Экскалибур Корнуэлл Бернард

– У тебя стариковская память, Дерфель, – недовольно буркнула она.

Не сомневаюсь, что когда Дафидд, судейский писарь, что перекладывает мои пергаменты на язык бриттов, дойдет до рассказа о гибели Кунегласа, он перекроит его, подстраиваясь под вкусы моей госпожи. Почему бы, собственно, и нет? Кунеглас был героем, и нет в том дурного, если в историю он войдет как великий воин, хотя на самом-то деле солдат из него был никудышный. Кунеглас был достойным человеком – разумным и мудрым не по годам, но не из тех, в ком взыграет сердце, стоит сжать в руке древко копья. Его смерть явилась трагедией Минидд-Баддона, но трагедии этой в опьянении победы никто особо не оценил. Мы предали его огню прямо там, на поле битвы, и погребальный костер пылал три дня и три ночи, а на рассвете последнего дня, когда пламя догорело, остались лишь угли да расплавленные остатки Кунегласова доспеха, мы собрались вокруг кострища и спели песнь смерти Верлинна. А еще мы убили два десятка саксонских пленников и послали их души сопроводить Кунегласа с почестями в Иной мир. Помню, я еще подумал, как хорошо для моей милой Диан, что ее дядя прошел по мосту из мечей и теперь составит ей компанию под сенью башен Аннуина.

– Ну а Артур? – жадно полюбопытствовала Игрейна. – Он побежал к Гвиневере?

– Я не видел, как они встретились, – отозвался я.

– Да какая разница, что ты видел и чего не видел, – сурово отрезала Игрейна. – Без встречи никак нельзя. – Королева поворошила ножкой груду дописанных пергаментов. – Тебе следовало описать ее, Дерфель.

– Я же сказал, меня при этой встрече не было.

– Да какая разница? Зато получилось бы отличное завершение битвы. Не всем по душе слушать про копья да смертоубийства, знаешь ли. Россказни о том, как сражаются мужчины, быстро надоедают, а разбавишь их любовной историей – и выйдет куда как занимательнее.

Да уж конечно, как только моя повесть попадет в их с Дафиддом руки, битва изрядно приукрасится романтическими небылицами. Порою я жалею, что не пишу по-бриттски, но двое монахов умеют читать, и любой из них может выдать меня Сэнсаму; вот и приходится излагать события на саксонском да уповать, что Игрейна не станет перекраивать историю, когда Дафидд принесет ей перевод. Я-то знаю, чего Игрейне надо: ей надо, чтобы Артур сломя голову помчался к Гвиневере через завалы трупов, и чтобы Гвиневера ждала его с распростертыми объятиями, и чтобы оба слились в экстазе. Возможно, так оно все и случилось, хотя подозреваю, что нет: она была слишком горда, а он слишком робок. Полагаю, при встрече оба разрыдались. Но ни тот ни другая ничего мне не рассказывали, так что лучше не стану я выдумывать небывальщину. Зато вот что я знаю доподлинно: после Минидд-Баддона Артур стал счастливым человеком, и счастьем своим он был обязан не только победе над саксами.

– А как же Арганте? – поинтересовалась Игрейна. – Дерфель, ты столько всего выпускаешь!

– До Арганте я еще дойду.

– Но ведь ее отец тоже там был. Разве Энгус не рассердился, что Артур вернулся к Гвиневере?

– Я все расскажу тебе об Арганте – в свой срок, – пообещал я.

– А Лохольт с Амхаром? Про них ты не забыл?

– Эти двое спаслись, – ответил я. – Нашли корабль и переправились на нем через реку. Боюсь, в этой повести мы с ними еще встретимся.

Игрейна попыталась вытянуть из меня новые подробности, но я был тверд: я-де намерен рассказывать историю своими темпами и в должной последовательности. Наконец королева оставила расспросы и нагнулась собрать исписанные пергаменты в кожаный кошель, в котором уносила их назад в Кар. Наклоняться ей было трудно, но от помощи Игрейна отказалась.

– То-то порадуюсь я, когда дитя родится, – вздохнула она. – Грудь саднит, ноги и спина ноют, и ходить я не хожу – ковыляю вперевалку, что гусыня. Брохваэль тоже сыт по горло.

– Мужей всегда раздражает, когда жены беременны, – отозвался я.

– Сами расстарались, – ядовито отметила Игрейна.

Она замешкалась, прислушиваясь: Сэнсам орал на брата Льюэллина – да как он-де посмел оставить ведро с молоком в коридоре? Бедняга Льюэллин. Он послушник в нашем монастыре, работает больше всех, а слов похвалы вовеки не слыхивал, а теперь вот из-за дурацкого липового ведерка его приговорили к неделе ежедневных побоев от руки святого Тудвала. Тудвал совсем еще юн, почти ребенок, из него готовят преемника Сэнсама. Весь монастырь живет в страхе перед Тудвалом, один я огражден от худших проявлений его злобности благодаря дружбе с королевой. Сэнсам слишком нуждается в покровительстве ее супруга, чтобы рисковать навлечь на себя неудовольствие Игрейны.

– Нынче утром я видела однорогого оленя, – промолвила Игрейна. – Это дурная примета, Дерфель.

– Мы, христиане, в приметы не верим, – откликнулся я.

– Но я вижу, ты тронул гвоздь в столе.

– Мы не всегда бываем добрыми христианами.

Игрейна помолчала.

– Тревожно мне – как-то пройдут роды?

