москву. Правда, он получит слишком уж важное для дискредитированного коррупционера назначение — заместителем начальника ГУИН, Главного управления исполнения наказаний.
А врагом «Уралмаша» был начальник РУБОПа полковник Василий Руденко. Он яростно боролся с группировкой, однако его тоже никак нельзя назвать рыцарем: Руденко столь же яростно отстаивал интересы рейдера Павла Федулёва.
В 1998 году Федулёв сцепится с «Уралмашем» за спиртзавод в Тавде, и здесь собровцы Руденко будут драться с омоновцами Краева. Получится некрасиво, и Руденко переведут в Москву почти одновременно с Краевым, только начальник РУБОПа уедет победителем — борцом со знаменитой бандой уралмашевских.
А в Ёбурге Александр Хабаров работал над превращением группировки в благообразную финансово-промышленную корпорацию. Лидеры ОПГ понимали: их бригадирам для самообразования уже мало «Крёстного отца», этой бандитской «Науки побеждать». Нужна легализация бизнесов. Нужен человеческий облик. Случился курьёз, когда группировка приобрела каждому бригадиру для обучения многотомную энциклопедию «Британника», но заказ оформила невнимательно, и в Ёбург пришла фура с книгами на английском языке. С тех пор во всех офисах ОПГ «Уралмаш» посетителей поражали стеллажи с престижной энциклопедией.
Хабаров начал готовить общественное мнение, что группировка «Уралмаш» влияет на руководство региона. В 1995 году на выборах губернатора избиратели города каким-то образом прознали, что «Уралмаш» поддержал Росселя. Конечно, Россель не просил разбойников пособить ему в борьбе — для первого в стране кандидата в губернаторы связь с ОПГ была мезальянсом. А настырный «Уралмаш» на президентских выборах 1996 года публично поддержал Ельцина.
И потом расчётливый Хабаров двинул агентов группировки во власть, во все выборные органы. По легенде, «торпеды» в кожаных куртках обходили подъезды домов Уралмаша, обзванивали квартиры и вежливо просили жильцов не забывать про выборы: вежливость пугала обывателей больше любых угроз. «Мерседесы» ОПГ привозили на участки вшивых бомжей, чтобы обеспечить явку. В областной и городской власти потихоньку формировалось крепкое «уралмашевское лобби».
14 января 1998 года произойдёт странная история с покушением на Росселя. Кортеж губернатора будет мчаться по трассе из Малого Истока в Ёбург, и на обочине вдруг грохнет взрыв бомбы. Кортеж, слава богу, не пострадает.
Следователи сгребут с места происшествия грузовик снега; эти сугробы два дня будут таять в спецбассейне УВД; потом эксперты соберут на дне бассейна остатки устройства и поймут — взрыв был подготовлен для запугивания. Милиция объявит: бомба означает, что злобный «Уралмаш» грозит губернатору огромным бандитским кулачищем, дескать, пущай помнит, в натуре, кто на хате бугор. Но кто же на самом деле заложил заряд — останется тайной.
А сам Александр Хабаров в конце «лихих девяностых» двинется на выборы в Государственную думу. Для подстраховки он подготовит себе пять кандидатов-спойлеров, а представлять себя он станет слоганом «Человек, которого знают все». Василий Руденко, командир РУБОПа, по ТВ будет призывать избирателей области не голосовать за «уралмашевских». Хабаров в Госдуму не пройдёт.
Дискурс: «Наив»
Бум наивного искусства
В «лихие девяностые» художественная жизнь Ёбурга кипела, словно котёл колдуньи Гингемы. Кого здесь только не было: «уланы с пёстрыми значками, драгуны с конскими хвостами»; швецы, жнецы и на дудах игрецы. Казалось, что между этими буйными деятелями нет ничего общего — кроме пьянок, разумеется. Однако через 15–20 лет стало очевидно, что общее всё же имелось.
Сейчас это называется дискурсом. Художники сформировали главный дискурс Ёбурга — наивное искусство. Таким дискурсом начиная с «лихих девяностых» и доныне для мрачного Питера был артхаус, а для богатой Москвы — мейнстрим.
Художники Екатеринбурга определялись в наиве каждый по-своему и без взаимосвязи: общего стиля всё-таки не возникло. Найти общий стиль — значит, понять эпоху или хотя бы Ёбург, но и ныне Ёбург вспоминается «парком юрского периода», про который непонятно, можно так жить или нельзя. Короче, наив был не стилем, а технологией объяснения происходящего. Дискурсом.
Наивное искусство существовало всегда, но скромно, как бы для себя, без гражданского звучания. А в «лихие девяностые» выяснилось, что нет формата, в котором современное искусство говорило бы о дне сегодняшнем адекватно. Привычный трезвый реализм не опишет безумную эпоху: её сюрреализм как-то не впихивается в здравомыслящую голову. Другие большие стили искусства тоже созданы для иных культурных ситуаций. Мощные художники — вообще великаны, их опыт не по плечу обычному горожанину. Остаётся только наив.
Общество, которому реформы истрепали все нервы, в наивных художниках увидело носителей морали нестяжания, понимания, служения идеалам. Ну и пусть картинки намалёваны аляповато и нелепо, зато по-доброму. Художники оказались важнее своих картинок, и эталоном стал Витя Махотин с его «вольными почтами».
Отвечая общественному запросу на наив, настоящие наивные художники часто наивно уходили в полный примитив вроде дощечек Старика Букашкина или вдруг бросались подражать высоким авторитетам: Ван Гогу, Матиссу и Шагалу.
Искусствовед Нина Ходери из музейного центра «Гамаюн» первая оценила значение наива. Ходери открыла многих мастеров, в том числе скромного гения Альберта Коровкина. В 1994 году в «Гамаюне» открылась экспозиция наива.
Бум наивного искусства 1990-х сформирует предпочтения Евгения Ройзмана, мецената и спасителя многих самодеятельных живописцев. Ройзман будет собирать весь наив, а не только работы «лихих девяностых», причём его будут интересовать в первую очередь самоучки, а не профессионалы, пошедшие в наив. Коллекция Евгения Ройзмана превратится в самое значительное собрание наивного искусства в России: в ней будет более тысячи произведений.
19 мая 2012 года Ройзман презентует Музей наивного искусства в галерее «Арт-птица». Но общественный запрос на наив исчезнет вместе с Ёбургом. СМИ проигнорируют музей. «Не в тренде», — горько подытожит Ройзман в своём блоге.
Многие профессиональные художники сразу почувствовали изобразительный потенциал наива, ведь времена-то наступили хоть и лихие, однако вполне себе наивные. Общество имело весьма инфантильные представления о власти и бизнесе, государстве и демократии, массовом сознании и массовой культуре, даже секса, как известно, в СССР не было — куда уж наивнее? И вообще, вся жизнь строилась по архаичному, примитивному принципу: побеждал сильнейший.
Изумляя искусствоведов, профессиональные художники сориентировались на наив, но их мастерство преобразовало простодушную манеру самоучек в лубок и гротеск, в сказку, буффонаду или фантасмагорию. Внезапное опрощение профессионалов публика расценила как коммерциализацию: типа, пипл хавает, художник рисует на продажу пиплу. Тоже очень наивное объяснение.
Что такое наив, видно по «Новым русским» — дивной работе Александра Алексеева-Свинкина. Маэстро написал её в 1997 году в нескольких версиях. Тогда Свинкину было 45 лет, он был членом Союза художников и имел за плечами уже пять персональных выставок. С начала 1990-х Свинкин ушёл в дискурс наива — в китчуху, «хохлому», развесистую клюкву и фольклорный соцарт, медоточиво-медитативный и приторно-прекрасный. И теперь маэстро создал величественную парсуну эпохи.
