Экскалибур Корнуэлл Бернард

– Не знаю, госпожа.

– Потому что он не готов объясняться со мной до того, как одержит победу.

Я подумал, что Гвиневера, должно быть, права, но до сих пор Артур внешне никак не проявлял своих чувств, и потому я счел нужным привнести ноту предостережения:

– Может, победы ему окажется достаточно?

Гвиневера покачала головой:

– Я знаю его лучше, чем ты, Дерфель. Я знаю его так хорошо, что могу описать его одним-единственным словом.

Я задумался: и что же это за слово? Храбрый? Несомненно; но тем самым мы не воздадим должного его заботливости и самоотверженности. Тогда – самоотверженный? Но это качество не описывает его неугомонной непоседливости. Достойный? Да, он, конечно же, достойный человек, но это простое словцо ничего не говорит о том, сколь непредсказуем Артур в гневе.

– Так что же это за слово, госпожа? – сдался я.

– Одинокий, – промолвила Гвиневера, и я вспомнил, что в пещере Митры этим самым словом воспользовался Саграмор. – Он одинок, – повторила Гвиневера, – так же, как и я. Так что давай-ка подарим ему победу, и, может статься, тем самым мы избавим его от одиночества.

– Да хранят тебя боги, госпожа, – отозвался я.

– Скорее богиня, – отозвалась Гвиневера. В лице моем, надо думать, отразился неприкрытый ужас; она рассмеялась. – Да не Изида, Дерфель, не Изида. – (Почитание Изиды привело Гвиневеру в постель к Ланселоту и обернулось величайшим горем Артуровой жизни.) – Думается, – докончила она, – этой ночью я стану молиться Сулис. Она сейчас более уместна.

– Я присоединю мои молитвы к твоим, госпожа.

Я встал, чтобы уйти, Гвиневера меня удержала.

– Мы победим, Дерфель, – горячо заверила она, – мы непременно победим – и все разом изменится.

Как часто мы это повторяли – и ровным счетом ничего не менялось! Но теперь, при Минидд-Баддоне, мы попробуем еще раз.

* **

Мы расставили западню – а день выдался такой ослепительно прекрасный, что даже сердце заныло. И обещался он быть долгим, ибо ночи делались все короче, а вечерний свет не спешил уступать место сумеркам.

Вечером накануне битвы Артур оттянул свои войска со всех холмов за Минидд-Баддоном. Он приказал своим людям не гасить костров, дабы саксы не заподозрили, что позиции покинуты, и увел копейщиков на запад, на воссоединение с армией Гвента, что приближалась по Глевумской дороге. Воины Кунегласа тоже ушли с нагорий, поднялись на вершину Минидд-Баддона и стали ждать там вместе с моими людьми.

Ночью Малайн, верховный друид Повиса, обошел копейщиков. Он раздавал вербену, «чертовы пальцы» и обрывки засушенной омелы. Христиане сошлись помолиться вместе; хотя я приметил, что очень многие приняли дары друида. Я помолился под укреплениями, прося Митру о великой победе, а затем попытался заснуть, но Минидд-Баддон гудел, как растревоженный улей, – к гулу голосов примешивался монотонный скрежет камней о сталь.

Я загодя навострил копье и заново наточил Хьюэлбейн. Перед битвой я никогда не доверял свое оружие слуге, но приводил его в порядок сам – столь же одержимо, как и все мои люди. Убедившись, что и меч, и копье наточены острее острого, я прилег неподалеку от убежища Гвиневеры. Глаза у меня слипались, но при мысли о стене щитов меня одолевал страх. Я бдительно отслеживал предзнаменования и панически боялся увидеть сову. Я помолился еще раз. Должно быть, в конце концов я все-таки забылся тревожным сном – и оказался во власти ночных кошмаров. Как давно не сражался я в щитовом строю и вражеской стены не проламывал!

Проснулся я рано, продрогнув до костей. Выпала густая роса. Мои люди покрякивали, кашляли, облегчались и шумно переводили дух. Над холмом стояла вонь: хоть мы и выкопали сортиры, но не было ручья, чтобы уносить испражнения.

– Узнаю мужчин по звукам и запахам, – иронически отметила Гвиневера из полумрака своего убежища.

– Ты поспала, госпожа? – спросил я.

– Немножко. – Она выбралась из-под низких ветвей, что служили крышей и дверью. – Зябко.

– Скоро потеплеет.

Она присела рядом со мной, кутаясь в плащ. Волосы у нее спутались, глаза опухли со сна.

– О чем ты думаешь в битве? – полюбопытствовала она.

– О том, как бы остаться в живых, – ответил я. – О том, как бы убить побольше врагов. И еще о победе.

– Это мед? – спросила она, указывая на рог в моей руке.

– Вода, госпожа. Мед замедляет воина в битве.

Гвиневера приняла у меня рог, плеснула воды в глаза, допила остальное. Ей было заметно не по себе, но я знал, что ни за что не смогу убедить ее остаться на Минидд-Баддоне.

– А Артур? – спросила она. – О чем думает в битве он?

Я улыбнулся:

– О мире, что наступит после сражения, госпожа. Он всякий раз верит, что эта битва – последняя.

– Однако ж конца битвам не предвидится, – сонно заметила она.

– Пожалуй, что и так, – согласился я, – но в этом бою, госпожа, держись поближе ко мне. Как можно ближе.

– Да, лорд Дерфель, – насмешливо отозвалась она. И одарила меня ослепительной улыбкой. – И спасибо тебе, Дерфель.

К тому времени как солнце полыхнуло из-за восточных холмов, окрасило клочковатые облака в малиновые тона, а на долину саксов легла густая тень, мы уже облачились в доспехи. Полумрак рассеивался и таял: солнце поднималось все выше. Над рекой вились струйки тумана, растекаясь и уплотняя дым над кострами, вокруг которых наблюдалось необычное оживление.

– Что-то там неспокойно, – обратился ко мне Кунеглас.

– Может, саксы знают, что мы идем? – предположил я.

– Что здорово усложнит нам жизнь, – мрачно отметил Кунеглас, хотя, если саксы и впрямь пронюхали о наших планах, к бою они, по всему судя, не готовились.

Взгляд не различал ни щитовой стены, обращенной к Минидд-Баддону, ни войск, идущих маршем на запад, к Глевумской дороге. Напротив, когда солнце поднялось достаточно высоко, чтобы выжечь туман над речными берегами, нам показалось, что враги наконец-то решили сняться с места и двинуться в путь, только непонятно куда – на запад, север или юг, – для начала им предстояло собрать воедино телеги, вьючных лошадей, стада и отары. С нашей высоты лагерь изрядно смахивал на разворошенный пинком ноги муравейник, но постепенно восстановилось некое подобие порядка. Люди Эллы вынесли всю свою кладь за южные ворота Аква-Сулис, а люди Кердика снаряжались к выступлению рядом с лагерем на излучине реки. Хижины горели; вне всякого сомнения, саксы намеревались перед уходом сжечь обе стоянки. Первыми стронулись легковооруженные всадники – они поскакали на запад мимо Аква-Сулис, по Глевумской дороге.

– Досадно, – тихо проговорил Кунеглас. Всадники выехали разведать дорогу, по которой собирались уйти саксы, и мчались они прямиком навстречу Артуровой внезапной атаке.

Мы ждали. Мы не могли спуститься вниз по холму, пока не покажется Артурово воинство, а тогда нам предстоит стремительный бросок – дабы занять брешь между людьми Эллы и армией Кердика. Яростный натиск Артура обрушится на Эллу, в то время как мои копейщики и отряды Кунегласа помешают Кердику прийти союзнику на помощь. Мы почти наверняка уступим им в численности, но Артур надеялся прорваться сквозь строй Эллы и привести свои войска нам на подмогу. Я посмотрел налево, надеясь, что по Фосс-Уэй уже подходят воины Энгуса, но далекая дорога все еще оставалась пустынна. Если черные щиты не явятся, тогда мы с Кунегласом окажемся зажаты между двумя половинами саксонской армии. Я оглядел своих людей: те заметно нервничали. Того, что происходит в долине, они не видели, ибо я велел им спрятаться и не высовываться до тех пор, пока мы не атакуем с фланга. Кое-кто крепко зажмурился, несколько человек из числа христиан преклонили колена и воздели руки, а прочие водили точильными камнями по лезвиям копий, уже заостренным до бритвенной остроты. Друид Малайн нараспев читал охранительный заговор, Пирлиг молился, Гвиневера глядела на меня расширенными глазами, словно по выражению моего лица понимала, что должно вот-вот произойти.