– Все мы за тебя молимся, – заверил я, понимая: ответ мой неутешителен. Но я не только молился в нашей монастырской часовенке, я сделал больше. Я нашел орлиный камень, нацарапал на поверхности ее имя и закопал его под ясенем. Дознайся Сэнсам, что я прибег к древнему заговору, он бы махнул рукой на покровительство Брохваэля и приказал бы святому Тудвалу избивать меня до крови в течение месяца. Впрочем, если бы святой проведал про эту мою повесть об Артуре, он бы поступил точно так же.

А писать я все равно буду, и еще какое-то время оно будет несложно, ибо теперь настают счастливые времена, годы мира. А еще годы подступающей тьмы, да только мы этого не понимали, ибо видели мы лишь солнечный свет, а на тени не обращали внимания. Мы верили, что разогнали мглу и отныне солнце засияет над Британией на веки вечные. Минидд-Баддон был Артуровой победой, его величайшим свершением, и, пожалуй, повесть следовало закончить именно здесь. Но Игрейна права: жизнь не дарует нам удобных финалов, и должно мне продолжать рассказ об Артуре, о моем господине и друге, спасителе Британии.

* **

Артур сохранил жизнь людям Эллы. Они сложили оружие и стали рабами победителей. Нескольких я приставил помогать копать могилу для моего отца. В мягкой, влажной земле у реки мы вырыли глубокую яму, и положили туда Эллу ногами на север, с мечом в руке, и надели на него нагрудник, прикрыв пробитое сердце, щит положили на живот, а убившее его копье – рядом с телом. Мы засыпали могилу, и я вознес молитву Митре, саксы же молились своему богу грома.

К вечеру запылали первые погребальные костры. Я помог возложить на груду хвороста тела моих погибших копейщиков, затем предоставил их товарищам песней провожать души умерших в Иной мир, а сам взял коня и поскакал на север сквозь длинные мягкие тени. Направлялся я в деревню, где укрылись наши семьи, и, по мере того как я углублялся в северные холмы, шум поля боя затихал. Потрескивание огня, рыдания женщин, напевные стихи плача и буйный гомон пьяных – все разом смолкло.

Я привез Кайнвин вести о гибели Кунегласа. Пока я рассказывал, она неотрывно глядела на меня и в первый миг ничем не выдала своих чувств. Затем глаза ее наполнились слезами, и Кайнвин набросила на голову капюшон.

– Бедный Пирддил, – проговорила она, разумея Кунегласова сына: теперь он стал королем Повиса.

Я поведал Кайнвин, как погиб ее брат, и она удалилась в хижину, где жила с дочерьми. Ей отчаянно хотелось перевязать мне голову – выглядела рана куда страшнее, нежели на самом деле, – но обычай не позволял: Кайнвин и ее дочерям полагалось оплакивать Кунегласа, а это значило, что они затворятся в доме на три дня и три ночи. Им запрещалось выходить на солнечный свет, и мужчинам не было к ним доступа.

К тому времени стемнело. Я мог бы остаться в деревне, но на месте мне не сиделось, и в свете стареющей луны я поскакал обратно на юг. Сперва я отправился в Аква-Сулис, думая, что, пожалуй, застану Артура в городе, но обнаружил лишь освещенные факелами последствия резни. Наше ополчение хлынуло в город через развалюху-стену и перебило всех, кто еще оставался внутри, но кошмар закончился, как только в Аква-Сулис вошли Тевдриковы войска. Эти христиане вычистили храм Минервы, повыкидывали наружу внутренности трех принесенных в жертву быков (саксы разбросали кровавые ошметки по плитам) и, восстановив святилище, провели благодарственный молебен. Я заслышал их гимны и пошел поискать песен на свой вкус, но мои люди остались в разоренном лагере Кердика, и Аква-Сулис был битком набит ужаками. Ни Артура, ни кого-либо из друзей я так и не нашел, вот разве что Кулуха, а тот был мертвецки пьян, так что я поскакал вдоль реки на восток. Сгущались сумерки. В воздухе разливался смрадный запах крови и кишмя кишели призраки, но в отчаянии своем я и духов не побоялся, лишь бы найти какую-никакую компанию. У одного из костров пели Саграморовы воины, но где их предводитель, они не знали, и я поехал дальше, забирая восточнее, туда, где, как я приметил, вкруг костра танцевали люди.

То отплясывали черные щиты, лихо подпрыгивая и подскакивая и перешагивая через отрубленные головы врагов. Я бы объехал развеселых черных щитов стороной, но тут углядел две одетые в белое фигуры, что спокойно сидели у костра в кругу плясунов. Одним из этих людей был Мерлин.

Я привязал коня к пеньку боярышника и прошел сквозь хоровод. Мерлин и его спутник ужинали хлебом, сыром и элем. Сперва Мерлин меня не узнал.

– Брысь, – рявкнул он, – не то превращу тебя в жабу. О, да это ты, Дерфель! – В голосе его прозвучало разочарование. – Вот так я и знал: стоит разжиться снедью, и тут же заявится какое-нибудь пустое брюхо: дескать, давай делись! Ты небось голоден?

– Да, господин.

Мерлин жестом указал мне на место рядом с собой.

– Сыр, похоже, саксонский, – с сомнением протянул он. – Подобрал я его в луже крови, но отмыл дочиста. Ну ладно, признаю, не отмыл – просто обтер. Сыр, кстати, оказался на диво съедобен. Тебе как раз хватит. – На самом-то деле там достало бы на дюжину голодных ртов. – Это Талиесин, – коротко представил старик своего спутника. – Бард из Повиса или что-то в этом роде.