На Красной площади новые русские пьют шампусик. Они кто в бабочке, кто с сотовым. Малиновые пиджаки от Версаче. Глазки пуговичками, а ротики ну как розаны. Колбасная нежность томных жестов. Слева — пышногрудая тёлка в золоте, а справа, чуть позади, — огромный тёмный лик телохранителя, будто грозный восход Юпитера над горизонтом мелкого спутника. Жизнь удалась. Завидовать успеху новых русских как-то стыдно, проклинать — нелепо, для анализа тут сплошные архетипы, остаётся только умиляться. А это и есть наив.
В дискурс наива уходили и художники-акционисты. Лидером на этом пути был Олег Еловой. Свою деятельность он называл «даун-экспозициями» или «арт-слабоумием», но отлично знал, что делает, ибо учился в архитектурном институте на факультете дизайна. Акционистом Олег Еловой был, так сказать, умеренным: не скоморошествовал, подобно Старику Букашкину, и не выносил мозг эпатажем, подобно человеку-ихтиандру Александру Голиздрину. Еловой со товарищи делали «уральский боди-арт» — раскрашивали живых поросят под «мисс Екатеринбург» или же консервировали зиму — закатывали трёхлитровые банки со снегом.
Александр Алексеев-Свинкин. «Новые русские»
Еловой был изобретателен, остроумен и наивно-добродушен. Полтора года телекамеры Телевизионного агентства Урала отслеживали опыты Елового с профессиональными ювелирами: сначала одухотворённые златокузнецы делали произведения искусства из могучих плотницких гвоздей-двухсоток, потом — из алюминиевых ложек, которые Еловой спёр в ближайшей столовке, затем — из консервных банок из-под тушёнки, причём тушёнку ювелиры и культуртрегер в порядке перформанса вместе съели на пляже озера Шарташ. Еловой и сам был художником: рисовал картины с «додиками» — такими особенными зверушками, которые специально предназначены для изображения в наивной живописи.
В 1999 году Еловой с приятелями-единомышленниками займет самозахватом усадьбу конца XIX века по адресу улица Октябрьской Революции, 32. Это центр города, почти под окнами Белого дома (ныне усадьба в тени башен «Екатеринбург-Сити»). Усадьба некогда принадлежала гранильщику Николаю Ястребову, здесь был сад со старейшим в городе дубом и двухэтажный бревенчатый дом. Еловой и художники превратят дом в сквот, а сад — в выставочный зал учреждённого «Музея простого искусства».
Сквот прогремит на весь город удалью, пьянками и вернисажами. Власти будут пытаться выселить художников, художники будут вопить и держать оборону. Общественность, конечно, поддержит весёлых акционистов. Власть отступит.
Весной 2001 года Олег Еловой поедет во Францию готовить свою экспозицию в престижной галерее Рене Гера — и внезапно умрёт в Ницце от разрыва аорты. Без Елового собрание наивного искусства рассеется, сквот опустеет и превратится в заброшенную трущобу. Наив перестанет быть трендом.
Большие политические разборки I
Выборы 1998 года
Война между губернатором и мэром губернской столицы — норма для России, потому что столица губернии, аккумулирующая ресурсы губернии, априори всегда успешнее самой губернии, но при этом даже самый успешный мэр остаётся, увы, политиком местного уровня, а вот успешный губернатор — политик федерального значения. Такая несправедливость разогревает желание мэра стать губернатором.
Самая ожесточённая война между мэром и губером прогремела, пожалуй, в Ёбурге на выборах 1999 года. В той войне участвовали и многие другие деятели, у которых появился шанс на реализацию своих амбиций. Но Большие Политические Разборки завязались задолго до старта официальной выборной кампании.
После выборов 1996 года мэр Екатеринбурга Аркадий Чернецкий сразу начал готовиться к следующим выборам — так и положено дальновидному политику. В апреле-98 область будет выбирать депутатов в облдуму и в Заксобрание, а в августе-99 будет выбирать губернатора. Есть где разгуляться.
Чернецкий принялся вербовать депутатов городской и областной власти и вскоре сформировал из них блок «Наш дом — наш город». Депутаты этого блока продвигали решения, выгодные мэру. НДНГ стал противовесом росселевскому «Преображению Урала». Силушку свою НДНГ испытал на выборах 1998 года.
В ноябре 1997 года для продвижения блока политтехнологи Чернецкого разработали пиар-проект «Кроме нас — некому!». Агитация была отформатирована под социальную рекламу, но продавала свой политпродукт подобно обычному товару: как домохозяйка обещает чистоту посуды, рекламируя моющее средство, так персонажи этого проекта обещали благополучие, рекламируя блок НДНГ. Чернецкий фактически монополизировал рынок наружки в Ёбурге, и повсюду — на баннерах, на растяжках, на бортах трамваев — красовались слоганы, логотипы и лица персонажей проекта: солидного Рабочего, ответственного Милиционера, доброй Учительницы, усталой Пенсионерки и Молодой Женщины, Которая Хочет Ребёнка, Но Без Надёжного Плеча Не Осмеливается На Серьёзное Решение.
В феврале 1998 года на экраны вышли игровые ролики проекта «Кроме нас — некому!» — бытовые сценки с уже знакомыми героями. Под заунывно-задушевную музыку звучали лозунги: «Позаботимся о тех, кто рядом!», «Защитим тишину!», «Надо работать!», а особенно публику пробрал призыв «Будем рожать!». Автором роликов был режиссёр Алексей Капилевич. В марте в телевизоры выплеснулась вторая волна проекта — «Время думать о людях»: ещё четыре ролика с теми же персонами. При всей наивности эта реклама мощно промывала мозги электората.
На первом плане яростные соперники: Эдуард Россель и Аркадий Чернецкий вместе. Снимок 1998 года
А вот кампания губернатора подкачала. Видимо, сытый лев задремал на скале. Весной 1997 года на Х съезде «Преображения Урала» торжествующий Россель объявил, что «Преображение» превратилось в «правящую политическую силу области». Посчитав, что соперники повержены, Россель отказался возглавить избирательный список ПУ, и такое отношение губернатора подорвало доверие избирателей к преображенцам. К тому же ПУ затянуло с началом кампании.
И вообще Росселю не везло. Он задумал устроить грандиозный праздник в честь 400-летия Верхотурья, чтобы в Ёбург приехали президент Борис Ельцин и патриарх Алексий II. А их надо где-то встречать. Администрация губернатора скромно гнездилась в Белом доме, в бывшем обкоме КПСС: это очень несолидно. У губернатора назрела необходимость иметь собственную резиденцию.
Под неё на берегу пруда возле Плотинки приглядели усадьбу купца Тарасова, построенную в 1806 году. В усадьбе располагался Дом учителя. Летом 1997 года начались работы по переоборудованию всего комплекса. Говорили, что на это дело Россель взял в «Гутабанке» огромный кредит в 15 миллионов долларов под кабальные 19 % годовых. Резиденция открылась 1 октября — как бы в подарок к 60-летию Росселя. Город возмутился таким вопиющим барством.
Но резиденция — ещё цветочки. В январе 1998 года начался гомофобский скандал с епископом Никоном (хотя поначалу скандал не был публичным, его хватило, чтобы патриарх отказался от визита в Екатеринбург). 27 февраля Кремль принял решение о том, что останки семьи императора Николая II захоронят в Петербурге, а не в Екатеринбурге, как надеялся и обещал Россель. Потом в марте сорвалось проведение в Екатеринбурге саммита глав России, Франции и Германии. Визит Гельмута Коля и Жака Ширака создал бы Росселю имидж политика с европейским признанием, но не получилось, чёрт возьми! В общем, к выборам 12 апреля Россель чуть не потерял лицо.