Саксонские разведчики уже скрылись из виду на западе, а теперь вдруг стремительным галопом пронеслись назад. Из-под копыт летела пыль. По их бешеной спешке было ясно: они увидели Артура, и скоро, надо думать, хаотичная суматоха саксонских лагерей преобразится в грозную стену щитов и копий. Я покрепче сжал длинное ясеневое древко копья, закрыл глаза и вознес молитву, и слова мои полетели в синеву небесную, к Белу и Митре.

– Гляди, вот они! – воскликнул Кунеглас, пока я молился.

Я открыл глаза: атакующая армия Артура уже заполнила западную часть долины. Солнце било воинам в лицо и отсвечивало от сотен обнаженных клинков и надраенных шлемов. Южнее, вдоль реки, летели вперед Артуровы всадники, торопясь захватить мост к югу от Аква-Сулис, а войско Гвента наступало, растянувшись в длинную шеренгу по центру долины. Люди Тевдрика экипировались на римский лад: на них были бронзовые нагрудники, алые плащи и крепкие шлемы с плюмажами, так что с вершины Минидд-Баддона они казались кармазинно-золотыми фалангами под сонмом знамен, на которых вместо гвентского черного быка красовались алые христианские кресты. К северу от них шли копейщики Артура – шли за Саграмором и его широким черным стягом, что развевался на шесте с навершием из саксонского черепа. По сей день стоит мне закрыть глаза, и я словно наяву вижу, как надвигается это воинство, вижу, как ветер колеблет волну знамен над стройными шеренгами, вижу, как позади них над дорогой клубитя пыль, а там, где прошли они, зеленые всходы безжалостно втоптаны в землю.

А впереди наступающей армии царили паника и хаос. Саксы бежали спасать жен, облачались в доспехи, разыскивали вождей или сбивались в группки, что постепенно объединялись в первую щитовую стену близ лагеря под Аква-Сулис, да только жалкая получилась стена, неплотная, рыхлая, и на моих глазах какой-то всадник дал знак воинам отойти назад. По левую руку от нас Кердиковы люди выстроились в боевой порядок куда быстрее, но они находились на расстоянии двух с лишним миль от атакующего Артурова войска, а это означало, что основной удар примут на себя бойцы Эллы. Вдалеке, следом за армией, темной, оборванной массой надвигались наши ополченцы – с серпами, топорами, мотыгами и дубинками.

Я видел, как над могилами римского кладбища взвилось знамя Эллы, видел, как Элловы копейщики поспешили назад, под стяг с окровавленным черепом. Саксы уже покинули Аква-Сулис, свой западный лагерь, а также и поклажу, собранную за пределами города; они, может статься, надеялись, что Артуровы люди задержатся разграбить телеги и вьюки, но Артур вовремя заметил опасность и провел своих людей в обход, севернее городской стены. Гвентские копейщики выставили на мосту своих воинов, предоставив всадникам в тяжелых доспехах следовать за кармазинно-золотой линией. Все происходило так медленно, словно во сне. С Минидд-Баддона округа просматривалась как на ладони: мы видели, как последние саксы удирают через обвалившуюся стену Аква-Сулис, видели, как щитовой строй Эллы наконец-то окреп, видели, как Кердиковы люди спешат вдоль дороги к Элле на помощь; мысленно мы торопили Артура и Тевдрика – да вперед, скорее же, сомните Элловы ряды прежде, чем Кердик успеет вступить в битву! – но атака, похоже, замедлилась до улиточной скорости. Верховые гонцы метались между отрядами копейщиков туда-сюда, а все остальные вроде бы никуда и не торопились.

Силы Эллы отошли от Аква-Сулис на полмили, выстроились там в боевой порядок и теперь ожидали атаки Артура. Их колдуны выплясывали на поле между армиями, но перед войском Тевдрика я не видел ни одного друида. Гвентцы шли под знаменем своего христианского Бога; и вот наконец, выровняв щитовой строй в прямую линию, они надвинулись на врага. Я ждал, что в промежутке между двумя стенами щитов начнутся переговоры: вожди обменяются ритуальными оскорблениями, пока два щитовых строя оценивают силы друг друга. На моей памяти случалось и так, что противники пялились друг на друга часами, собираясь с духом, прежде чем пойти в атаку, но эти гвентские христиане даже шага не замедлили. Встречи предводителей не состоялось, и саксонские колдуны даже чары сотворить не успели, ибо христиане просто-напросто опустили копья, подняли прямоугольные щиты с крестами, прошли маршем прямиком через римское кладбище и врезались во вражеские щиты.

Даже на вершине холма мы отчетливо расслышали громкий лязг. Глухой скрежещущий звук, словно гром из-под земли, – с таким звуком сшибаются сотни щитов и копий, когда две великие армии сталкиваются лицом к лицу. Натиск гвентцев был остановлен – саксы навалились на них всей тяжестью, и я знал: люди умирают там десятками. Кого-то проткнули копьем, кого-то зарубили топором или затоптали под ногами. Воины плевались и рычали из-за края щитов, а напор был столь силен, что в такой давке, конечно же, и меча не поднимешь.

И тут с северного фланга ударили воины Саграмора. Нумидиец со всей очевидностью надеялся обойти Эллу сбоку, но саксонский король вовремя заметил опасность и выслал резервные отряды: их строй принял удар Саграмора на свои щиты и копья. Снова раздался треск ломающихся щитов, но после для нас, наблюдающих за битвой с высоты орлиного полета, все словно замерло в немой неподвижности. Две несметные толпы сомкнулись неразрывно – те, что сзади, выталкивали передние ряды, а те, что впереди, отчаянно пытались высвободить копья и снова ударить по врагу, а между тем люди Кердика спешили по Фосс-Уэй к месту событий – точнехонько под нами. Как только они вступят в битву, они с легкостью обойдут Саграмора с фланга и атакуют щитовой строй с тыла. Вот поэтому Артур и оставил нас на холме.

Кердик, верно, догадался, что мы все еще там. Видеть нас из долины он не мог, ведь наши копейщики укрылись за невысокими укреплениями Минидд-Баддона, но вот он галопом подскакал к группе воинов и жестом указал им вверх по склону. Пора выступать, понял я и оглянулся на Кунегласа. Он одновременно обернулся ко мне и улыбнулся:

– Да хранят тебя боги, Дерфель.

– И тебя, о король. – Я коснулся его протянутой руки, затем пошарил ладонью по кольчуге, нащупывая обнадеживающий бугорок – брошь Кайнвин.

Кунеглас поднялся на вал и оборотился к нам.

– Я красно говорить не мастак, – заорал он. – Вон там, внизу, саксы, а вы считаетесь лучшими убийцами саксов во всей Британии. Так ступайте и докажите, что молва не лжет! И помните! Как только окажетесь в долине, крепче держите щитовой строй! Крепче держите, слышите! А теперь вперед!

Мы восторженно завопили и потоком хлынули через кромку холма. Люди Кердика, посланные осмотреть вершину, резко остановились – и отступили, ибо выше по склону появлялись все новые и новые копейщики. Мы спускались с холма – все пятьсот, – и шли мы быстро, забирая под углом к западу, дабы ударить по передовым отрядам Кердиковых подкреплений.

Склон был крутой и ухабистый, сплошные колдобины да кочки. Спускались мы в беспорядке, обгоняя друг друга, а уже оказавшись внизу, пробежав через поле вытоптанной пшеницы и перебравшись через две густые колючие изгороди, образовали щитовую стену. Я встал с левой стороны, Кунеглас с правой, и как только мы построились должным образом и сомкнули щиты, я громко приказал своим людям идти вперед. На поле прямо перед нами уже вырастала саксонская щитовая стена: враги бежали на нас со стороны дороги. Мы наступали; я глянул направо и увидел, что между нами и людьми Саграмора зияет внушительная брешь, брешь столь громадная, что я даже знамени его не различал. О, как мне не понравилась эта брешь, я с ужасом думал, что за грозная сила того и гляди хлынет в этот проем и зайдет нам с тыла, но Артур был непреклонен. Не тяни, велел он, не жди, пока с тобой воссоединится Саграмор, – атакуй, просто атакуй! Небось это Артур убедил христиан Гвента атаковать без промедления, решил я. Он пытается посеять панику в рядах саксов, не давая им перевести дух, и теперь наша очередь вступить в битву, ни минуты не мешкая.

Саксонская стена была составлена наспех, да и невелика – от силы сотни две Кердиковых людей, которые не рассчитывали сражаться прямо здесь, но думали лишь усилить задние ряды Эллиного войска. Им было заметно не по себе. Мы нервничали ничуть не меньше, но не то было время, чтобы позволить страху превозмочь доблесть. Нам предстояло повторить то же, что уже сделали воины Тевдрика: атаковать, не останавливаясь, и заставить неприятеля потерять голову; и вот я проревел боевой клич и ускорил шаг. Я загодя извлек из ножен Хьюэлбейн и взял меч в левую руку, щит повисал на ремнях на предплечье. В правой руке я сжимал тяжелое копье. Враги жались друг к другу, сдвинув щит к щиту и опустив копья, а откуда-то слева на нас спустили громадного боевого пса. Я заслышал вой зверя, а в следующий миг боевое безумие заставило меня позабыть обо всем, кроме бородатых лиц прямо передо мной.