Я пригляделся к прославленному барду: передо мной сидел юноша с чутким, умным лицом. Голова у него была выбрита спереди, как у друида, черная бородка коротко подстрижена, подбородок – длинный, щеки – запавшие и узкий нос. На выбритом лбу покоился тонкий серебряный обруч. Талиесин улыбнулся и наклонил голову:

– Твоя слава опережает тебя, лорд Дерфель.

– То же скажу и о тебе, – отозвался я.

– Ох, нет! – простонал Мерлин. – Если вы двое собираетесь лебезить да заискивать друг перед другом, ступайте куда-нибудь в другое место. Дерфель неплохо дерется, – сообщил он Талиесину, – потому что в свои годы так и остался мальчишкой великовозрастным, а ты прославился только благодаря тому, что судьба наградила тебя сносным голосом.

– Я не только пою, но и слагаю песни, – скромно промолвил Талиесин.

– Да песню кто угодно сложит, особенно если в подпитии, – отмахнулся Мерлин. Затем, сощурившись, пригляделся ко мне. – У тебя никак кровь на волосах?

– Да, господин.

– Радуйся, что пострадала голова, а не что-нибудь важное. – Старик рассмеялся собственной шутке и жестом указал на черных щитов. – Как тебе мой эскорт?

– Пляшут неплохо.

– Что ж, и повод поплясать есть, и под ноги посмотреть приятно. Какой, однако, удачный день, – промолвил Мерлин. – А славно Гавейн сыграл свою роль, э? До чего отрадно, когда дурень оказывается небесполезен, а каким же непроходимым дурнем был наш Гавейн! Зануда мальчишка, одно слово! Все пытался сделать мир лучше и чище. И отчего это молодежь всегда считает себя умнее старших? Вот ты, Талиесин, этим досадным заблуждением не страдаешь. Талиесин, – пояснил мне Мерлин, – приехал поучиться у меня мудрости.

– Я слишком мало знаю, – пробормотал Талиесин.

– Что правда, то правда, – подтвердил Мерлин. И пододвинул ко мне кувшин с элем. – Ну, как тебе твоя потасовочка, Дерфель, понравилась?

– Нет. – По правде сказать, мне отчего-то взгрустнулось. – Кунеглас погиб, – пояснил я.

– Слыхал я про Кунегласа, – отозвался Мерлин. – Что за бестолочь! Не мог предоставить героику недоумкам вроде тебя? Жаль все же, что он погиб. Умником я бы его не назвал, но и придурком – тоже, а в нынешние горестные времена это большая редкость. Кроме того, Кунеглас всегда был ко мне добр.

– Вот и со мной он был сама доброта, – вмешался Талиесин.

– Придется тебе теперь подыскивать нового покровителя, – обратился Мерлин к барду, – вот только на Дерфеля не посматривай. Для этого хорошая песня – все равно что бык пернул, разницы он не увидит. Залог успешной жизни, – наставлял он Талиесина, – родиться у богатых родителей. Я всю жизнь жил не тужил на свою ренту, хотя, если задуматься, доходов вот уже много лет как не вижу. Дерфель, а ты мне ренту платишь?

– Я бы заплатил, господин, да только не знаю, куда послать деньги.

– Ну да теперь это уже не важно, – вздохнул Мерлин. – Я стар и дряхл. Небось помру скоро.

– Чепуха, – отрезал я, – выглядишь ты вполне бодро.

Мерлин, несомненно, был уже далеко не молод, но в глазах его поблескивал озорной огонек, а морщинистое лицо старика дышало живостью. Его волосы и борода были красиво заплетены в косички и перевиты черными лентами, и оделся он чисто – ежели не обращать внимания на брызги засохшей крови. А еще Мерлин явно был счастлив, и не только потому, что мы одержали победу, подумал я, это он обществом Талиесина наслаждается.

– Победа дарит жизнь, – отмахнулся он, – но очень скоро забывается. Где Артур?

– Никто не знает, – отозвался я. – Я слыхал, он долго беседовал с Тевдриком, а теперь вот куда-то подевался. Подозреваю, Гвиневеру отыскал.

– Пес возвращается на блевотину свою, – ухмыльнулся Мерлин.

– А мне она по душе, – вызывающе возразил я.

– Чего от тебя и ждать, – презрительно бросил старик. – Ну да держу пари, теперь она присмиреет. Вот тебе отличная покровительница, – посоветовал он Талиесину, – она, как ни смешно, поэтов и впрямь чтит. Главное, в постель к ней не лезь.

– Исключено, господин, – заверил Талиесин.

Мерлин шумно расхохотался.

– Наш юный бард блюдет целомудрие, – сообщил он мне. – Холощеный жаворонок, вот он кто. Он отрекся от высшего наслаждения мужчины во имя своего дара.

Видя, что я заинтригован, Талиесин не сдержал улыбки:

– Речь идет не о голосе, лорд Дерфель, но о даре пророчества.

– И дар этот подлинный! – с искренним восхищением подтвердил Мерлин. – Хотя целомудрия он все равно не стоит. Кабы такую цену потребовали с меня, я бы и от посоха друида отказался! Занялся бы чем-нибудь попроще, вот стал бы, например, бардом или копейщиком.

– Ты провидишь будущее? – спросил я Талиесина.