А вот остальные политики трезвонили о себе во все колокола. В Ёбурге разгулялась самая безобразная, самая разнузданная вакханалия. Политтехнологи, пиарщики и журналисты, видно, решили: «Будем рожать!» — и куражились вовсю, изощрялись как могли. Кандидатов и политобъединений было много, и все они отстёгивали бабосы за своё продвижение: ротация ролика на канале стоила от 4 до 20 миллионов рублей в день. Пресса богатела и расцветала, а в дело шли все идеи, даже на грани фола. Такая вот свобода слова — не задушишь, не убьёшь!
Всем креативщикам было попросту весело, драйвово, улётно: выборы — это карнавал, эксцентрика, джигитовка, потешная война, пожар в публичном доме. Все креативщики знали друг друга — по журфаку универа и по редакциям местных газет, все пересекались в прошлых кампаниях и в других избирательных штабах.
PR-команды поливали соперников помоями, искали прикольный компромат, соревновались в издёвках, сочиняли песни, стихи и лозунги: «Мы на выборы пойдём, дядю Диму изберём!», «Уралочки за Заводова!», «Почивалов разрывает пасть управдому!», «Голосуем за Силина, будет всё по силе нам!», «Чтобы жить заново, выбирай Севастьянова!», «Терлецкому место не в думе, а в тюрьме!».
Политики, словно загипнотизированные бесшабашностью своих штабов, сами соглашались выглядеть нелепо или напыщенно. Часто им впаривали шаблонное решение, одно для всех. Все уральские патриоты, грозно шевеля бровями, гудели: «Вернём Уралу былую славу!» Все демократы, широко улыбаясь, фоткались на фоне Вознесенской церкви в рубашках и с пиджаком, закинутым за плечо.
Артисты екатеринбургских театров без смущения снимались в роликах противоборствующих партий. ЛДПР спёрла у НДНГ все призывы проекта «Кроме нас — некому!». Королевой кампании стала милая «заводская девчонка Танюшка» в рабочем комбинезоне и в косынке: она агитировала за «Промышленный союз». И над прудом и Плотинкой в небе плыла толстая красная надувная ракета НДР.
12 апреля город голосовал. Преображенцы Росселя потерпели жестокое поражение — 9 %, всего-то третье место! А первое место с 21 % было у движения Чернецкого «Наш дом — наш город». Победа технологий! Чернецкий — в силе и славе — взял курс на борьбу за губернаторство.
Апрельский демарш
Студенческие волнения 14 апреля 1998 года
На излёте ХХ века в Екатеринбурге было около 40 тысяч студентов. Жили они бедно, а государство выискивало, где бы ещё их ужать. Можно убрать льготы по проездным. Стипуху оставить лишь отличникам. Перезачёты сделать платными. Сократить места в общагах, а свободные комнаты сдавать по коммерческим ценам посторонним гражданам. И тэ дэ. Впрочем, так было везде, не только в Ёбурге.
Правительство решило одним махом ампутировать проблемы студенчества. В начале 1998 года под руководством зампреда Олега Сысуева была разработана реформа, которая позволила бы «реструктуризировать» финансирование высшего образования. В переводе на язык российской реальности это означало «сократить расходы». Количество вузов, преподавателей и студентов уменьшилось бы в разы. Вузовское сообщество и Госдума раскритиковали идею реформы в пух и прах.
Интересы учащихся защищала РАПОС — Российская ассоциация профсоюзных организаций студентов. 12 марта 1998 года на совещании в Нижнем Новгороде РАПОС постановила: 14 апреля в городах, где много вузов, надо провести акции протеста. Правительство России быстро уговорило руководство РАПОС отменить акции, но до низовых ячеек новость про отбой не дошла, и митинги прошумели в Москве, Питере и Воронеже. Громче всех студенты негодовали в Ёбурге.
День 14 апреля выдался холодным, как зимой, и по улицам неслась жёсткая снежная пыль. Около 5 тысяч студентов собрались возле Дворца молодёжи. Над толпой колыхались самодельные транспаранты «Нет реформам!», «Где ваша совесть?», «Хочу есть!». Особенно сердито смотрелся плакат «Росселя в общагу!»: как раз в это время ремонтировали губернаторскую резиденцию.
Митинг был санкционированным, всё проходило мирно и в рамках закона, однако ни один чиновник так и не вышел к митингующим. Целый час студенты впустую топтались на промозглом ветродуе, а потом митинг объявили закрытым, и толпа загомонила. Фига ли? Студенты для чинуш — никто, сопляки, быдло, да?
Толпа молодёжи, разозлённой равнодушием властей, по проспекту Ленина двинулась к площади 1905 года и к мэрии. Студенты нестройно скандировали тут же сочинённый лозунг-угрозу: «Сегодня с плакатом, завтра с автоматом!» Перед мэрией толпа остановилась, перегородив площадь. В окна мэрии полетели снежки. Однако власть в упор не замечала протестантов — будто не было никого.
Но жители Ёбурга уже усвоили стратегию взаимодействия с властями времён войны города и области: если городское начальство не отзывается, надо идти к областному. Толпа студентов повернула от мэрии к Белому дому. Когда городские депутаты спохватились и вышли, на площади оставался лишь арьергард митинга.
Студенты тем временем осадили Белый дом. Потом милиция будет говорить о провокаторах из числа нацболов, анархистов и разной «демшизы», но полтора часа толпа просто галдела и смеялась, переминаясь на морозе с ноги на ногу. А затем организаторов шествия пригласил на переговоры вице-премьер Анатолий Гайда. Шесть лет назад профессор Гайда возглавлял коллектив учёных, которые писали Конституцию Уральской республики, и он помнил, что такое демократия.
Лидеры митинга зашли в Белый дом — и вдруг перед входом появился ОМОН и перекрыл доступ. Из-за угла грозно выехал БТР. Две сотни омоновцев в касках и бронежилетах, со щитами и дубинками оцепили правительственное здание и оттеснили толпу. Всё это выглядело как «засада» — захват лидеров митинга в заложники. В толпе раздались возмущённые крики. В омоновцев полетели комья снега и пивные бутылки. И тогда шеренги омоновцев двинулись на студентов.
Никто не хотел устроить бойню, но мочилово супротивников было нормой «лихих девяностых». Менты били студентов резиновыми палками и отшвыривали от себя толчками щитов, валили с ног, не жалели даже девчонок. Над площадью загремели команды мегафона, взвился озверелый мат и женский визг. Омоновцы наступали как непобедимые фаланги Македонского. Толпа побежала в разные стороны. Спасаясь, студенты, спрыгивали с высоких парапетов. В истоптанном снегу на асфальте валялись порванные полотнища лозунгов, потерянные перчатки и шапки, разбитые очки, отломанные каблуки модных зимних сапог. По городу к Белому дому уже мчались, нахлёстывая себя огнями, кареты «скорой помощи».
Вот вам и высшее образование, щенки.
А потом власти каялись. Официально объявили, что в свалке травмированы были только трое — две студентки и омоновец, однако власти каялись искренне. Начальник ГУВД области генерал Валерий Краев подал в отставку — правда, министр не подписал рапорт генерала. А вот вице-спикер Анатолий Гайда, человек порядочный, ушёл из правительства области. Сам в прошлом студент УрГУ, Гайда сказал: «Когда власть бьёт студентов дубинками по голове, я тоже за это несу ответственность, и мне с этой властью не по пути».
22 апреля 1998 года Государственная дума России долго обсуждала инцидент с разгоном студенческого митинга в Екатеринбурге. А студенты Ёбурга объявили 14 апреля своим праздником — Днём независимости студенчества Среднего Урала.