В битве находит выход ярая ненависть, ненависть, что поднимается из темных глубин души и выплескивается лютым, безжалостным гневом. А еще – радостью. Я знал, что саксонский щитовой строй не устоит. Знал задолго до того, как пошел в атаку. Уж слишком неплотная была стена, и возводилась наспех, и воины заметно нервничали, и вот я вырвался из первого ряда и вложил всю свою ненависть в крик и побежал на врага. В тот миг мне хотелось одного: убивать. Впрочем, нет, не только. Еще мне хотелось, чтобы барды пели о подвигах Дерфеля Кадарна при Минидд-Баддоне. Хотелось, чтобы люди глядели на меня и говорили: вот воин, проломивший щитовой строй при Минидд-Баддоне. Я мечтал о могуществе, что приходит вместе со славой. Дюжина людей в Британии таким могуществом обладали, в том числе Артур, Саграмор и Кулух, и могущество это превосходило любую другую власть, кроме королевской. Мы жили в мире, где меч наделяет знатностью, а отказ от меча означает утрату чести, так что я бежал вперед, и безумие переполняло мне душу, а ликующий восторг наделял меня грозной силой, пока я выбирал себе жертв. Стояли там двое юнцов, оба пониже меня, оба испуганные, с жиденькими бороденками, и оба дрогнули еще до того, как я нанес удар. Их взглядам явился бриттский вождь во всем блеске, а моему взгляду явились два мертвых сакса.

Одного я ткнул копьем точно в горло. Я выпустил копье, едва в щит мой вгрызся топор, но я был начеку, и отразил удар, и саданул щитом второго, и с силой навалился плечом на щит, а правой рукой вытащил Хьюэлбейн. Я рубанул сверху вниз, и от саксонского древка отлетела щепка, а я почуял, что сзади подоспели мои люди. Я раскрутил Хьюэлбейн над головой, снова обрушил клинок вниз, пронзительно завопил, повел меч вбок, а в следующий миг передо мной уже не было ничего, лишь трава, и лютики, и дорога, и заливные луга за нею. Я торжествующе заорал: я прорубился сквозь стену! Я развернулся, воткнул клинок в поясницу противника, высвободил меч, увидел, что с острия капает кровь, а враги вдруг разом куда-то подевались. Саксонского строя больше не было, или, точнее, строй превратился в груду кровоточащей бездыханной плоти. Помню, как я воздел к солнцу щит и копье и прокричал благодарность Митре.

– Смыкайте щиты! – взревел Исса, пока я ликовал.

Я нагнулся, подобрал копье, обернулся: с востока бежали еще саксы.

– Смыкайте щиты! – эхом повторил я клич Иссы.

Кунеглас выстраивал свою собственную щитовую стену, обращенную к западу, дабы оградить нас от задних рядов Эллиного войска, а наш строй смотрел на восток, откуда шли люди Кердика. Мои копейщики гомонили и насмехались над врагом. Они только что изрубили щитовой строй в капусту и теперь жадно требовали еще. Позади меня, на пятачке земли между людьми Кунегласа и моими, несколько раненых саксов еще подавали признаки жизни, но трое моих воинов быстро с ними покончили. Саксам перерезали глотки: нам было не до пленников. Гвиневера, как я заметил, тоже внесла свою лепту.

– Господин, господин! – прокричал Эахерн с правой оконечности нашей короткой стены.

Я оглянулся: указывал он на орду саксов, хлынувшую в брешь между нами и рекой. Брешь была широка, но саксы нам не угрожали – они спешили на помощь Элле.

– Пусть их! – крикнул я.

Меня куда больше тревожили саксы, находившиеся впереди нас, ибо они уже выстраивались в боевой порядок. Они видели, на что мы способны, и отнюдь не собирались разделять участь своих предшественников: на сей раз щитовая стена состояла из четырех-пяти рядов. Под ликующие крики воинов вперед выскочил один из колдунов и принялся проклинать нас на чем свет стоит. Помешанный, не иначе, решил я, видя, как неудержимо подергивается его лицо, пока чародей поливает нас грязью. Саксы высоко ценили таких вот безумцев: думали, что боги склоняют к ним слух, а боги, верно, бледнели, слыша его ругательства.

– Не пристрелить ли его? – спросила меня Гвиневера, теребя лук.

– Хотелось бы мне, чтобы тебя здесь не было, госпожа, – отозвался я.

– Поздновато ты спохватился, Дерфель, – усмехнулась она.

– Оставь его, – велел я. Проклятия колдуна моих людей не тревожили: копейщики громко призывали саксов прийти и испытать силу своих клинков, да только атаковать саксы не торопились. Они ждали подкрепления, и помощь была уже на подходе.

– О король! – крикнул я Кунегласу. Тот обернулся. – Ты Саграмора видишь?

– Нет пока.

Не видел я и Энгуса Макайрема, чьи черные щиты должны были хлынуть с холмов и ударить саксам во фланг. Я начал было опасаться, что мы пошли в наступление слишком рано и теперь оказались в ловушке между войсками Эллы, что мало-помалу справляются с паникой, и копейщиками Кердика, что тщательно выстраивают щитовую стену и вот-вот обрушатся на нас всей своей мощью.

Тут Эахерн закричал снова, и я поглядел на юг и увидел: теперь саксы бегут на восток, а не на запад. В полях между нашей стеной и рекой беспорядочно метались охваченные паникой люди, и в первое мгновение я не мог взять в толк, что происходит, пока не услышал грохот. Ни дать ни взять гром. Цокот копыт, вот что это было.

Артуровы кони были настоящими гигантами. Саграмор как-то рассказывал, что Артур отбил этих коней у Хлодвига, франкского короля, а до того, как Хлодвиг обзавелся табуном, лошадей выводили римляне, и во всей Британии не нашлось бы скакунов, равных им ростом: Артур отбирал во всадники самых дюжих своих воинов. Немало боевых коней перешли в руки Ланселота, и я отчасти рассчитывал увидеть этих могучих зверюг во вражеских рядах, но Артур лишь посмеялся над моими страхами. По его словам, Ланселот захватил главным образом племенных кобыл и необъезженных годовичков, а для того, чтобы вымуштровать коня, требуется не меньше лет, нежели на обучение всадника сражаться тяжеловесным копьем с седла. У Ланселота таких бойцов нет, а вот у Артура есть, и теперь он вел их с северного склона против отряда Эллы, сражавшегося с Саграмором.

Громадных скакунов было только шесть десятков, и они заметно устали, ибо сперва помчались захватывать южный мост, а затем поскакали к противоположному участку битвы, но Артур погнал их галопом прямиком в тыл Эллиного боевого строя. Воины задних рядов напирали что есть силы, пытаясь вытолкнуть передние ряды на щитовую стену Саграмора, но Артур появился так внезапно, что развернуться и сомкнуть собственную стену они просто не успели. Кони играючи опрокинули их строй, саксы рассыпались в беспорядке, так что воины Саграмора оттеснили передние ряды – и внезапно правый фланг Элловой армии оказался смят. Кто-то из саксов побежал на юг, под прикрытие оставшейся части Элловой армии, а другие кинулись на восток, к Кердику, – их-то мы и видели на заливных лугах. Артур и его всадники безжалостно преследовали беглецов. Конники длинными мечами рубили бегущих, пока луг не загромоздили мертвые тела. Повсюду валялись брошенные щиты и мечи. На моих глазах Артур вихрем промчался мимо моего строя, его белый плащ был заляпан кровью, Экскалибур в его руке окрасился алым, а изможденное лицо сияло незамутненной радостью. Его слуга Хигвидд нес знамя с медведем – теперь в нижнем углу полотнища красовался алый крест. Хигвидд, обычно угрюмый нелюдим, широко мне усмехнулся и унесся обратно следом за Артуром, вверх по холму, где лошади могли отдышаться, прежде чем обрушиться на фланг Кердика. В первой атаке против сил Эллы погиб Морфанс Уродливый, но то была единственная потеря Артура.

Артуров натиск сокрушил правый фланг Эллы, и теперь Саграмор вел своих людей по Фосс-Уэй на воссоединение со мной. Мы еще не окружили Эллову армию, зато зажали ее между рекой и дорогой, и вымуштрованные христиане Тевдрика неотвратимо наступали по этому коридору, убивая на своем пути всех и вся. Кердик пока что находился за пределами западни, и ему, разумеется, уже приходило в голову бросить Эллу и тем самым обречь своего саксонского союзника на верную гибель, но, однако ж, он решил, что шанс на победу есть. А ежели поле битвы останется за саксами – вся Британия станет Ллогром.