– Он предсказал сегодняшнюю победу, – вмешался Мерлин, – а о гибели Кунегласа он знал уже месяц назад. Хотя, конечно, даже он никак не мог предвидеть, что никчемный саксонский увалень заявится к костру и украдет весь мой сыр. – Старик ревниво отобрал у меня остатки сыра. – Ты, верно, теперь попросишь предсказать тебе будущее, а, Дерфель?

– Нет, господин.

– И правильно, – одобрил Мерлин, – будущего лучше не знать. Все заканчивается слезами, и ничего больше.

– Но радость возрождается, – тихо проговорил Талиесин.

– Ох, господи, только не это! – воскликнул Мерлин. – Радость возрождается! Приходит рассвет! На деревьях набухают почки! Тучи расступаются! Тает лед! Избавь меня от сентиментального вздора, кто-кто, а ты способен на большее. – Старик примолк. Черные щиты закончили пляску и пошли позабавиться с пленными саксонками. При женщинах были дети; они громко вопили, раздражая Мерлина. Он нахмурился. – Судьба неумолима, – угрюмо повторил он, – все заканчивается слезами.

– А Нимуэ с тобой? – спросил я и тут же по предостерегающему взгляду Талиесина понял, что вопрос этот задавать не стоило.

Мерлин неотрывно глядел в огонь. Из костра выстрелило угольком; старик сплюнул в отместку, платя недоброму пламени его же монетой.

– Не говори со мной о Нимуэ, – отрезал он. От его благодушия и следа не осталось, я мысленно проклинал свой не в меру длинный язык. Старик тронул свой черный посох и вздохнул. – Нимуэ зла на меня, – объяснил он.

– Почему, господин?

– Потому что никак не может добиться своего, вот почему. Из-за этого люди обычно и злятся. – В костре треснуло очередное бревно, в воздух взметнулись искры, старик раздраженно стряхнул их с одежды, загодя плюнув в пламя. – Лиственница, – вздохнул он. – Свежесрубленная лиственница гореть не хочет. – Мерлин задумчиво воззрился на меня. – Нимуэ запретила мне везти Гавейна на битву. Она считает, добро пропало впустую, и, наверное, она была права.

– Гавейн принес нам победу, господин, – напомнил я.

Мерлин закрыл глаза и картинно вздохнул, давая понять, что дурость мою терпеть невозможно.

– Я посвятил себя одной-единственной цели, – произнес он после долгой паузы. – Одной очень простой цели. Мне хотелось вернуть богов. Это так трудно понять? Но для того, чтобы сделать что-то действительно хорошо, Дерфель, потребна целая жизнь. Нет, дурни вроде тебя вольны растрачивать себя по мелочам – сегодня ты магистрат, завтра копейщик, но когда все закончится, чего ты достиг? Да ничего! Чтобы изменить мир, Дерфель, нужно держаться избранной миссии. Артур к тому близок, не могу не отдать ему должного. Он хочет обезопасить Британию от саксов, и, думается, на какое-то время он преуспел, но саксы еще живы, и они вернутся. Может, я их уже не застану, может, не застанешь и ты, но твоим детям и детям твоих детей придется сражаться в этой войне снова и снова. К истинной победе ведет только один путь.

– Путь богов, – откликнулся я.

– Путь богов, – подтвердил Мерлин, – в этом-то и состоял труд моей жизни. – Старик на мгновение опустил взгляд на черный друидический посох. Талиесин сидел недвижно, не сводя с наставника глаз. – В детстве мне привиделся сон, – очень тихо проговорил Мерлин. – Я пошел в пещеру Карн-Ингли, и приснилось мне, будто у меня крылья и я могу взлететь высоко в небо и оглядеть сверху весь остров Британия – и до чего же он был красив! Красив и зелен и огражден густым туманом от любого врага. Блаженный остров, Дерфель, остров богов, единственное место на земле, их достойное, и со времен того сна, Дерфель, только об этом я и мечтал. Вернуть благословенный остров. Вернуть богов.

– Но… – вмешался было я.

– Не глупи! – рявкнул Мерлин так, что даже Талиесин не сдержал улыбки. – Подумай головой! Труд всей моей жизни, Дерфель!

– Май-Дан, – тихо проговорил я.

Старик кивнул и снова надолго умолк. Вдалеке пели, повсюду горели костры. Во тьме тут и там раздавались крики раненых; псы и мародеры искали себе жертв среди мертвых и умирающих. На рассвете протрезвевшая армия проснется и окажется лицом к лицу с кошмарными последствиями битвы, но сейчас все пели да упивались трофейным элем.

– На Май-Дане я подошел к самой грани, – нарушил молчание Мерлин. – До цели было рукой подать. Но я проявил слабость, Дерфель, досадную слабость. Я слишком люблю Артура. Почему? Он не блещет остроумием, он порою занудствует почище Гавейна, он до смешного предан добродетели, но я его и впрямь люблю. И тебя тоже, если на то пошло. Слабость, сам знаю. Я ценю тонкий ум и гибкость, но на самом-то деле по душе мне люди честные. Меня восхищают сила и прямота, понимаешь ли, и на Май-Дане эта любовь меня погубила.

– Гвидр, – произнес я.

Мерлин кивнул:

– Надо было убить мальчишку, но я знал, что не смогу. Только не Артурова сына. Непростительная слабость, что тут поделаешь.

– Нет.