Глава восьмая
Истории одного Ёбурга
Маленький правильный Ёбург
Литературный квартал
В начале восьмидесятых в Свердловске было два литературных музея — Дом-музей Мамина-Сибиряка на улице Пушкина и Дом-музей Бажова на углу улиц Большакова и Чапаева. В 1982 году открылся Музей Бажова в Сысерти. Логично, что эти три музея составили новую структуру — Объединённый музей писателей Урала. В 1984 году ОМПУ возглавила партийный пенсионер Лидия Худякова.
Звучит жутковато, вызывает ощущение совкового официоза, однако всё не так. Лидия Александровна работала в партруководстве Свердловска с 1954 года, но «не размагнитила» свою человечность. В 1972 году она стала начальником отдела культуры обкома КПСС; при Ельцине переняла и ельцинский масштаб: Дом кино и Дом актёра — проекты, которые она поддержала на старте и довела до завершения. А потом вышла на пенсию — и ещё 20 лет командовала ОМПУ.
У музея была мечта: завладеть в центре города двумя особняками, в которых в XIX веке жили писатели Мамин-Сибиряк и Фёдор Решетников. ОМПУ не хватало площадей, а в этих ветхих зданиях галдели гадкие коммуналки. Лидия Худякова задействовала свои связи, и председатель горисполкома Павел Шаманов в 1985 году подписал документ, что город расселяет коммуналки из исторических развалюх и передаёт освободившиеся трущобы Объединённому музею писателей Урала.
Приобретения надо было как-то осмыслить в ткани города, и тогда Худякова предложила создать Литературный квартал — особое культурное пространство, ограниченное улицами Толмачёва, Первомайской, Пролетарской и сквером перед ККТ «Космос». Идея понравилась, но мешал восьмиквартирный барак, который торчал посреди Литквартала. Ведь разорутся жильцы, ой, разорутся… Шаманов глубоко задумался и махнул рукой: ладно, чёрт с ними, барак расселим и снесём, и будет в Свердловске Литквартал, какого нет ни в одном другом городе СССР!
Шаманов помогал чем мог, но времена наступали трудные, и Худякова сама ходила по директорам заводов и по стройуправлениям, выпрашивала материалы, рабочих, машины, деньги. Связи Лидии Александровны работали, разные конторы, вздыхая, по чуть-чуть, но давали — и курочка по зёрнышку клевала да неслась.
Литературный квартал
Первоочередной задачей была расчистка территории. Будущий Литквартал зарос дурными тополями и бурьяном, его загромождали развалины, здесь жили бомжи и пьянствовали маргинальные гоп-компании. Горотдел милиции согласился предоставить ОМПУ мелких правонарушителей, и музейные тётушки на трамваях конвоировали бригады хулиганов, направленных на трудовое перевоспитание. Тётушки сказали хулиганам, что в старых домах часто находят клады, и хулиганы разломали все руины на кирпичи. А горы мусора вывозил уже Метрострой.
К деревьям, которые остались, тётушки подсадили молодняк, и к 1988 году Литквартал обзавёлся небольшим парком. Его огородили красивой решёткой, проложили аллею с фонарями и построили летнюю эстраду-«ракушку».
После Шаманова председателем горисполкома стал Юрий Новиков — и скоро тоже был направлен Худяковой на служение Литкварталу. Литературные тётушки для своих нужд учредили кооператив «Кебрен», а потом и второй кооператив.
Лихая эпоха перекладывала Ёбург с боку на бок, всё разваливалось, а в Литквартале как-то тихо-тихо, будто само собою, что-то строилось и созидалось. Литературные тётушки командовали какими-то грязными работягами, которые, ругаясь, таскали доски, пилили брёвна, крутили бочку бетономешалки. И вдруг в 1993 году тётушки вежливо пригласили горожан приходить к ним в Литквартал. И Ёбург обомлел. В Литквартале, в деревянном особняке, новоделе под модерн, открылся Музей литературной жизни Урала ХХ века, а в соседнем домике — Музей писателя Фёдора Решетникова. Причём дом Решетникова имел классический уральский дворик, наверно, последний такой в городе, — вымощенный плитами из дикого гранита. Эти исторические плиты тётушки собирали по всему старому Екатеринбургу.
Город наконец понял, что это такое — Литквартал. Какое это тихое чудо. А тётушки продолжали служение. В реконструированном доме Мамина-Сибиряка они кропотливо собирали экспозиции Музея литературной жизни Урала XIX века. В другом старом здании Литквартала заботливые тётушки выпестовали выставку игрушек — она потом станет «страной чудес»: Музеем кукол и детской книги.
В Литквартал в 1994 году приехал мэр Чернецкий. Походил, посмотрел — и приказал немедленно изыскать деньги на продолжение строительства Камерного театра. Этот театр тоже придумала Лидия Худякова, его начали возводить в 1988 году, но в 1991-м дело встало. И вот Чернецкий столкнул его с мёртвой точки.
Камерный театр, сказочный теремок, открылся в 1998 году. Маленький зал на 157 мест оказался одновременно заповедником театральной классики и VIP-зоной для закрытых форумов городского истеблишмента — высокая культурная традиция сошлась с высоким социальным статусом. Так Литературный квартал включился в кровообращение города. И теперь в его парке целуются влюблённые, по музеям ходят робкие экскурсанты, литературные тётушки в гостиных угощают уральских писателей чаем с вареньем, а во двориках стоят мольберты юных художников.
В конце девяностых ОМПУ попросит помощи, чтобы в Литквартале соорудить памятник Пушкину. Горожане соберут почти миллион. Три с половиной миллиона мэрия выделит из городского бюджета. Уральская горно-металлургическая компания даст металл. Уралмаш предоставит оборудование. Армянская община оплатит труд подсобных рабочих. Скульптор Геворг Геворкян откажется от гонорара. И 5 ноября 1999 года мэр Чернецкий откроет в Литквартале пятиметровый монумент лучшему литератору нации.
В «лихие девяностые» бандиты Ёбурга поливали друг друга из калашей, бизнесмены ковали капиталы, а политики дрались за власть. Это были времена беспредела, разрухи и нищеты, времена митингов, голодовок и безработицы. И в эти безнадёжные годы тётушки из Музея писателей Урала ходили по кабинетам и упрашивали, уговаривали, увещевали: помогите, помогите, помогите культуре.
Все в школе когда-то учили: «Во дни тягостных раздумий о судьбах родины, ты один мне поддержка и опора, о великий, могучий Русский язык!» А в ОМПУ эти хрестоматийные слова поняли как-то совсем буквально. И потому литературные тётушки оказались сильнее лихой эпохи. Посреди разгульного Ёбурга эти тётушки построили свой Маленький Правильный Город.
Перерывчик небольшой
275-летие города
1998 год был юбилейным: Екатеринбургу исполнялось 275 лет. На 1 января в городе насчитали 1377 тысяч жителей. Всего на 10 тысяч больше, чем десять лет назад. Но ведь больше, а не меньше. Ёбург рос даже в «лихие девяностые».
Приватизация позволила капитализировать город, и деньги у Ёбурга какие-никакие, но были. Их следовало тратить быстро и решительно, пока не сожрала инфляция. Для своего второго срока — от 1995 до 1999 года — мэр Чернецкий определил две главные задачи: коренное улучшение инфраструктуры как условие дальнейшей капитализации города и масштабное возведение жилья middle-класса.
Улучшение инфраструктуры подразумевало следующее. Надо решить давний вопрос с горячей водой. Стабильное горячее водоснабжение — норма комфорта. Надо решить вопрос с транспортом. Город взял кредиты на покупку троллейбусов, а завод «Уралтрансмаш» с 1995 года в придачу к самоходным гаубицам освоил выпуск трамваев нового поколения. И ещё город нуждался в перераспределении сетей по мощностям современного потребления электроэнергии. Всё сделали.