На грозных Артуровых коней Кердик не обратил внимания. Он, верно, знал, что всадники обрушились на Эллины отряды, пока те пребывали в смятении, а несокрушимому строю вышколенных копейщиков кавалерия не страшна, так что он приказал своим людям теснее сомкнуть щиты, опустить копья и наступать.

– Плотнее! Плотнее сомкнитесь! – прокричал я, протолкался в первый ряд и встал так, чтобы мой щит частично перекрывал соседние.

Саксы брели вперед, не размыкая щитов, и прочесывали взглядом наш строй в поисках слабого места, пока вся эта неохватная громада подбиралась к нам. Колдунов видно не было, но в самом центре внушительного построения реяло знамя Кердика. Куда ни глянь – сплошь бороды и рогатые шлемы; бараньи рога хрипло трубили, не переставая, а я зорко отслеживал острия копий и топоров. Где-то в этой людской массе был и Кердик, я слышал его голос. «Щиты сомкнуть! Щиты сомкнуть!» – взывал король. На нас спустили двух громадных боевых псов, раздались крики, справа от меня возникла суматоха: собаки атаковали. Саксы, верно, заметили, что щитовой строй дрогнул под натиском псов: они вдруг ликующе завопили и хлынули вперед.

– Сомкнись! – заорал я и занес копье над головой.

По меньшей мере три сакса на бегу посматривали на меня. Я был знатный лорд, с ног до головы в золоте, и, отослав мою душу в Иной мир, они завоюют и признание, и богатство. Один из них, жадный до славы, вырвался вперед, нацелил копье в мой щит, и я понял: в последний момент он опустит острие и ударит меня в лодыжку. На раздумья времени не осталось, только успевай сражаться! Я со всей силы ткнул нападавшего копьем в лицо и выставил щит вперед и вниз, отражая его удар. Лезвие все же царапнуло меня по лодыжке, распоров кожу правого сапога под наголенником, снятым некогда с Вульфгера, но мое копье окрасилось кровью, и к тому времени, как я выдернул его и на меня набежали следующие, первый уже опрокинулся навзничь.

Они оказались передо мной в тот же самый миг, как сшиблись стены щитов – с таким грохотом, словно рухнули миры. Теперь я саксов еще и чуял – чуял запах выделанной кожи, пота и испражнений, но только не эля. Эта битва началась слишком рано поутру, саксов застали врасплох, и напиться для поднятия духа они не успели. Задние ряды напирали, вжимали меня в щит, что, в свою очередь, давил на щит противника. Я плюнул в бородатую физиономию, ударил копьем чуть выше плеча врага и почувствовал, как чужая рука перехватила мое оружие. Я выпустил древко, могучим усилием высвободился ровно настолько, чтобы вытащить Хьюэлбейн, и рубанул врага мечом сверху вниз. На нем был не шлем, а одно название: кожаная, набитая тряпьем шапка, – и бритвенно-острое лезвие Хьюэлбейна прошло сквозь нее до самого мозга. Меч на мгновение застрял, и пока я пытался его извлечь – а мертвец навалился на меня всей тяжестью, – какой-то сакс обрушил топор мне на голову.

Шлем выдержал. Звон и лязг заполнили вселенную, и в голове моей разом сгустилась тьма с прожилками света. Мои люди впоследствии рассказывали, что я на несколько минут потерял сознание, но на ногах удержался – со всех сторон напирали, падать было некуда. Сам я ничего не помню, ну да о сшибке щитовых стен мало кто помнит хоть что-нибудь. Ты тужишься, ругаешься, плюешься – и бьешь куда придется. Один из соседних щитовиков сказал, я-де пошатнулся под ударом и едва не опрокинулся на трупы убитых мною саксов, но стоявший сзади копейщик ухватил меня за пояс и поставил прямо, а мои волчьи хвосты обступили меня со всех сторон, оградив от врагов. Неприятель почуял, что я ранен, и удвоил яростный натиск: топоры с силой вгрызались в выщербленные щиты и зазубренные мечи, но я постепенно пришел в себя и сбросил оцепенение и обнаружил, что стою во втором ряду и по-прежнему в безопасности под прикрытием благословенного щита, а Хьюэлбейн по-прежнему в моей руке. Голова у меня гудела, но я этого не сознавал, сознавал лишь, что надо колоть и рубить, и орать, и убивать. Исса удерживал брешь, проделанную псами: он безжалостно разил саксов, прорвавшихся в наш первый ряд, и заделывал строй их трупами.

Кердик превосходил нас числом, но обойти нас с северного фланга не мог – там разъезжали тяжеловооруженные всадники, и ему не хотелось отправлять своих воинов вверх по холму навстречу их атаке, так что он послал людей в обход нашего фланга с юга, но Саграмор предвосхитил его маневр и повел в брешь своих копейщиков. Помню, с каким грохотом сшиблись щиты. В моем правом сапоге мерзко хлюпала кровь, стоило мне опереться на эту ногу, череп мой пульсировал болью, рот застыл в оскаленной гримасе. Копейщик, занявший мое место в первом ряду, уступать его отказался.

– Они сдают, господин, они сдают! – прокричал он мне.

Да, натиск врага слабел. Саксы не были побеждены – они просто отступали; внезапно их окриком отозвали назад, они напоследок ткнули копьем, рубанули топором – и резко подались вспять. Мы не стали их преследовать. Слишком уж мы были обескровлены, потрепаны и измучены, чтобы бросаться в погоню, и путь нам преграждала гора тел, обозначившая линию битвенного прилива – границу столкновения щитов и копий. Кто-то был уже мертв, кто-то корчился в агонии и молил добить его.

Кердик отвел своих людей назад выстраивать новую щитовую стену, достаточно большую, чтобы пробиться к армии Эллы: войска Саграмора почти заполнили брешь между мной и рекой и отрезали Элле путь к отступлению. Позже я узнал, что людей Эллы теснили назад, к реке, копейщики Тевдрика, и Артур оставил там ровно столько воинов, сколько нужно, чтобы не выпустить саксов из ловушки, а остальных послал на подмогу Саграмору.

В моем шлеме слева образовалась вмятина, в нижней ее части лезвие топора пробило железо и кожаный подшлемник. Я попытался снять шлем, с трудом отодрав слипшиеся от крови волосы. Осторожно пощупал голову: кость вроде бы цела; ушиб да пульсирующая боль – вот и все дела. На левом предплечье зияла рваная рана, грудь была помята, правая лодыжка все еще кровоточила. Исса прихрамывал, но уверял, что это пустая царапина. Ниалл, предводитель черных щитов, погиб. Копье пробило ему нагрудник; он лежал на спине, копье торчало к небесам, из разверстого рта стекала кровь. Эахерн потерял глаз. Он подлатал глазницу тряпицей, обмотав лоскут вокруг головы, поверх грубой повязки натянул шлем и поклялся отомстить за глаз сторицей.

Артур спустился к нам с холма – похвалить моих людей.

– Сдержите их еще раз! – прокричал он нам. – Сдерживайте их, пока не явится Энгус, и тогда мы покончим с ними на веки вечные!

Мордред ехал следом за Артуром, его громадное знамя реяло вровень со стягом с изображением медведя. Наш король сжимал обнаженный меч, глаза его расширились от возбуждения. На две мили вдоль речного берега в пыли и крови лежали мертвые и умирающие, железо против плоти.

Золотые и алые ряды Тевдрика сомкнулись вокруг уцелевших воинов Эллы. Те все еще держались, и Кердик предпринял новую попытку пробиться к ним. Артур повел Мордреда назад, вверх по холму, а мы опять сомкнули щиты.

– Ишь как рвутся в бой, – промолвил Кунеглас, видя, что саксонские ряды вновь пошли в наступление.

– Они не пьяны, – заметил я, – в этом-то все и дело.

Кунеглас был цел и невредим и, во власти радостного упоения, полагал, будто заговорен от смерти. Он сражался в первых рядах битвы, он убивал, а сам не получил ни царапины. В отличие от отца славы воина Кунеглас так и не стяжал, и теперь он как бы отстаивал свое право на корону.

– Остерегись, о король, – наказал я ему вслед.

– Мы побеждаем, Дерфель! – откликнулся он и поспешил к своим людям, навстречу вражескому натиску.