– Не глупи! – устало промолвил Мерлин. – Что такое жизнь Гвидра в сравнении с богами? Или с надеждой восстановить Британию? Да ничего, пустяк! Но я не смог исполнить назначенного. О да, оправдания у меня были. В свитке Каледдина говорится со всей ясностью: в жертву избирается «сын короля земли», а ведь Артур – не король; ну да это все жалкие увертки. Обряд требовал смерти Гвидра, а я не смог себя заставить. Вот убить Гавейна – это пожалуйста, с легкостью, оно даже не лишено приятности – оборвать разглагольствования этого девственного придурка. А вот с Гвидром не вышло, поэтому обряд остался незавершенным. – Мерлин был глубоко несчастен – несчастен, стар и сгорблен. – Я неудачник, – горько подвел итог он.

– А Нимуэ тебе так и не простила? – неуверенно спросил я.

– Простила? Да Нимуэ вообще не знает, что значит это слово! Для Нимуэ прощение – это слабость! Теперь она сама совершит нужные обряды, и не оплошает, нет. Даже если потребуется перерезать всех сыновей Британии до последнего, она это сделает. Всех побросает в котел и взболтнет хорошенько! – Мерлин улыбнулся краем губ и пожал плечами. – Но ныне я, сами понимаете, здорово усложнил ей работу. Как распоследний сентиментальный старый дурень, я не мог не помочь Артуру выиграть сегодняшнюю драку. А для этого я воспользовался Гавейном, и теперь, думается, Нимуэ меня ненавидит.

– Почему?

Мерлин возвел глаза к дымному небу, словно прося богов даровать мне хоть малую толику разумения.

– Трупы девственных принцев на дороге так просто не валяются, знаешь ли! – фыркнул он. – У меня ушли годы и годы на то, чтобы забить недоумку голову всякой чепухой и подготовить его к жертвоприношению. А что я, по-твоему, сделал сегодня? Выбросил ценного Гавейна на ветер, вот и все. Только того ради, чтобы помочь Артуру.

– Но ведь мы победили!

– Не глупи. – Мерлин обжег меня яростным взглядом. – Вы победили, говоришь? А что это за гнусная штуковина у тебя на щите?

Я обернулся к щиту:

– Это крест.

Мерлин протер глаза.

– Между богами идет война, Дерфель, и сегодня я отдал победу Яхве.

– Кому-кому?

– Таково имя христианского бога. Иногда его еще называют Иегова. Насколько я могу судить, он всего лишь смиренный бог огня из какой-то там жалкой страны на краю света, а теперь вот он вознамерился узурпировать власть всех прочих богов. Честолюбив, хитрец, и уже одерживает верх, ибо я сам сегодня даровал ему победу. Что, по-твоему, сохранится в людской памяти от этой битвы?

– Победа Артура, – твердо объявил я.

– Через сотню лет, Дерфель, люди уже и не вспомнят, кто в битве победил и кто проиграл, – возразил Мерлин.

Я призадумался.

– Гибель Кунегласа? – предположил я.

– Да кому какое дело до Кунегласа? Очередной всеми позабытый король, и только.

– Смерть Эллы?

– Подыхающий пес и тот заслуживает больше внимания.

– Тогда что же?

Мерлин поморщился, раздосадованный моей бестолковостью.

– А в памяти, Дерфель, сохранится вот что: на ваших щитах был крест. Сегодня, дурень ты набитый, мы отдали Британию христианам, и я сделал это сам, своими руками. Я подарил Артуру его честолюбивую мечту, а расплачиваться придется мне. Теперь понимаешь?

– Да, господин.

– Я не на шутку усложнил Нимуэ задачу. Но она все равно попытается, Дерфель, она не такая, как я. Нимуэ не слаба, нет. В ней таится несгибаемая твердость.

Я улыбнулся.

– Она не убьет Гвидра, – убежденно проговорил я, – потому что мы с Артуром ей этого не позволим, и Экскалибур никто ей не даст, так как же она победит?

Мерлин уставился на меня во все глаза:

– Или ты думаешь, дурень набитый, будто у вас с Артуром достанет сил противиться Нимуэ? Она женщина, а женщины всегда получают желаемое, и если для этого нужно сокрушить мир и все, что в нем, значит так тому и быть. Сперва она сломит меня, затем возьмется за тебя. Верно, мой юный пророк? – спросил он у Талиесина, но бард лишь закрыл глаза. Мерлин пожал плечами. – Я отвезу ей прах Гавейна и помогу чем смогу – я обещал ей это. Но все закончится слезами, Дерфель, все закончится слезами. Ну и кашу же я заварил. Что за кашу! – Старик поплотнее закутался в плащ. – Сосну-ка, пожалуй, – объявил он.

За пределами костров черные щиты насиловали пленниц, а я все сидел, глядя в пламя. Я помог добыть великую победу – тогда отчего же мне так невыразимо печально?

* **

В ту ночь я Артура не видел, а в туманных сумерках перед зарей столкнулся с ним на краткий миг, не более. Он поприветствовал меня с былой теплотой, обняв рукой за плечи.

– Хочу пблагодарить тебя за то, что присмотрел за Гвиневерой. – Артур был в полном вооружении и торопливо завтракал заплесневелым хлебом.

– Скорее это Гвиневера присмотрела за мной, – возразил я.

– Ты про телеги? Эх, жаль, я не видел!

Хигвидд, Артуров слуга, вывел Лламрей из полутьмы, и хлеб полетел в сторону.