Сохранение строительной отрасли для Екатеринбурга было вопросом жизни и смерти. Обеспечивая строителям заработок, Чернецкий разрешил им достраивать и продавать недострои и долгострои советского времени. Город ждал, когда же власти начнут тотальное преобразование центра, загромождённого столетними трущобами, и когда доделают огромные жилые массивы на Ботанике — в микрорайоне Ботанический. Пока что это были пустоглазые громады в окружении кранов, котлованов и грязных луж.
Чернецкий воспитывал строителей, отучал их от совка, безжалостно вышибал махинаторов. В 1995 году Чернецкий привёз в Ёбург фирму «Главболгарстрой», и болгары быстро и качественно поставили три свечи-высотки. Екатеринбургские строители запаниковали, заметались, принялись крепить трудовую дисциплину, кинулись в ту же Болгарию за современными технологиями. В результате в Ёбурге сформировалась самая высокая в стране конкуренция строительных фирм: на рынке бились за клиентов две сотни компаний. С августа 1997 года правительство области принялось издавать журнал «Стройкомплекс Среднего Урала». Трудно поверить, но в пресловутые «лихие девяностые» в Ёбурге строили и строили.
Строили больше всех в стране. Триста тысяч квадратных метров жилья в год — это был минимум. В дикошаром Ёбурге учителя и врачи получали квартиры! Как такое удавалось? Просто мэрия Чернецкого задолго до ипотеки сама придумала и запустила несколько программ финансирования жилья под гарантии города. Жильё продавали по квадратным метрам, или по муниципальному жилищному займу, или по системе взаимного кредитования, или по особым схемам рассрочки.
В общем, у города были причины гордиться собою помимо 275-летия. Но и к юбилею мэрия расстаралась вовсю. Отделочники перелицевали фасады 376 домов. Строители переложили плиты и поправили парапеты берегового бульвара от Плотинки до ККТ «Космос» и набережной Рабочей Молодёжи. За набережной обустроили Октябрьскую площадь: сложно представить, но ещё в 1997 году под окнами Белого дома была болотина, где квакали лягушки, — заливной берег пруда. Обновили Исторический сквер и облагородили аллею на проспекте Ленина.
В Литературном квартале открылся Камерный театр. После реконструкции открылся Театр кукол — модерновый пряничный домик. Возле авангардного Музея истории Екатеринбурга (до 1995 года он был Мемориальным музеем Свердлова) в особнячке знаменитого уральского фотографа Вениамина Метенкова открылся стильный Музей фотографии «Дом Метенкова». Наконец открылся восьмиэтажный хайтековский «Атриум Палас Отель» — первый отель Урала уровня «пять звёзд».
Областные власти к юбилею рьяно строили роскошную евродорогу от города до аэропорта Кольцово: достроить к юбилею не успели, но в том, что дорога обязательно будет достроена, горожане уже не сомневались — магистраль стала личным проектом губернатора Росселя, и потому её прозвали «Россельбаном».
Ещё в Екатеринбурге на площади Труда возвели часовню Святой Екатерины, городская дума утвердила герб города с колодезным срубом старинной шахты и с доменной печью, а в залах Музея истории архитектуры и промышленной техники Урала раскрыла объятия выставка Виталия Воловича «Старый Екатеринбург».
Памятник Татищеву и де Геннину
Самым шумным событием того юбилея стала ожесточённая ругань по поводу памятника отцам-основателям города. Основателей у Екатеринбурга двое: капитан Василий Татищев и генерал Виллим де Геннин. Татищев придумал город-завод и в 1722 году нашёл ему место на реке Исеть, а де Геннин всё построил. Основатели Екатеринбурга друг друга не жаловали, но памятник им решили поставить общий.
Был проведён конкурс, и его выиграл московский скульптор Пётр Чусовитин, когда-то — ученик Миши Брусиловского и Геннадия Мосина. Он был мастером так называемого исторического портрета, а народ подобных изысков не одобрил. У Чусовитина Татищев и де Геннин стоят фронтально, чуть разведя в стороны руки, словно манекены, и похожи друг на друга до неразличимости. Общественность набросилась на Чусовитина: мол, у него «двое из ларца, одинаковы с лица» (по городской легенде, в последний момент власти Ёбурга потребовали хотя бы шляпу на де Геннина напялить, чтобы он отличался от Татищева), всё сухо и официозно, камзолы неправильные, ордена не те, и вообще Татищев и де Геннин перепутаны местами. Молодёжь прозвала отцов-основателей Бивисом и Батхедом, потому что в то время как раз был пик популярности этого мультсериала.
А монумент по духу был как раз про XVIII век с его идеальным гуманизмом и реальной бесчеловечностью. Скульптор Чусовитин предъявил городу парсуны барокко, парадный парный портрет кориоланов эпохи абсолютистских монархий, заводных солдатиков века Просвещения (подобными механическими фигурами раньше украшали башенные куранты), помпезных и вельможных людей-роботов, которые несли гармонию на штыках, вбивали цивилизацию плетями и спокойно совершали немыслимые по дерзости деяния, непосильные для простых смертных.
Со временем памятник приживётся, хотя воспринимать его будут с иронией.
Памятник установили возле водонапорной башни, где хозяйничал наивный художник Витя Махотин, и торжественно открыли 14 августа 1998 года.
15 августа город гулял на юбилее. 16-го тоже. Всё было прекрасно. Казалось, жизнь налаживается и тяжёлые времена миновали. Но 17 августа 1998 года власти объявили дефолт, и стало ясно, что «лихие девяностые» продолжаются.
Расстрел «афганской идеи»
«Афганцы» периода Касинцева и Петрова
В апреле 1995 года на обтаявшей площади Советской Армии начались работы по возведению монумента «Чёрный тюльпан». Идею памятника погибшим «афганцам» продвигал Владимир Лебедев, председатель свердловского отделения Российского союза ветеранов Афганистана. Сейчас Лебедев сидел в тюрьме.
В 1992 году он организовал захват «афганцами» двух высоток на Таганской улице, и в феврале 1993-го его упекли за решётку. Его обвинили в хранении оружия, в превышении власти, в угрозе убийством и даже в изнасиловании — по слухам, моралисты-«афганцы» в своём офисе в здании «Трансагентства» выпороли проститутку. За все бесчинства прапорщика Лебедева приговорили к пяти годам, а летом 1995 года уже выпустили на свободу. И Лебедев вернулся — но совсем не в тот мир, из которого его выломал ОМОН во время штурма Трансагентства.
Сразу после ареста Лебедева СО РСВА возглавил Виктор Касинцев. В Афгане капитан Касинцев занимался обеспечением войск, а в Ёбурге стал криминальным бизнесменом. Он организовал товарную биржу, рулил аукционом недвижимости, создал сеть магазинов и кафе с наглым названием «Эркас» — «Эра Касинцева». Покровителем капитана был Олег Вагин, лидер ОПГ «центровых». Менты брали Касинцева за содержание притонов и за убийство, но выпускали под залог. При Касинцеве «афганцев» стали воспринимать как бандюков, а СО РСВА — как ОПГ.
В этом и заключалась «проблема „афганцев“». Их драма — их востребованность криминалом, а вовсе не то, что «Родина бросила своих солдат». Родина бросила всех поголовно, а криминалу были нужны самые умелые и решительные. Многие силовые структуры ценили «афганцев» и как бойцов, и как посредников. Бандос не пойдёт базарить с ментом, уралмашевец не поверит «центровому» — а вот «афганец» с «афганцем» сумеет перетереть и договориться.