Новое наступление саксов мощью далеко превосходило их первую атаку, ибо в центр нового строя Кердик поставил свою дружину, а те спустили на нас гигантских боевых псов, и зверюги прыжками помчались к Саграмору – его люди держали центр нашего строя. Спустя мгновение ударили саксонские копейщики, прорубаясь в бреши, что выгрызли в нашем строю псы. Я услышал, как трещат щиты, а затем я думать забыл о Саграморе, ибо правый фланг саксов обрушился на нас.

Вновь сшиблись щиты. И вновь мы били копьями и рубились мечами, и вновь мы напирали друг на друга изо всех сил. Сакс, оказавшийся напротив меня, бросил копье и теперь пытался пропихнуть короткий нож мне под ребра. Нож кольчугу не брал; противник мой всхрапывал, и давил, и скрипел зубами, и ввинчивал лезвие в железные кольца. В такой тесноте опустить правую руку и перехватить его запястье я не мог, так что я просто-напросто стукнул его по шлему рукоятью Хьюэлбейна и продолжал колотить что есть мочи, пока он не рухнул мне под ноги, и я наступил на него сапогом. Сакс все еще пытался полоснуть меня ножом, но из-за моей спины его ткнули копьем, а затем двинули меня щитом сзади, выталкивая на врага. Слева от меня какой-то саксонский герой колотил направо и налево топором, яростно прорубая проход в нашей стене, но вот его опрокинули древком копья, и с полдюжины воинов набросились на упавшего с мечами и копьями. Он испустил дух среди тел своих жертв.

Кердик разъезжал туда-сюда вдоль строя, покрикивая на своих людей: налегайте, убивайте! Я окликнул его, призывая спешиться и сразиться, как подобает мужчине, но он либо не услышал меня, либо пропустил насмешки мимо ушей. Вместо того он пришпорил коня и понесся на юг, туда, где Артур бился рядом с Саграмором. Артур вовремя заметил, как тяжко приходится Саграморовым воинам, провел своих всадников позади боевого порядка на помощь нумидийцу, и теперь наша кавалерия вклинивалась в людское месиво и била врагов длинными копьями через головы первого ряда. Был там и Мордред; после люди говорили, что сражался он как демон. Ну да наш король в бою никогда не испытывал недостатка в брутальной доблести: недоставало ему лишь здравого смысла и порядочности в обыденной жизни. Верхом Мордред воевать не привык, так что он спешился и занял место в первом ряду. Позже я видел его; он был весь в крови – в чужой, не могу не отметить. Гвиневера заняла место позади нашего строя. Она приглядела себе брошенного Мордредом коня, вскочила на него и теперь пускала стрелы с седла. На моих глазах одна из них воткнулась в Кердиков щит и застряла в нем, мелко подрагивая, но вождь смахнул стрелу, словно муху.

Эта вторая сшибка щитов завершилась полным изнеможением. Наступил момент, когда мы умаялись так, что и меча не поднять; устало навалившись на вражеский щит, мы лишь выкрикивали оскорбления через верхний край. То и дело кто-нибудь находил в себе силы поднять топор или ткнуть копьем, и на краткое мгновение битвенная ярость вспыхивала вновь, но тут же и гасла: щиты словно поглощали ее в себя. Все истекали кровью, во рту пересохло, на теле живого места не осталось, и когда враг отступил, мы были благодарны за передышку.

Мы тоже отошли назад, оставляя груду мертвецов там, где столкнулись щитовые стены, унося своих раненых с собой. Среди наших погибших нашлось несколько, чьи лбы были отмечены прикосновением раскаленного наконечника копья; клеймо означало, что эти люди в прошлом году примкнули к Ланселотову бунту, однако теперь они отдали жизнь за Артура. Я отыскал Борса: он лежал раненый – дрожал крупной дрожью и жаловался на холод. Живот у него был вспорот; я приподнял беднягу, и внутренности вывалились наружу. Борс тихо охнул, когда я вновь уложил его на землю и сказал ему, что в Ином мире его ждут полыхающие костры и добрая компания и мед льется рекой; он крепко стиснул мою левую руку, а я одним быстрым движением Хьюэлбейна перерезал ему горло. Среди мертвецов ползал вслепую какой-то несчастный сакс, с губ его капала кровь; Исса подобрал валяющийся топор и перерубил ему позвоночник. Одного из моих юнцов вывернуло наизнанку, он зашатался, но приятель подхватил его и поддержал, не давая упасть. Юнец плакал, потому что наложил в штаны и ему было стыдно; ну да он был не один такой. Над полем стояла вонь: разило испражнениями и кровью.

Люди Эллы далеко за нами образовали крепкую щитовую стену спинами к реке. Воины Тевдрика выстроились напротив, но довольствовались уже тем, что не дают саксам стронуться с места: вступать в бой христиане не спешили, ибо нет опаснее врага, загнанного в угол. Но Кердик и теперь не бросил своего союзника. Он все еще надеялся, что сумеет прорваться сквозь Артуровых копейщиков, воссоединится с Эллой, а затем ударит на север и расколет наше войско надвое. Две попытки закончились ничем, но теперь он собрал остатки своей армии для последнего, решающего удара. У него еще оставались свежие силы, в том числе наемные воины из франкской армии Хлодвига, и Кердик поставил этих бойцов в первый ряд. Мы наблюдали, как колдуны разглагольствуют перед ними, а затем, обернувшись, осыпают проклятиями нас. Эту атаку торопить не будут. Нужды нет: день только начинается, до полудня еще далеко, у Кердика время есть, он вполне может позволить своим отрядам подкрепиться, и выпить, и как следует подготовиться. Глухо зарокотал боевой барабан: по флангам выстраивались все новые саксы, некоторые – с псами на привязи. Мы же с ног валились от усталости. Я послал людей к реке за водой, и мы напились, жадно глотая живительную влагу из шлемов погибших. Ко мне подъехал Артур и поморщился, видя, в каком я состоянии.

– Ты сдержишь их в третий раз? – спросил он.

– Придется, господин, – отозвался я, хотя задача была не из простых. Мы потеряли десятки людей, стена получится неплотная. Наши копья и мечи затупились, точильных камней у нас раз-два и обчелся, а враг располагает свежими силами и оружие заточено в лучшем виде. Артур соскользнул со спины Лламрей, перебросил поводья Хигвидду, а затем прошелся вместе со мной к беспорядочным завалам трупов. Кого-то он знал по имени; он хмурился при виде мертвых юнцов, которые и пожить-то как следует не успели, а уже столкнулись лицом к лицу с врагом. Артур наклонился, провел пальцем по лбу Борса, зашагал дальше, замешкался рядом с саксом, изо рта которого торчала стрела. Мне показалось, он вот-вот заговорит, но он просто улыбнулся. Он знал, что Гвиневера сражается бок о бок с моими людьми; более того, наверняка видел ее верхом, видел и ее знамя, что ныне реяло рядом с моим звездным стягом. Артур вновь глянул на стрелу, и лицо его озарилось счастьем. Он коснулся моей руки и повел меня назад к моим людям – те сидели на земле или стояли, опершись на копья.

Какой-то сакс из числа Кердиковых воинов узнал Артура и теперь вышел из строя на широкое пространство между армиями и прокричал ему вызов. То был Лиова, тот самый мастер мечевого боя, с которым я дрался в Тунресли. Он обозвал Артура трусом и бабой. Я переводить не стал, да Артур меня и не просил. Лиова вальяжно подошел ближе. Он был без щита и доспехов, даже без шлема, только при мече, да и того из ножен не вытащил, словно давая понять, что нисколько нас не боится. Я различал шрам на его щеке, и у меня руки чесались развернуться и украсить его шрамом посерьезнее – шрамом, что сведет его в могилу, но Артур меня удержал.

– Пусть его, – проговорил он.

А Лиова между тем продолжал нас подзуживать. Он жеманничал, как женщина, – дескать, вот мы кто такие! – и поворачивался спиной к нашему строю, словно приглашая желающих выйти и напасть на него. Но никто так и не двинулся с места. Лиова вновь оборотился к нам, покачал головой, сокрушаясь о нашей трусости, и принялся расхаживать туда-сюда мимо нагромождений мертвых тел. Саксы подбадривали его ликующими воплями, мои люди наблюдали молча. Я передал по рядам из конца в конец, что это Кердиков защитник, он опасен и лучше с ним не связываться. Нашим людям досадно было видеть, как наглец выхваляется, но все понимали: разумнее оставить Лиову в покое до поры до времени, нежели дать ему шанс унизить кого-то из наших усталых копейщиков. Артур попытался ободрить нас: он вскочил на Лламрей и, не обращая внимания на насмешки Лиовы, промчался галопом вдоль завалов трупов. Он разогнал голых саксонских колдунов, затем выхватил Экскалибур и проскакал под самым носом у саксов, гордо выставляя напоказ белый плюмаж шлема и запятнанный кровью плащ. Щит с алым крестом блестел под солнцем; при виде всадника мои люди разразились приветственными возгласами. Саксы отпрянули назад, а беспомощному Лиове оставалось лишь глотать пыль из-под копыт да честить Артура женовидным мужем. Артур развернул кобылу и направил ее обратно ко мне. Его жест подразумевал, что Лиова – недостойный враг, и, надо думать, гордость саксонского поединщика была уязвлена не на шутку, потому что он подошел к нашему строю еще ближе, высматривая противника.