– Увидимся вечером, Дерфель, – промолвил Артур, взбираясь в седло с помощью Хигвидда, – или, может, завтра.

– Куда ты собрался, господин?

– В погоню за Кердиком, куда ж еще?

Артур устроился в седле поудобнее, подобрал поводья, принял из рук Хигвидда щит и копье. Пришпорил кобылу каблуками и поскакал к своим конникам, что маячили в тумане смутными тенями. Поехал с Артуром и Мордред, уже не под стражей, но в своем праве: как хороший боец. Я наблюдал, как он взнуздывает коня, и вспоминал найденное в Линдинисе саксонское золото. Предал ли нас Мордред? Если и да, то доказать я ничего не смогу, а исход битвы свел измену на нет. И все же меня по-прежнему снедала ненависть к моему королю. Мордред поймал мой недобрый взгляд и поскакал прочь. Артур велел своим людям выступать, и вот уже цокот копыт затих в отдалении.

Мои воины дрыхли без задних ног. Я растолкал их древком копья и велел привести саксонских пленников: надо было рыть новые могилы и складывать погребальные костры. Я, наверное, и сам провел бы весь день за этим утомительным занятием, но ближе к полудню Саграмор прислал гонца, прося отправить в Аква-Сулис отряд копейщиков: в городе начались беспорядки. Волнение вызвали слухи, распространившиеся среди воинов Тевдрика: дескать, отыскалось сокровище Кердика, но Артур все присвоил себе. Доказательством послужило исчезновение Артура, а в отместку христиане грозились снести до основания главный храм города, поскольку некогда то было языческое святилище. Я сумел утихомирить смутьянов, объявив, что и в самом деле найдены два сундука с золотом, но они находятся под надежной охраной, и содержимое их будет честно поделено сразу по возвращении Артура. По предложению Тевдрика мы отправили полдюжины его солдат в помощь охране, приставленной к сундукам, что до поры находились в разоренном Кердиковом лагере.

Христиане Гвента успокоились, но тут взбунтовались копейщики Повиса, обвинив Энгуса Макайрема в гибели Кунегласа. Вражда между Повисом и Деметией уходила корнями в далекое прошлое, ибо Энгус Макайрем был куда как не прочь разграбить урожай богатого соседа; собственно, Повис в Деметии называли не иначе как «нашей кладовой». Но в тот день ссору затеяли повисцы, утверждая, что Кунеглас не погиб бы, кабы черные щиты не опоздали к битве. А ирландцев хлебом не корми, дай подраться; и едва угомонили людей Тевдрика, как за зданием суда послышался лязг мечей и копий – повиссцы и черные щиты сошлись не на жизнь, а на смерть. Саграмор восстановил шаткий мир тем, что просто-напросто зарубил зачинщиков, но в течение всего дня между двумя народами не прекращались свары. Раздор усилился, когда стало известно, что Тевдрик послал солдат занять Лактодурум, северную крепость, которая на протяжении жизни вот уже целого поколения бриттам не принадлежала. Осиротевшие повисцы объявили, что крепость находится на их земле, а вовсе не на гвентской, и наспех сколоченный отряд повисских копейщиков устремился в погоню за людьми Тевдрика. Черные щиты, которым до Лактодурума дела не было, тем не менее настаивали, что гвентцы в своем праве, чтобы еще больше раздразнить повисцев, а результатом стали новые уличные драки. Тут и там завязывались кровопролитные потасовки из-за города, о котором дерущиеся в большинстве своем отродясь не слышали и в котором, возможно, по сию пору стоял саксонский гарнизон.

Мы, думнонийцы, в эти побоища не ввязывались; напротив, это наши копейщики охраняли улицы, не давая дракам выплескиваться за пределы таверн. Но ближе к вечеру в распрю оказались втянуты и мы: из Глевума прибыла Арганте с двумя десятками слуг и обнаружила, что Гвиневера заняла епископский особняк, возведенный позади храма Минервы. Особняк этот отнюдь не был самым большим и удобным в Аква-Сулис; напротив, заметно уступал дворцу магистрата Килдидда, но во дворце Килдидда некогда останавливался Ланселот, и потому Гвиневера его отвергла. Арганте тем не менее настаивала, что епископский дом следует отвести ей, поскольку находится он на территории святилища. Оголтелый отряд черных щитов отправился выселять Гвиневеру и столкнулся с двумя десятками моих людей, намеренных защищать ее. Двое погибли, прежде чем Гвиневера объявила, что ей все равно, в каком доме жить, и перебралась в священнические покои, построенные рядом с купальнями. Арганте, одержав победу в споре, объявила, что новое жилье Гвиневере замечательно подходит – здесь-де некогда располагался бордель. Фергал, друид Арганте, привел к купальням орду черных щитов, и те забавлялись, спрашивая про бордельные цены и требуя, чтобы Гвиневера разделась перед ними догола. Еще один отряд черных щитов занял храм и вышвырнул за двери крест, наспех установленный Тевдриком над алтарем. И теперь десятки одетых в алое копейщиков Гвента собирались с силами, дабы пробиться внутрь и вернуть святыню на место.