В общем, для «афганцев» Касинцев заменил идею братства на идею братков. Но при таком раскладе СО РСВА вступало в войну с ОПГ «Уралмаш». И «Уралмаш» жёстко и технично свалил «афганского» лидера. Весной 1994 года Касинцев попал за решётку; в июне в милицию позвонил провокатор и сообщил, что в областной больнице заложен фугас: если Касинцева не отпустят, то погибнут неповинные люди. Вскоре в больнице нашли бомбу — канистру с детонатором и зажигательной магниевой смесью. После такого фортеля Касинцев лишился доверия «афганцев».
Через пару месяцев он вышел на свободу до суда, но «афганцы» отстранили его от руководства СО РСВА — тем самым Касинцев потерял возможность бросить «афганскую» пехоту на войну с уралмашевцами. А 26 октября 1994 года грянул финал «эры Касинцева»: Касинцев с телохранителями вышел из своего подъезда, помахал жене рукой, уселся в «жигули», поехал — и влетел в скрещенье трёх автоматных очередей. Кинжальным огнём киллеры ударили из-за деревьев сквера и из окошка подвала. Мало кто сомневается, что убийц прислал «Уралмаш», но «афганцы» не стали мстить за дискредитированного и разжалованного командира.
Кафе «Эркас»
5 августа 1995 года торжественно открылся мемориал «Чёрный тюльпан». На площади Советской Армии сидел, уронив голову, огромный стальной парень в берцах, жилете-разгрузке и с калашом в руке. Пилоны изгибались над ним, как рёбра фюзеляжа транспортного самолёта. На пилонах были начертаны имена 240 солдат, что не вернулись из тех далёких гор, красных понизу и синих сверху.
Владимир Лебедев, первый лидер «афганцев», понял, что «Чёрный тюльпан» — это памятник ещё и погибшей «афганской идее». Идея и сам Лебедев уже не были нужны «афганцам». В председатели СО РСВА они выбрали не Лебедева, а бывшего пулемётчика, тогда бодибилдера, Евгения Петрова.
Если Касинцев перевёл движение «афганцев» в криминал, то Петров вывел в бизнес, но в пути «афганский бизнес» потерял самих ветеранов. Экономической базой «афганцев» в первую очередь была толкучка на Сортировке, которая в 1995 году превратилась в ЗАО «Таганский ряд». Ныне это огромный торговый комплекс, говорят, третий в России по масштабу. «Афганцы» как бы передали этот ресурс некой управленческой команде из бывших офицеров. А офицеры лепили бизнес по российским правилам, а не по «афганским» — то есть укрепляли свои позиции во власти и в криминале через бабло, а не через агентов «афганского братства».
Для поддержки ветеранов в 1997 году при ЗАО открыли благотворительный фонд «Таганский» — это и была выплата простым «афганцам» за «первоначальный капитал». Евгения Петрова взяли на короткий поводок: на него завели уголовное дело за бытовое злодеяние 1994 года, но хода этому делу пока не давали.
Ход дадут в 2000-м, когда Петрова из «качалки» увезут сразу в СИЗО и промурыжат там целый год. За Петрова заступится московское руководство РСВА, но в СИЗО Петров определится с приоритетами и, выйдя на свободу, в 2003 году объявит Свердловское отделение РСВА отдельной от РСВА структурой. Московские лидеры потеряют возможность влиять на «афганский бизнес» в Екатеринбурге.
Без своей идеи и бизнес-базы сообщество «афганцев», некогда сильнейшее в стране, превратится в обычную общественную организацию, которых много.
Памятник «Чёрный тюльпан»
А Владимир Лебедев в 1996 году вступил в борьбу за пост председателя СО РСВА и за контроль над «Таганским рядом». Лебедев поссорился с Петровым и даже подал на него в суд, но проиграл. В конце 1996 года у Лебедева в качестве предупреждения сожгли машину. В ноябре 1997-го у Лебедева взорвался другой автомобиль. Но прапорщик Лебедев не испугался. В Афгане он водил бензовозы через страшный перевал Саланг, и там одной душманской пули хватило бы, чтобы превратить цистерну и прапора в облако плазмы. Лебедев продолжал битву за ресурсы, необходимые для возрождения в Екатеринбурге «афганской идеи».
19 августа 1998 года Владимир Лебедев вышел во двор своего дома № 23 по улице Красноуральской, чтобы прогулять собаку. Сзади беззвучно приблизился парень в бейсболке, поднял руку с пистолетом и дважды выстрелил Лебедеву в затылок, а когда Лебедев упал, сверху вниз забил в висок контрольную пулю.
Лечение зубов человеку-невидимке
Художник Александр Шабуров
Время было такое. Каждый становился тем, кем смел: молодой инструктор горкома комсомола, живущий с мамой в однушке где-нибудь на ВИЗ-бульваре, оказывался долларовым миллионером; рабочий парень из какой-нибудь общаги на Эльмаше оказывался гангстером. А вот Александр Шабуров, фотограф областного морга, стал гением. Таланта предъявлять ему не потребовалось, хватило справки, что по астрологическому прогнозу все созвездия Зодиака указывают на Шабурова пальцами и другими конечностями. Шабуров сам и сочинил себе этот прогноз.
Он не был ни психопатом, ни шарлатаном. Он и вправду был художником. Но акционным, а не традиционным. Прославленная рок-революцией социальность искусства осталась в прошлом. Общественные и художественные практики теперь демонстрировали оголтелый эгоцентризм и доморощенное самопродвижение. Новые русские извлекали из таких практик конкретную выгоду, а художники просто кривлялись, надеясь, что за их базар тоже кто-то ответит.
Александра Шабурова, выпускника Свердловского художественного училища, сбил с панталыку Старик Букашкин. Народный Дворник превратил собственную жизнь в сплошную арт-акцию, одинаковую на всей её протяжённости, а Шабуров собственную жизнь переформатировал в каскад арт-аттракционов. Потом он растолкует свою технологию и свои воззрения на искусство: «Родился — хэппенинг, женился — перформанс, переехал на новую квартиру — инвайронмент!»
Он ничего не стеснялся, его ничего не смущало — ни в одном глазу. Он ходил по улицам и расклеивал листовки с лозунгами «Моя красота спасёт мир», по тыще в неделю. Узнав про Марию Дэви Христос, мессию секты «Белое братство», он изготовил фотоиконы «Шабуров Саша Христос», а заодно — ну, чтобы два раза не вставать — и свои портреты в образе Нефертити в короне фараона. А фиг ли.
Он вызывал огонь на себя и жёг классиков. Написал «Сокращённый вариант романа Л. Толстого „Война и мир“»: эпопея усеклась до фразы, сноски и номера страницы. Он составлял «перечни окружающих меня предметов»: они звучали как гомеровский список кораблей. Он выставлял свои фотографии, которые сделал, не снимая крышки с объектива: на таком фоне Малевич с его «Чёрным квадратом» казался ретроградом и ортодоксом. В спортзале гимназии № 9 он организовал музей русского супермена Ивана Жабы, эдакого Бэтмена из «лягушки-царевича».
Александр Шабуров в те грозные годы был одновременно смешон и велик: весь какой-то взъерошенный, серьёзный, испуганный собственным подвигом. Он был вездесущ, неутомим и неукротим. Его эгоизм был тотальным и героическим. Через 10–15 лет его перформансы окажутся нормой самопрезентации поколения Web 2.0: Шабуров предвосхитил культурную эпоху. Он конфузил общество, хотя не матерился и особенно-то не похабничал. Статусные явления и важных господ он поверял своей ничтожностью, и выяснялось, что вся эта помпезность — пшик.