Лиова замешкался у груды трупов. Шагнул в лужу крови, вытащил из-под тел брошенный щит. Поднял его повыше, чтобы мы все хорошо разглядели орла Повиса. Убедившись, что мы узнали герб, он швырнул щит наземь, приспустил штаны и помочился на повисский символ. Затем направил струю чуть в сторону, на мертвого хозяина щита.

Такого оскорбления Кунеглас не стерпел. Он яростно взревел и выбежал из строя.

– Нет! – закричал я и кинулся к Кунегласу. Лучше я сам сражусь с Лиовой, думал я, я-то по крайней мере знаком с его фокусами и его проворством – но я опоздал. Кунеглас уже извлек меч из ножен, меня он словно не заметил. В тот день он почитал себя неуязвимым. Он был королем битвы, ему так хотелось показать себя героем, и вот он своего добился и теперь полагал, что все ему по плечу. Он зарубит этого наглого сакса на глазах у своих людей, и еще долгие годы барды станут петь о короле Кунегласе Могучем, короле Кунегласе Убийце Саксов, короле Кунегласе Воителе.

Спасти Кунегласа я уже не мог: ежели он повернет вспять или позволит другому занять свое место, он запятнает себя несмываемым позором. Так что я в ужасе наблюдал, как Кунеглас уверенно идет навстречу гибкому ловкачу-саксу, не обременяющему себя броней. На Кунегласе был старый отцовский доспех, железный, отделанный золотом, и шлем, увенчанный орлиным крылом. Кунеглас улыбался. Душа его ликовала и пела, вдохновленная героическими деяниями этого дня; он полагал, что его ведут сами боги. Ни минуты не мешкая, он обрушил на Лиову рубящий удар, и все мы готовы были поклясться, что придется он точнехонько в цель, да только Лиова выскользнул из-под клинка, шагнул в сторону, рассмеялся и снова метнулся вбок, а меч Кунегласа опять рассек только воздух.

И наши, и саксы восторженно взревели. Молчали только мы с Артуром. Я смотрел, как гибнет брат Кайнвин, и ничего-то поделать не мог. Не мог я вмешаться, не нарушив тем самым закона чести, ведь если бы бросился Кунегласу на выручку, я бы его унизил. Артур глядел на меня с седла, озабоченно хмурясь.

И что тут скажешь? Ничего утешительного.

– Я с ним сражался, – горько промолвил я, – он смертоносен.

– Но ты-то жив.

– Я воин, господин, – промолвил я. Кунеглас воином никогда не был, вот почему сейчас ему так хотелось доказать, на что он способен, но Лиова выставлял его дураком. Кунеглас атаковал, пытаясь зарубить Лиову могучим ударом, и всякий раз сакс либо подныривал под клинок, либо уворачивался, но в наступление так и не перешел; и наши люди постепенно смолкли – они видели, что король устал, а Лиова играет с ним, как кот с мышью.

Внезапно горстка воинов из Повиса ринулась спасать своего короля, но Лиова стремительно отступил на три шага и молча указал на них мечом. Кунеглас оглянулся.

– Назад! – рявкнул он. – Назад! – повторил он еще более гневно. Кунеглас, верно, уже понял, что обречен, но предпочел погибнуть с честью. Честь – это все.

Повисцы остановились. Кунеглас обернулся к Лиове, и на сей раз он не стал опрометью кидаться вперед, но действовал более осторожно. Меч его впервые коснулся лезвия Лиовы. И тут на моих глазах Лиова поскользнулся на траве, Кунеглас с победным воплем занес меч, вознамерившись покончить со своим мучителем, но Лиова уже откатился назад – поскользнулся-то он нарочно! – и на стремительном развороте клинок его пронесся над травой и полоснул короля по правой ноге. Мгновение Кунеглас стоял прямо, уронив меч, а затем, едва Лиова выпрямился, он принялся оседать. Сакс дождался, пока король рухнет наземь, пинком ноги отшвырнул Кунегласов щит и резко ткнул острием меча вниз.

Саксы ликовали до хрипоты, ибо триумф Лиовы предвещал им успех. Сам Лиова, прихватив Кунегласов меч, проворно кинулся бежать: одержимые жаждой мести повисцы бросились в погоню. Сакс играючи обогнал их, затем обернулся и принялся насмехаться. Сражаться с ними Лиове нужды не было, ибо поединок он выиграл. Он сразил неприятельского короля, и я нимало не сомневался, что саксонские барды станут петь о Лиове Ужасном, Убийце Королей. Он подарил саксам первую победу за весь день.

Артур спешился. Мы с ним желали непременно отнести тело Кунегласа обратно к его людям. Оба мы плакали. Все эти долгие годы у нас не было союзника надежнее, чем Кунеглас ап Горфиддид, король Повисский. Он никогда не спорил с Артуром и ни разу его не подвел, а мне он стал ближе брата. Благородный он был человек, даритель злата, поборник справедливости, – а теперь он погиб. Повисские воины приняли у нас тело покойного короля и унесли его за стену щитов.

– Убийцу его зовут Лиова, – объявил я им, – и я дам сто золотых монет тому, кто принесет мне его голову.

Громкий крик заставил меня обернуться. Саксы, уверенные в победе, пошли в атаку.

Мои люди встали. Утерли пот с глаз. Я натянул свой помятый, залитый кровью шлем, опустил нащечники, подобрал упавшее копье.

В бой, снова в бой!

* **

Это была самая мощная саксонская атака за весь день: на нас надвигалась лавина уверенных в себе копейщиков; они уже вполне справились с паникой и теперь шли крушить наш строй и выручать Эллу. На ходу они ревели битвенные песни, колотили копьями по щитам и обещали друг другу по два десятка убитых бриттов на каждого. Саксы знали: победа за ними. Они выдержали основной удар Артура, они вынудили нас прекратить сражение, на их глазах саксонский защитник сразил короля, и теперь, со свежими силами во главе войска, они наступали, чтобы покончить с нами раз и навсегда. Франки отвели назад легкие копья, изготовясь к броску: вот-вот на нашу щитовую стену обрушится ливень заостренного железа.

И тут с Минидд-Баддона протрубил рог.

Сначала услышали его единицы – все заглушали громкие вопли, топот ног и стоны умирающих, – но рог протрубил во второй раз, а затем и в третий, и на третьем сигнале люди обернулись к покинутым укреплениям Минидд-Баддона. Остановились даже франки и саксы. Они были уже в пятидесяти шагах от нас, когда пение рога сдержало их натиск и они, как и мы, завороженно уставились на длинный зеленый склон холма.

И увидели одного-единственного всадника и знамя.

Знамя было огромное: белое льняное полотнище развернулось во всю ширь, а на нем был вышит алый дракон Думнонии, вставшее на дыбы чудище – сплошные когти, хвост и пламя. Стяг заполоскался на ветру и едва не опрокинул всадника. Даже на таком расстоянии мы видели, что наездник держится в седле неуклюже и скованно, словно не в силах ни управиться с вороным жеребцом, ни удержать громадного знамени. Но вот сзади появились двое воинов, кольнули коня копьями, жеребец скачками понесся вниз по склону, и от резкого движения всадник откинулся далеко назад. И тут же вновь качнулся вперед. А конь стремительно мчался по холму, за спиной у наездника развевался черный плащ, и доспехи под плащом сияли белизной – под стать льняному трепещущему полотнищу. Позади него с вершины Минидд-Баддона хлынула вопящая масса людей с черными щитами – точь-в-точь как мы на рассвете, – а с ними и другие: на их щитах красовались клыкастые кабаньи морды. Это подоспели Энгус Макайрем и Кулух: вместо того чтобы ударить по дороге на Кориниум, они сперва пробрались на Минидд-Баддон, чтобы их люди воссоединились с нашими.

Но я не сводил глаз со всадника. Его по-прежнему швыряло туда-сюда, и теперь я разглядел, что наездник к коню привязан: лодыжки стянуты вместе веревкой под черным брюхом жеребца, а тело закреплено в седле с помощью деревянных подпорок, вбитых прямо в каркас. Шлема на всаднике не было, длинные волосы свободно развевались по ветру, а под волосами вместо лица ухмылялся обтянутый высушенной желтой кожей череп. То был Гавейн, мертвый Гавейн, его губы и десны усохли, обнажив зубы, ноздри превратились в две черные щели, глазницы – в черные дыры. Голова моталась из стороны в сторону, а тело, к которому примотали драконье знамя Британии, раскачивалось вправо-влево.