Мы с Саграмором привели своих людей на территорию храма, что к вечеру, чего доброго, превратилась бы в кровавую баню. Мои копейщики охраняли двери святилища, воины Саграмора защищали Гвиневеру, но наши силы заметно уступали в числе хмельным воякам из Деметии и Гвента, а повисцы, радуясь поводу досадить черным щитам, криками поддерживали Гвиневеру. Я протолкался сквозь упившуюся медом толпу, раздавая увесистые тумаки самым шумным смутьянам, но по мере того, как солнце опускалось все ниже, буйство набирало силу, и я опасался, что не совладаю с обезумевшей ордой. Мир худо-бедно восстановил Саграмор. Он взобрался на крышу купальни и встал там, высокий и грозный, между двумя статуями, призывая к молчанию. Нумидиец загодя разоблачился до пояса, так что по контрасту с беломраморными воинами его черная кожа производила впечатление тем более сильное.

– Ежели тут есть несогласные, – крикнул он на своем причудливом бриттском, – придется вам сперва выяснить отношения со мной. Один на один! На мечах или копьях – выбирайте сами! – Саграмор выхватил длинный изогнутый клинок и свирепо воззрился сверху на недовольных.

– Вышвырните шлюху! – раздался голос из толпы черных щитов.

– Ах, тебе не по душе шлюхи? – заорал в ответ Саграмор. – Так какой же из тебя воин? Ты девственник, что ли? Ежели ты так дорожишь своим целомудрием, так поди сюда, я тебя оскоплю. – Раздался дружный хохот, и непосредственная опасность миновала.

Арганте дулась в своих покоях. Она величала себя императрицей Думнонии и требовала, чтобы Саграмор и я обеспечили ей эскорт из числа думнонийцев. Но при ней и без того состояло без счету черных щитов ее отца, так что мы с Саграмором решили, Арганте как-нибудь перебьется. Вместо того мы разделись догола и окунулись в громадную римскую купальню и некоторое время лежали неподвижно, не в силах пошевелить ни рукой, ни ногой. Горячая вода чудесным образом помогала расслабиться. К дырам в крыше, там, где провалилась черепица, тянулись струйки пара.

– Говорят, это самое внушительное здание во всей Британии, – промолвил Саграмор.

Я оглядел обширный свод крыши.

– Пожалуй, так оно и есть.

– Но в детстве я был рабом в доме побольше этого, – заметил Саграмор.

– В Нумидии?

Он кивнул.

– Хотя сам-то я с еще более дальнего юга. Меня продали в рабство совсем мальцом. Я даже родителей не помню.

– А когда ты уехал из Нумидии?

– После того, как впервые убил человека. Управляющего, вот оно как. Сколько ж мне было-то? Десять лет? Одиннадцать? Словом, я сбежал, вступил в римскую армию как пращник. До сих пор могу попасть человеку камнем между глаз с пятидесяти шагов. Я выучился ездить верхом. Сражался в Италии, во Фракии, в Египте, завербовался наемником во франкскую армию. Там-то Артур и взял меня в плен. – Саграмор нечасто бывал столь разговорчив. Напротив, молчание было едва ли не самым действенным его оружием – молчание, и ястребиное лицо, и грозная репутация, но в домашней обстановке он бывал мягок и задумчив. – Кстати, а на чьей мы стороне? – озадаченно спросил он у меня.

– Это ты про что?

– Мы за Гвиневеру или за Арганте?

Я пожал плечами:

– А ты что скажешь?

Саграмор на мгновение ушел под воду с головой, вынырнул, вытер глаза.

– Я, пожалуй, за Гвиневеру, если слухи не врут, – промолвил он.

– Какие такие слухи?

– Ну, что они с Артуром прошлой ночью были вместе, – пояснил он, – хотя, зная Артура, не удивлюсь, если эти двое всю ночь провели за разговорами. Артур измочалит язык куда раньше, чем меч.

– Тебе эта опасность не грозит.

– Еще чего, – улыбнулся Саграмор. Улыбка превратилась в широкую ухмылку. – Слыхал я, Дерфель, ты щитовую стену проломил?

– Да неплотную совсем, наспех построенную.

– А вот я проломил толстенную, – усмехнулся нумидиец, – крепкую такую, сплошь из бывалых воинов.

В отместку я макнул его в воду и зашлепал прочь прежде, чем он успел отплатить мне той же монетой. В купальне царил полумрак: факелы не горели, а последний отблеск долгого дня сквозь дыры в крыше не проходил. Пар туманом заволакивал обширное помещение, и хотя я знал, что в термах есть и другие люди, я никого не узнавал. Но теперь, переплыв бассейн из конца в конец, я приметил фигуру в белом, что склонилась к купальщику, устроившемуся на ступеньке под водой. По обе стороны от выбритого лба топорщились клочья волос – знакомое зрелище! – а мгновение спустя я расслышал и слова.

– Тут ты мне доверься, – исступленно нашептывал человек в белом, – предоставь это мне, о король. – Тут он поднял глаза и увидел меня. То был епископ Сэнсам, только что выпущенный из заточения и вернувший себе все былые почести в силу обещаний, данных Артуром Тевдрику. При виде меня Сэнсам, похоже, здорово удивился, но выдавил слащавую улыбочку.

– Лорд Дерфель, – промолвил он, опасливо попятившись от края бассейна, – наш герой!

– Дерфель! – взревел купальщик, сидевший на ступеньках, и я узнал в нем Энгуса Макайрема. Он бросился ко мне, облапил, стиснул в медвежьих объятиях. – Впервые в жизни обнимаюсь с голым мужиком, – фыркнул король черных щитов, – и, по правде сказать, не вижу, в чем тут прелесть. Кстати, ванну я принял тоже впервые. Как думаешь, выживу?