По радио «Студия Город» Шабуров рассказывал о своей повседневной жизни, будто приятелям в курилке, и об этом же он публиковал отчёты в газете «Новая хроника». У обывателей от недоумения зрачки съезжались на переносице: как можно рассказывать о себе вот так самовлюблённо и вот столько много? Ведь ты — никто, и жизнь твоя — пустяковая! А Шабуров простодушно объяснял, цитируя Флобера: «Если „мадам Бовари — это я“, то зачем мне нужна мадам Бовари?»
В 1997 году Ёбург потрясла арт-акция Шабурова «Лечение и протезирование зубов»: измученный, реально страдающий художник под прицелом фотокамер разевает рот для бормашины безжалостного дантиста. Счёт за лечение Шабуров послал в Фонд Сороса как заявку на грант. Если грант дадут — значит, большие иностранные дядьки тоже считают эту комедию арт-акцией. И Сорос денег дал.
Шабуров не знал удержу. В 1998 году в собственный день рождения — ему стукнуло 33 года — он провёл акцию «Кто как умрёт»: устроил собственные похороны. Пригласил друзей и знакомых — человек двести, даже родителей своих позвал, в городском крематории заказал ритуальную церемонию и лёг в гроб. На стенах зала, где лежал Шабуров, были развешаны листы: это усопший объявлял даты и сообщал обстоятельства кончины тех, кто сейчас стоял у его гроба.
После таких фортелей титан Александр Шабуров как демон унёсся в Москву.
В столице Шабуров объединит свои безобразия с деяниями новосибирского художника Вячеслава Мизина, и получится арт-группа «Синие носы». Первая их выставка будет называться «Новые юродивые». Группа прославится скандалами вокруг своих акций, а в 2007 году промоушн ей сотворит сам российский министр культуры: он запретит везти в Париж за казённый счёт работу «Эра милосердия». В народе эту работу назовут «Целующиеся милиционеры». Но «Синие носы» и без казённого участия будут активно выставлять свой видеоарт по всему миру — на Венецианской биеннале и в Дрезденской галерее, в Берлине, Милане, Праге, Вене, Сан-Паулу и Нью-Йорке. В России — в Третьяковке и Русском музее. Стратегия «Синих носов» — травестирование вульгарного, хотя былая остроумная издёвка над самими собой превратится, в общем, в богемный глумёж над быдлом.
А Екатеринбургу от Шабурова остался гениальный «Первый в мире памятник человеку-невидимке». Идею сего монумента придумал писатель Евгений Касимов, а художник Шабуров всё исполнил. Памятник установлен, точнее уложен, в 1999 году. На газоне библиотеки имени Белинского лежит бронзовая плита размером где-то метр на метр, а на ней отпечатки двух босых ног. Одна нога — от Касимова, другая — от Шабурова. Блистательно символичный артефакт contemporary art. Есть тут человек-невидимка или нет его? Есть памятник или нет его? Есть гениальный художник Александр Шабуров или нет его?..
«Истинно ведает»
Обнаружение и погребение царских останков
В апреле 1991 года в Верх-Исетский райотдел милиции города Свердловска вошёл энергичный человек где-то под 60: геолог, доктор наук Александр Авдонин. На стол офицера МВД Авдонин положил заявление, что он сумел найти место, где 73 года назад была тайно захоронена семья императора Николая II.
С весны 1918 года тюрьмой для царской семьи стал дом инженера Ипатьева в Екатеринбурге. Здесь под охраной жили сам Николай Александрович, его супруга Александра Фёдоровна, цесаревич Алексей, великие княжны Татьяна, Анастасия, Ольга и Мария, а также их помощники — врач, камердинер, повар и служанка.
Летом к городу приблизился фронт Гражданской войны. Уралсовет подумал и решил: всех пленников надо прикончить без шума и пыли, трупы уничтожить, и никто никогда не узнает, куда умотали бывший царь с семейкой и наследничком и живы ли они вообще. В ночь с 16 на 17 июля в подвале дома Ипатьева солдаты безжалостно расстреляли и докололи штыками Романовых и верных их спутников.
Факт казни скрыть не получилось, но про тела казнённых говорили, что они растворены кислотой или кремированы, дабы не было поклонения могилам или мощам. Белогвардейское следствие вроде бы подтвердило, что трупы сожжены. Никто и не искал погребения. В Свердловске на месте Ипатьевского дома служили молебны, а кости убиенных беззвучно взывали из глины Коптяковской дороги.
Этот зов услышал Александр Авдонин. Ещё школьником Авдонин прочитал запрещённую книгу о последних днях Романовых. Потом нашёлся странный стих Маяковского: оказывается, в 1928 году свердловские большевики возили поэта на могилу царя и его «чурок-дочурок», как написал поэт в своём стихотворении. И были туманные воспоминания косвенных свидетелей, оговорки, недомолвки…
Авдонин начал искать. Он уже примерно определил место — урочище Четыре Брата, Ганина Яма, деревня Коптяки, заброшенный тракт… А в 1976 году Авдонина познакомили с московским киносценаристом Гелием Рябовым. Рябов приехал в Свердловск, чтобы показать уральским милиционерам «Рождённую революцией» — свой сериал о советской милиции. МВД благоволило Рябову, а потому Рябов мог и покопаться в архивах, и побродить по лесам в окрестностях Коптяковской дороги.
В 1977 году в Свердловске снесли особняк Ипатьева, но Александр Авдонин и Гелий Рябов продолжали искать останки жертв проклятого дома. За такое можно было угодить за решётку. А Рябов с Авдониным по минутам восстанавливали тот жуткий день 18 июля 1918 года. Большевики мотались по лесным просёлкам на грузовичке «Фиат», в окровавленном кузове которого кучей лежали 11 полуголых тел. Их бросали в шахту и снова доставали, обливали кислотой и жгли в костре, переваливали в телеги и обратно в кузов. Наконец, увязнув в грязи Поросёнкова лога, решили к чертям собачьим зарыть прямо на дороге. Девять тел закопали тут же, а два тела — чтобы захоронение не опознали по числу трупов — поблизости.
В мае 1979 года группа Авдонина и Рябова начала бурение на полянке, по которой тянулись едва заметные колеи давно заброшенной Коптяковской дороги. Неглубокие скважины выявили зону тёмного жирного суглинка с запахом смерти. Авдонин и Рябов взялись за лопаты. В метре от поверхности искатели обнаружили груду гнилых и перемешанных человеческих костей и черепа. В пригородном лесу чирикали птицы, издалека слышался перестук поездов. Под ногами советских крамольников лежали останки самого могущественного монарха ХХ века.
Александр Авдонин
Ну а что дальше? В СССР — ничего. Рябов взял с собой в Москву два черепа, чтобы определить у специалистов, кто конкретно похоронен под Коптяковской дорогой, но специалисты побоялись связываться с Романовыми. В июле 1980 года Рябов и Авдонин сложили в ящик всё, что извлекли из погребения год назад, и закопали ящик там же, где взяли кости. Надо было ждать ещё долгих 11 лет.
11 июля 1991 года над погребением поднялась зелёная армейская палатка. Поляну огородили забором. Это по заявлению Авдонина комиссия Свердловского облисполкома и областной прокуратуры, пригласив археологов и судмедэкспертов, вскрывала могилу царской семьи. Моросил дождь, и было очень холодно. Из земли извлекли останки девяти человек. Александр Авдонин переборол цареубийц.