Сама смерть летела верхом на черном жеребце по имени Анбарр, и при виде жуткого призрака, что надвигался на них, саксы устрашились и дрогнули. Черные щиты пронзительно вопили, торопясь следом за Гавейном, и гнали коня и мертвого всадника через изгороди прямиком на саксонский фланг. Черные щиты шли в атаку не строем, но наступали беспорядочной завывающей массой. Так воюют ирландцы – и страшен натиск одержимых, что спешат на бойню, как влюбленный на свидание.

И чаши весов качнулись: решалась судьба битвы. Саксы былиуже на грани победы, но Артур заметил их неуверенность и внезапно бросил нас на вражеский строй.

– Вперед! – закричал он.

– В атаку! – эхом подхватил Мордред. – Вперед!

Так началось побоище на Минидд-Баддоне. Барды рассказывают о нем все как есть и в кои-то веки не преувеличивают. Мы перешли границу – завалы трупов – и обрушились с копьями на саксонскую армию, а черные щиты и воины Кулуха одновременно ударили по флангу. Несколько мгновений слышались лязг меча о меч да глухие удары топора о щит – это, напирая, и всхрапывая, и истекая птом, сшиблись щитовые стены, но вот саксонская армия дрогнула, и теперь мы сражались против их редеющих рядов на поле, скользком от франкской и саксонской крови. Саксы бежали, не устояв перед яростной атакой во главе с мертвецом на черном коне, и мы убивали их до тех пор, пока не пресытились убийством. С нашей легкой руки на мосту мечей душам саксов было, верно, не протолкнуться. Мы насаживали врагов на копья, мы их потрошили, а кого-то просто топили в реке. Поначалу мы пленных не брали, но лишь вымещали на проклятых захватчиках многолетнюю ненависть. Воинство Кердика пошатнулось под двойным натиском, и мы с ревом врезались в беспорядочные ряды и состязались друг с другом, кто убьет больше. То была оргия смерти, кровавая мешанина. Иные саксы так перепугались, что с места двинуться не могли: просто стояли, в ужасе глядя на происходящее, и дожидались, пока их прикончат, но были и другие – они бились как демоны, были и те, кто погиб на бегу; были и такие, что прорывались к реке. Мы утратили всякое подобие щитового строя, мы превратились в стаю бешеных боевых псов и рвали врага на куски. Я видел, как Мордред, ковыляя на увечной ноге, крошит саксов в капусту. Видел, как Артур шлет коня прямо на беглецов и конь топчет их копытами, видел, как люди Повиса отомстили за своего короля тысячу раз. Я видел, как Галахад с безмятежным видом рубит с седла направо и налево. Тевдрик, в священнической рясе, тощий как скелет и с тонзурой, яростно орудовал тяжелым мечом. Был там и старый епископ Эмрис, на шее его болтался громадный крест, а поверх рясы красовался старый нагрудник, прикрученный веревкой из конского волоса.

– Ступайте в ад! – ревел он, тыкая в беспомощных саксов копьем. – Да гореть вам в очистительном огне веки вечные!

Я видел Энгуса Макайрема: тот как раз насадил на копье очередного сакса; борода его пропиталась вражеской кровью. Я видел, как Гвиневера скачет верхом на Мордредовом коне и размахивает мечом, что мы ей подарили. Видел я и Гавейна: безжизненное тело завалилось на сторону, голова оторвалась вовсе, а взмыленный конь мирно пощипывал травку среди саксонских трупов. Увидел я наконец и Мерлина: он, конечно же, явился вместе с Гавейновыми останками; несмотря на почтенные годы, старик самозабвенно колотил саксов посохом и честил их жалкими гнидами. Мерлина сопровождали черные щиты. Он увидел меня, улыбнулся и махнул рукой: вперед, мол, в бойню!

Мы разгромили Кердикову деревушку, где в хижинах укрылись женщины и дети. Кулух и два десятка его людей хладнокровно, как мясники, прорубались через горстку саксонских копейщиков, что пытались защитить свои семьи и Кердикову покинутую кладь. Саксонская стража гибла, награбленное золото рассыпалось, что мякина. Помню, как туманом заклубилась пыль, помню, как с воем разбегались перепуганные женщины и мужчины, дети и собаки, помню, как пылающие хижины изрыгали дым, помню, как Артурова тяжелая конница с грохотом проносилась через весь этот ад и занесенные копья стремительно шли вниз и били вражеских копейщиков в спину. Уничтожить поверженную армию – что может быть отраднее? Стена щитов проломлена, и в мире правит смерть – и мы убивали и убивали, пока руки наши не устали настолько, что и меча не поднять, а когда с убийством было покончено, мы оказались в кровавом болоте, и тут наши люди обнаружили среди саксонской поклажи эль и мед, и началась попойка. Несколько саксонских женщин обрели защиту у наших мужчин потрезвее – тех, что носили воду от реки для раненых. Мы отыскивали уцелевших друзей – и крепко их обнимали, находили мертвых друзей – и проливали слезы. Мы изведали пьянящее исступление победы полной и безоговорочной, мы вместе смеялись и плакали, а кое-кто из воинов, позабыв про усталость, пустился в пляс.

Кердик спасся. Он и его дружина пробились сквозь хаос и ушли в восточные холмы. Часть саксов переплыли реку и оказались на южном берегу, иные последовали за Кердиком, а кое-кто прикинулся мертвым и незаметно ускользнул под покровом ночи, но большинство осталось в долине под Минидд-Баддоном – и пребывает там и по сей день.

Ибо мы победили. Мы превратили заливные луга в кровавую бойню. Мы спасли Британию и исполнили Артурову мечту. Мы были королями битвы и владыками мертвых, мы вопили в голос, и наши победные крики летели к небесам.

Мощь саксов была сломлена.

Часть третья

Проклятие Нимуэ

Глава 1

Королева Игрейна, устроившись у окна, дочитывала последние листы в стопке, порою спрашивая у меня, что значит то или иное саксонское слово, но более не говоря ничего. Она торопливо проглядела рассказ о битве и с отвращением швырнула пергаменты на пол.

– А с Эллой-то что случилось? – возмущенно вопросила она. – И с Ланселотом?

– Об их судьбе я еще поведаю, госпожа, – заверил я. Культей левой руки я прижимал перо к столу и затачивал его ножом. Ошметки я сдул на пол. – Всему свое время.

– Всему свое время! – фыркнула она. – Нельзя оставлять историю незаконченной, Дерфель!

– Я ее закончу, – пообещал я.

– Закончить надо прямо здесь и сейчас, – настаивала моя королева. – В этом весь смысл историй; иначе что с них толку? В жизни четких и ясных финалов не бывает – значит, они должны быть в историях.

Игрейна заметно раздалась: срок ее на подходе. Я стану молиться за нее, и молитвы мои ей понадобятся: ведь столько женщин умирают родами! Коровы этой беды не знают, равно как и кошки, и псицы, и свиньи, и овцы, и лисы, и прочая живность, – знает лишь род человеческий. Сэнсам говорит, это все потому, что Ева сорвала яблоко в Эдеме и осквернила наш рай. Женщины, учит святой, это наказание Господне мужчинам, а дети – кара для женщин.

– Так что сталось с Эллой? – сурово вопросила Игрейна, когда я так ничего и не ответил.

– Его убили, – отозвался я, – убили ударом копья. Копье пришлось вот сюда. – Я похлопал по ребрам чуть выше сердца.

На самом-то деле эта история куда длиннее, да только я не собирался пересказывать ее прямо сейчас, ибо мало мне радости вспоминать про смерть отца. Хотя, наверное, написать о ней и впрямь надо, иначе повесть будет неполна. Артур оставил своих людей грабить Кердиков лагерь, а сам поскакал назад – убедиться, покончили ли Тевдриковы христиане с армией Эллы. Обнаружилось, что немногие уцелевшие из числа этих загнанных в ловушку саксов – разбитые, истекающие кровью, умирающие – все еще держатся. Сам Элла был ранен и уже щита не мог удержать, но сдаваться не собирался. Напротив, окруженный дружиной и последними копейщиками, он поджидал солдат Тевдрика – пусть приходят и убивают.

Гвентцы нападать не спешили. Загнанный в угол враг опасен, а уж в щитовом строю, как Элла и его люди, опасен вдвойне. Слишком много копейщиков Гвента уже погибли, и в их числе славный старый Агрикола; те, что остались в живых, отнюдь не жаждали нарваться на саксонские щиты еще раз. Артур их и не принуждал; более того, он переговорил с Эллой, и когда сдаться Элла отказался, Артур позвал меня. Подойдя ближе, я подумал было, что Артур сменил белый плащ на темно-красный, но плащ был тот же, просто ткань насквозь пропиталась кровью. Артур прижал меня к груди в знак приветствия и так, обнимая рукою за плечи, вывел на свободное пространство между двумя щитовыми стенами. Помню, валялся там умирающий конь, а еще – трупы, и брошенные щиты, и покореженные мечи и копья.

– Твой отец не желает сложить оружие, –промолвил Артур, – но думаю, тебя он послушает. Скажи ему, пусть сдается в плен – жить он будет в почете и дни свои проведет в холе. Обещаю сохранить жизнь его людям. Все, что от него требуется, – это отдать мне свой меч. – Артур окинул взглядом жалкую горстку обессиленных, обреченных саксов. Они молчали. На их месте мы бы пели, но эти копейщики ждали смерти в гробовом молчании. – Скажи им, Дерфель, на сегодня довольно кровопролития, – велел Артур.

Я отстегнул Хьюэлбейн, положил клинок наземь рядом со щитом и копьем и подошел к отцу. Выглядел Элла усталым, надломленным и измученным, но бодро заковылял мне навстречу, высоко вскинув голову. Щита при нем не было; в изувеченной правой руке он сжимал меч.

– Вот так и думал, что за тобой пошлют, – проворчал он. Меч его иззубрился и затупился, на лезвии засохла кровь. Я начал было пересказывать Артурово предложение; Элла резко отмахнулся клинком. – Да знаю я, чего он от меня хочет, – перебил он, – меча моего он хочет, вот чего, но я Элла, бретвальда Британии, и меча я не уступлю.

– Отец, – начал я снова.

– Изволь звать меня королем! – рыкнул он.

Я улыбнулся его непокорству и склонил голову.

– О король, мы предлагаем твоим людям жизнь, и мы…

Элла снова оборвал меня на полуслове.

– Когда воин гибнет в бою, – промолвил он, – он отправляется в блаженную небесную обитель. Но чтобы попасть в тот роскошный пиршественный зал, должно ему умереть стоя, с мечом в руке, с раной в груди, не в спине. – Элла помолчал, а когда заговорил снова, голос его заметно смягчился. – Ты ничего мне не должен, сын мой, но доброе дело сделаешь ты, коли подаришь мне место в том пиршественном зале.

– О король, – начал я, но Элла перебил меня в четвертый раз.

– Хотел бы я покоиться здесь, – продолжал он, как если бы я не сказал ни слова, – ногами на север и с мечом в руке. Ничего больше я от тебя не попрошу. – Элла обернулся к своим людям, и я заметил, что он еле стоит на ногах. Верно, ранен и впрямь серьезно, да только под громадным медвежьим плащом разве разглядишь? – Хротгар! – крикнул он одному из копейщиков. – Отдай моему сыну копье.

Высокий молодой сакс вышел из щитового строя и послушно протянул мне свое оружие.

– Возьми! – крикнул мне Элла, и я послушался.

Хротгар опасливо зыркнул на меня и поспешно вернулся к товарищам.

Элла на мгновение прикрыл глаза, его суровое лицо исказилось. Под слоем грязи и пота он был бледен как полотно; он вдруг стиснул зубы – накатил очередной приступ боли, но он не издал ни звука и даже попытался улыбнуться, шагнув вперед обнять меня. Король навалился всей своей тяжестью мне на плечи; я слышал, как дыхание хрипло клокочет в горле.

– Думается, ты лучший из моих сыновей, – шепнул он мне на ухо. – А теперь сделай мне достойный дар. Дай мне хорошую смерть, Дерфель, ибо охота мне отправиться в пиршественный зал для настоящих воинов. – Элла тяжело шагнул назад, оперся о меч, с трудом распутал кожаные завязки мехового плаща. Плащ соскользнул наземь, и я увидел, что весь левый бок короля залит кровью. Его ткнули копьем под нагрудник, а второй удар пришелся высоко в плечо, так что левая рука висела бессильно, и для того, чтобы расстегнуть кожаные ремни нагрудника у пояса и на плечах, Элле пришлось пустить в ход искалеченную правую руку. Он неловко возился с пряжками, но когда я попытался было помочь ему, он только отмахнулся. – Я упрощаю тебе работу, – промолвил он, – но когда я буду мертв, надень нагрудник обратно. В пиршественном зале доспехи мне пригодятся; ужо подерусь там всласть. Хорошо там: сражения, пиры и… – Он умолк на полуслове: вновь накатила невыносимая боль. Элла скрипнул зубами, застонал, выпрямился, взглянул мне в лицо. – А теперь убей меня, – приказал он.

– Я не могу тебя убить, – отозвался я, но в памяти вдруг всплыло пророчество моей безумной матери: Эллу убьет сын Эллы.

– Тогда тебя убью я, – объявил он и неловко замахнулся на меня мечом. Я увернулся от удара, Элла рванулся следом, споткнулся и чуть не упал. Он остановился, хватая ртом воздух и не сводя с меня глаз. – Ради твоей матери, Дерфель, – взмолился он, – или ты оставишь меня умирать на земле, точно пса? Неужто ты мне откажешь? – Король вновь занес меч, и на сей раз напряжение оказалось ему не по силам, и он зашатался, на глазах у него выступили слезы, и я понял: то, как именно он примет смерть, для Эллы и впрямь важно, более чем важно. Король заставил себя выпрямиться и, поднатужившись, поднял меч. На левом боку проступила свежая кровь, взор потускнел; глядя мне прямо в лицо, глаза в глаза, он в последний раз шагнул вперед и сделал слабый выпад, целя мне в живот.

Прости меня, Господи, но я ударил – ударил копьем снизу вверх. Я вложил в удар всю свою силу и всю свою тяжесть, и массивное острие приняло на себя вес падающего тела и удержало его в прямом положении, и пробило ребра, и вошло глубоко в сердце. Элла содрогнулся, в лице его проступила мрачная решимость, и на краткое мгновение мне почудилось, что он пытается поднять меч для последнего удара, но тут же я понял: он просто хочет убедиться, что раненая правая рука крепко вцепилась в рукоять меча. А затем он упал – но умер еще до того, как коснулся земли, а меч свой, иззубренный, окровавленный меч, он по-прежнему сжимал в руке мертвой хваткой. Над саксонским строем пронесся стон. Многие плакали.

– Дерфель? – окликнула меня Игрейна. – Дерфель!

– Госпожа?

– Ты задремал, – упрекнула она.

– Это все старость, милая госпожа, – отозвался я, – просто старость.

– Итак, Элла погиб в битве, – гнула свое она, – а Ланселот?

– Все в свой срок, – твердо объявил я.

– Расскажи сейчас! – настаивала она.

– Я же сказал, госпожа, все в свой срок, – повторил я. – Терпеть не могу историй, в которых конец опережает начало.

На миг мне показалось было, что Игрейна просто так не отступится, но она лишь вздохнула, раздосадованная моим упрямством, и перешла к следующему неотвеченному вопросу по списку:

– А что сталось с саксонским защитником, Лиовой?

– Он умер, – отозвался я. – Умер ужасной смертью.

– Славно! – обрадовалась она. В глазах ее вспыхнул живой интерес. – Расскажи!

– От недуга, госпожа. В паху у него образовалась опухоль, так что и не сесть, и не лечь, и даже стоять ему было мучительно больно. Лиова худел на глазах и наконец умер, весь в поту и в ознобе. Так нам рассказывали.

– Значит, Лиова вовсе не погиб при Минидд-Баддоне? – вознегодовала Игрейна.

– Он бежал вместе с Кердиком.

Игрейна недовольно пожала плечами, как если бы, упустив саксонского защитника, мы не оправдали ее надежд.

– Но барды… – промолвила она, и я застонал, ибо всякий раз, когда моя королева упоминает про бардов, я знаю, что мне вот-вот предъявят их версию событий, каковую Игрейна неизменно предпочитает моей, хотя история создавалась у меня на глазах, а барды в ту пору еще и на свет-то не родились. – Барды, – повторила королева твердо, пропустив мимо ушей мой протестующий стон, – все сходятся на том, что битва Кунегласа с Лиовой длилась почти все утро, и Кунеглас сразил шестерых поединщиков, прежде чем ему нанесли предательский удар сзади.

– Слыхал я эти песни, – сдержанно проговорил я.

– И что же? – сверкнула глазами она. Кунеглас приходился дедом ее мужу, и на карту была поставлена фамильная гордость. – Что ты на это скажешь?

– Я там был, госпожа, – просто сказал я.

Страницы: «« « ... 910111213141516 » ... »»