– Непременно, – заверил я и оглянулся на Сэнсама. – Странную компанию ты водишь, о король.

– У волков бывают блохи, Дерфель, у волков бывают блохи, – буркнул Энгус.

– Ну и в чем же господин мой король должен тебе довериться? – призвал я Сэнсама к ответу.

Сэнсам промолчал. Энгус, вопреки обыкновению, глядел сконфуженно.

– Да мы про храм толковали, – наконец нашелся он. – Достойный епископ уверяет, можно договориться, чтобы мои люди использовали его как святилище. Верно, епископ?

– Именно так, о король, – подтвердил Сэнсам.

– Лжецы из вас обоих никудышные, – фыркнул я. Энгус зычно захохотал. Сэнсам недобро зыркнул на меня и засеменил по плитам прочь. Он и нескольких часов на свободе не пробыл, а уже вовсю плел интриги. – Так что же он обещал тебе, о король? – не отставал я от Энгуса, каковой был мне весьма по душе. Простая, сильная натура, жулик тот еще, зато друг надежный.

– А ты как думаешь?

– Он с тобой про дочку толковал, – догадался я.

– Прелестная крошка, э? – отозвался Энгус. – Худышка, правда, а норов – что у волчихи в течку. До чего ж странно устроен мир, Дерфель. Сыновья у меня как на подбор тупые, что твои быки, а дочки по-волчьи хитрые. – Прервавшись на полуслове, он радостно поздоровался с Саграмором, что переплыл бассейн вслед за мной. – Ну так что же станется с Арганте? – осведомился Энгус.

– Не знаю, господин.

– Артур на ней женился, нет?

– Вот уж не поручусь.

Энгус проницательно глянул на меня, затем улыбнулся, разгадав скрытый смысл моих слов.

– Арганте говорит, они женаты как полагается, но с другой стороны, а что ей еще говорить? Я отнюдь не был уверен, что Артур в самом деле хочет на ней жениться, но я настаивал. Одним ртом меньше, сам понимаешь. – Ирландец выдержал паузу. – Видишь ли, Дерфель, Артур не может просто так взять да и отослать ее назад! Это оскорбление; кроме того, мне она даром не нужна. У меня и без нее дочерей чертова прорва. Я и то не всегда знаю, которые мои, а которые нет. Тебе жена, часом, не требуется? Приезжай в Деметию, выбирай, которая глянется, но предупреждаю, они все вроде Арганте. Хорошенькие, но зубастенькие. Так как же поступит Артур?

– А что предлагает Сэнсам? – спросил я.

Энгус притворился, что не расслышал вопроса, но я знал, что в конце концов он нам все выложит – он отродясь не умел хранить тайны.

– Сэнсам просто напомнил мне, что Арганте некогда была обещана Мордреду, – признался он наконец.

– Да ну? – изумился Саграмор.

– Об этом толковали какое-то время назад, – пояснил я. Толковал главным образом сам Энгус, которому отчаянно хотелось упрочить союз с Думнонией, дабы защитить себя от Повиса.

– А если Артур не женился на ней как подобает, – продолжал Энгус, – что ж, Мордред послужит неплохим утешением, нет?

– Тоже мне утешение, – фыркнул Саграмор.

– Арганте станет королевой, – гнул свое Энгус.

– Станет, – согласился я.

– Так что идея-то недурна, – небрежно обронил Энгус, хотя я подозревал, что эту недурную идею он будет всеми силами поддерживать. Брак с Мордредом прольет бальзам на уязвленную гордость Деметии, но при этом обяжет Думнонию защищать страну своей королевы. По мне, так хуже этого предложения я за весь день ничего не слышал: я слишком хорошо представлял себе, на что способна эта парочка, Мордред и Арганте. Однако я промолчал. – А знаешь, чего в этой бане недостает? – ухмыльнулся Энгус.

– Чего же, о король?

– Баб. – Ирландец сдавленно фыркнул. – Так где же твоя женщина, Дерфель?

– Она в трауре, – объяснил я.

– Ах, ну да, по Кунегласу! – Король черных щитов пожал плечами. – Меня он никогда не жаловал, а вот мне всегда был по душе. Наобещаешь ему с три короба, а он и рад верить! – Энгус расхохотался, памятуя о собственных обещаниях, выполнять которые он с самого начала не собирался. – Впрочем, не скажу, что жалею о его смерти. Сынок-то его еще дитя малое, за материнские юбки цепляется. Какое-то время править будет она и эти ее жуткие тетки. Три ведьмы! – Ирландец вновь загоготал. – Ужо мы у этих трех дам оттяпаем кусок-другой землицы. – Он медленно погрузил лицо в купальню. – Гоню вшей наверх, – объяснил он и раздавил в пальцах серое насекомое, что ползло вверх по спутанной бороде, спасаясь от подступающей воды.

За весь день я с Мерлином так и не повидался, а ночью Галахад сообщил мне, что друид уже уехал из долины и отправился на север. Галахада я обнаружил у погребального костра Кунегласа.

– Знаю, Кунеглас терпеть не мог христиан, – объяснил мне Галахад, – но думается, против христианской молитвы он возражать бы не стал. – Я пригласил друга переночевать в нашем лагере, и он зашагал со мной туда, где расположились на ночлег мои люди. – Мерлин оставил мне для тебя весточку, – сообщил Галахад. – Он говорит, ты найдешь то, что ищешь, среди мертвых деревьев.

– Да я вроде бы ничего и не ищу, – удивился я.