А вот дальше началось нечто неожиданное. Находку на Коптяковской дороге начали освистывать. Сперва из-за угла, глумливо, а потом прямо в лицо Авдонину, по-хамски. Видимо, обретение царских останков нанесло обществу удар в болевую точку, в комплекс неполноценности. Может, причиной была ревность или зависть, а может, глубинное несогласие с новой картиной мира. Так что демоны цареубийц не успокоились. Сомнение в подлинности останков было тем искушением, которое исключало национальное покаяние. И останки ещё на годы легли в судебно-медицинский морг Екатеринбурга. 23 октября 1993 года Правительство РФ создало комиссию по вопросам, связанным с открытием Александра Авдонина.
Изучение «екатеринбургской находки» завершилось 24 января 1998 года. Мировая наука и политика ещё не встречались со столь масштабной экспертизой. Историки проверили все версии убийства. Генетики Англии и США провели все анализы. Антропологи исследовали все кости, по черепам восстановили внешний облик убитых. Математики определяли вероятность совпадения или ошибки. В экспертизе участвовали даже кутюрье: по обрывкам ткани из погребения они реконструировали женскую одежду и «примерили» её на великих княжон по таблице размеров для девушек образца журнала Burda Moden за 1996 год.
В 1995 году Синод сформулировал для комиссии десять вопросов. На все вопросы были даны аргументированные ответы. Да, на Коптяковской дороге были найдены останки царской семьи. Точность — 99,99 %. Через 80 лет и не может быть точнее. Среди убитых нет цесаревича Алексея и Великой княжны Марии. 27 февраля 1998 года Правительство Российской Федерации единогласно постановило захоронить «екатеринбургскую находку» как останки Романовых.
А истерия в прессе и в обществе не прекращалась. Самозваные знатоки так и сяк перетолковывали обстоятельства уничтожения трупов и результаты экспертиз. Конспирологи с жаром говорили про семь царских семей-двойников и про пять тонн императорского золота в банке братьев Барингов: золото отдадут лишь по казённой справке, что царь помер. Политиканы рассуждали о пресмыканиях России перед Британией, ведь Николай II приходился родственником королеве Елизавете, и про самодурство Ельцина, якобы ломавшего экспертов об колено.
Учёные и церковь были потрясены пляской на костях, устроенной оголтелой публикой. И церковь уклонилась от признания подлинности останков. Пусть люди сами разберутся в себе и придут к согласию. Признание как повод для раздора обществу не нужно. Непризнания тогда не звучало. А Божья правда не пропадёт. В общем, «воздержался» — не значит «был против». Официальным объяснением такой позиции церкви стали те доли процента, в которых пряталась возможность ошибки. Но для учёных и для Авдонина всё это стало вечной горькой обидой.
Лето 1991 года: Коптяковская дорога до начала раскопок
Правота учёных будет подтверждена через девять лет. Авдонин продолжит искать цесаревича Алексея и великую княжну Марию. 29 июля 2007 года в том же Поросёнковом логу, но чуть в стороне упрямый Авдонин найдёт останки мальчика и девушки, и среди костей будут лежать пули и керамические черепки от бутылей с серной кислотой, которой пытались уничтожить трупы.
Раскапывать захоронение Авдонину помогут волонтёры из екатеринбургского военно-исторического клуба «Горный щит», а извлекать останки поисковики будут под пение хора женского монастыря. Генетическая экспертиза подтвердит: это Алексей и Мария, недостающее звено всей истории. Значит, в поисках всё было правильно. Всё.
17 июля 1998 года, ровно через 80 лет после расстрела, останки Николая Александровича, Александры Фёдоровны, Ольги, Анастасии и Татьяны Романовых были похоронены в императорской усыпальнице Петропавловской крепости Санкт-Петербурга. В соборе, обнажив голову, стоял Президент России Борис Ельцин, искупивший свою вину за снос Ипатьевского дома, а патриарх Алексий II отслужил службу в Троице-Сергиевой лавре. Гражданские и церковные власти приняли вынужденное разногласие с достойным смирением. Власть сказала: «Сам факт погребения императора важнее церемонии». А церковь ответила: «Бог истинно ведает, о ком сейчас печалуется кесарь. Пусть убиенные покоятся в мире».
Эскадрон химер летучих
Антон Баков и движение «Май»
Опять казалось, что Россель тонет.
На выборах 12 апреля 1998 года «Преображение Урала» откатилось в аутсайдеры — на третье место. В знак протеста против разгона студенческого митинга в отставку подал первый вице-премьер областного правительства Анатолий Гайда, теоретик Уральской республики и руководитель избирательной кампании ПУ. На работоспособности команды Росселя уход Гайды не сказался, но был весьма нехорош для имиджа.
А вот Чернецкий отлично провёл юбилей города и осенью 1998 года нанёс команде Росселя новый удар: устроил коррупционный скандал вокруг генерала Краева, начальника ГУВД области. Команда Росселя пересчитывала пальцем зубы во рту, а Чернецкий 31 декабря появился в телике вместе с героями пиар-проекта «Кроме нас — некому!» и, поздравляя горожан, сказал: «С Новым годом, годом нового губернатора!»
Чернецкий шёл в атаку, Россель укреплял оборону, сгущались тучи великого побоища, молнии лупили через всё небо, но вдруг на ратном поле обнаружилось ещё одно войско — лихая шатия-братия Антона Бакова. Баков рассудил: ему надо напасть на Чернецкого. Если это поможет Росселю победить, то Россель пожалует Бакова наградой. А если Чернецкий и Россель разгромят друг друга в пух и прах, то у Бакова появится возможность продвинуть своего губернатора.
Шатия Бакова называлась «Май» — движение трудящихся за социальные гарантии. За свою долгую и бурную карьеру Антон Баков насоздавал множество социальных фантомов — странных организаций, которые на деньги Бакова имитировали общественные институты. Чем они были? Партиями? Профсоюзами? Коммерческими структурами? Экстремистскими группировками? Криминалом? А ни тем ни этим. Какие-то привидения гражданских позиций. Эскадрон химер летучих. «Май» получился самым клыкастым, когтистым и агрессивным призраком.
Он существовал на деньги СМЗ — Серовского металлургического завода. СМЗ принадлежал мутной полусингапурской компании TWAL, уставной капитал которой составляли 20 картин актуальных художников из Питера. А завод был градообразующим предприятием стотысячного города Серова. Завод «лежал на боку», в заводской столовке в день обедали три-четыре человека. Посредством непонятных распасовок в апреле 1997 года гендиректором СМЗ стал Антон Баков — вообще-то инженер-металлург по образованию. Россель это назначение одобрил.
Баков взялся за предприятие всерьёз. Он закупил на других заводах хоть и старые, но работающие агрегаты, переправил их на СМЗ, смонтировал и запустил. Завод ожил. Баков нанял молодых специалистов и обратно собрал СМЗ воедино из россыпи отдельных производств, на которые завод раздробили его прежние владельцы. Баков на четверть увеличил количество работников, поднял зарплату и сократил задержку по ней с семи месяцев до одного. В общем, Баков спас СМЗ.
Он оказался хитрющим администратором. Чтобы сохранить контроль над СМЗ, Баков то и дело перерегистрировал всю промышленную махину то в одном месте, то в другом. Из своего завода Баков сделал небывалое в экономике «народное предприятие» — акционерное общество по принципу «один человек — один голос» (а не «одна акция — один голос»). Это позволяло гендиректору Бакову руководить заводом через популистские технологи. Баков считал такой бизнес социально ответственным и реально доказывал свою правоту даже в кризисный 1998 год. Баков сохранил за СМЗ городскую социалку, платил надбавки к пенсиям, а для заводских столовок и магазинчиков в качестве талонов ввёл в оборот свои знаменитые уральские франки. (На одной из купюр был портрет хана Ибака, и рабочие СМЗ по-простецки называли франки «ебаками».)
Плакат Антона Бакова и движения «Май»
Читать бесплатно другие книги:
