Экскалибур Корнуэлл Бернард
– Так пошарь среди мертвых деревьев, – отозвался Галахад, – и может, найдешь то, чего не ищешь.
В ту ночь я ничего не искал: просто заснул, завернувшись в плащ, среди своих боевых соратников. Проснулся я рано: голова болела, суставы ныли. Ясная погода минула, с запада несло знобкую морось. Дождь грозил залить погребальные костры, так что мы принялись запасать дрова, дабы поддержать пламя. Мне вспомнился странный совет Мерлина, да только никаких мертвых деревьев в округе не обнаружилось. С помощью саксонских боевых топоров мы рубили дубы, вязы и буки, щадя лишь священные ясени, но все они выглядели вполне живыми-здоровыми. Я спросил у Иссы, не попадались ли ему где мертвые деревья, и он покачал головой, но Эахерн сказал, что видел их ниже по реке, за излучиной.
– Проводи-ка меня.
Эахерн повел к берегу целый отряд. Там, где река резко заворачивала на запад, и впрямь громоздился неохватный завал плвника, набившегося промеж оголенных корней ивы. Мертвые ветви и сучья перемешались с прочим мусором, намытым рекой, но среди всего этого хлама и сора я не видел ровным счетом ничего ценного.
– Если Мерлин говорит, тут что-то есть, – промолвил Галахад, – значит надо искать.
– Может, он вообще не эти деревья имел в виду, – пожал плечами я.
– Эти ничем не хуже других, – возразил Исса, отстегнул меч, чтобы вода на клинок не попала, и прыгнул в самую гущу завала. Хрупкие ветки проломились под его тяжестью, и он плюхнулся в реку.
– Дайте копье! – крикнул Исса.
Галахад протянул ему копье, и Исса принялся шуровать им среди ветвей. В одном месте за корягу зацепился обрывок потрепанной, просмоленной рыболовной сети, образовав что-то вроде палатки, куда густо набилась палая листва. Иссе понадобилась вся его сила, чтобы сдвинуть эту гору мусора в сторону.
Тут-то беглец и выскочил. Он прятался под сеткой, неуютно скорчившись на полузатопленном древесном стволе, но теперь, точно вспугнутая гончими выдра, продрался сквозь ветки, уворачиваясь от копья Иссы, и попытался ускользнуть вверх по реке. Но в тяжелой броне быстро не побегаешь, тем паче пробираясь сквозь завалы, так что мои люди, вопя и гикая на берегу, с легкостью его настигли. Кабы не доспех, беглец кинулся бы в воду и доплыл до противоположного берега, но теперь ему оставалось только сдаться. Он, верно, провел две ночи и день, пробираясь вверх по течению, а затем обнаружил укрытие и решил, что останется тут, пока все мы не уйдем с поля боя. И вот – попался.
То был Ланселот. Сперва я узнал его по длинным черным волосам, которыми он так гордился, а потом под слоем грязи и сора блеснула знаменитая белая эмаль доспеха. В лице беглеца отражался слепой ужас. Ланселот поглядел на нас, поглядел на реку, словно прикидывая, не броситься ли в поток, затем обернулся и увидел брата.
– Галахад! – закричал он. – Галахад!
Галахад мгновение-другое смотрел на меня, затем перекрестился, отвернулся и зашагал прочь.
– Галахад! – вновь заорал Ланселот, но брат его уже исчез на берегу. И даже шага не замедлил.
– Приведите его сюда, – приказал я.
Исса ткнул Ланселота копьем, и перепуганный пленник вскарабкался по склону через заросли крапивы. При нем по-прежнему был меч, хотя лезвие, верно, заржавело от воды. Спотыкаясь и оскальзываясь, он вывалился из крапивы и оказался лицом к лицу со мной.
– Готов ли ты сразиться со мною здесь и сейчас, о король? – спросил я, извлекая Хьюэлбейн.
– Отпусти меня, Дерфель! Я пошлю тебе денег, обещаю!
Он бормотал и бормотал, не умолкая, и сулил мне золота столько, что и во сне не приснится, но меча так и не обнажил, пока я не ткнул его в грудь Хьюэлбейном, и в этот миг Ланселот понял, что ему суждено умереть. Он плюнул в меня, шагнул назад и обнажил клинок. Его когда-то называли Танлладвир, что значит «сверкающий убийца», но, приняв крещение из рук Сэнсама, Ланселот переименовал его в Христов клинок. Христов клинок, даже покрывшись ржавчиной, оставался грозным оружием, и, к моему изумлению, сам Ланселот оказался мечником не из последних. Я всегда считал его трусом, но в тот день он сражался весьма храбро. Он был доведен до отчаяния, и отчаяние выдавало себя в последовательности стремительных рубящих атак, оттеснивших меня назад. Но Ланселот устал, промок и иззяб и быстро утомлялся, так что, отбив град первых выпадов, я мог уже не торопиться, приближая его конец. Он бился все отчаяннее, все исступленнее, но я закончил поединок, поднырнув под размашистый круговой удар и подставив Хьюэлбейн так, чтобы острие задело предплечье противника, а Ланселот на развороте сам взрезал себе вены от запястья до локтя. Он взвизгнул, потоком хлынула кровь, меч выпал из обездвиженной руки. Цепенея от ужаса, Ланселот ждал смерти.
Я отчистил Хьюэлбейн пучком травы, вытер плащом и убрал меч в ножны.
– Не хочу, чтобы душа твоя числилась за моим мечом, – объявил я Ланселоту, и он возблагодарил было судьбу, но я тут же разбил его надежды. – Твои люди убили мое дитя, – сказал я ему, – те самые люди, которых ты послал притащить Кайнвин к тебе на ложе. Думаешь, я смогу простить тебе то и это?
– Я им этого не приказывал, – отчаянно залепетал он. – Поверь!
Я плюнул ему в лицо.
– Отдать тебя Артуру, о король?
– Нет, Дерфель, пожалуйста! – Он заломил руки и затрясся всем телом. – Пожалуйста!
– Дадим ему бабью смерть, – уговаривал меня Исса, разумея, что его должно раздеть догола и оскопить – и пусть истечет кровью промеж ног.
Искушение было сильным, но я боялся получить удовольствие от Ланселотовой казни. Месть сладка: убийцы Диан умерли страшной смертью, и я с чистой совестью наслаждался их страданиями, но мучить это дрожащее, сломленное ничтожество меня не тянуло. Ланселот так трясся, что мне вдруг сделалось его жалко, и я обнаружил, что прикидываю, не подарить ли ему жизнь. Да, он предатель и трус, да, он заслужил смерть, но ужас его был так жалок, что я и впрямь исполнился сострадания. Он всегда был мне врагом, он всегда презирал меня, но теперь, когда он рухнул передо мной на колени и по щекам его покатились слезы, мне вдруг захотелось проявить милосердие, и я знал, что продемонстрировать свою над ним власть окажется ничуть не менее приятно, нежели обречь его на смерть. Я уже предвкушал его благодарность, но тут вспомнил лицо моей умирающей дочери – и затрясся от ярости. Артур славился тем, что прощает своих врагов, но этого врага я не прощу – ни за что, никогда.
– Бабья смерть его удел, – настаивал Исса.
– Нет, – возразил я, и Ланселот вновь преисполнился надежды. – Вздернуть его как самого обыкновенного вора.
Ланселот завыл, но я ожесточился сердцем.
– Вздернуть его, – повторил я, и так мы и сделали. Отыскали веревку из конского волоса, закрепили ее на ветке дуба – и повесили мерзавца. Он заплясал в воздухе и дергался и бился до тех пор, пока не вернулся Галахад и не прекратил мучений единокровного брата резким рывком за ноги.
Мы раздели Ланселота догола, я выбросил его меч и роскошный чешуйчатый доспех в реку, сжег его одежду, затем громадным саксонским боевым топором расчленил тело. Труп мы не сожгли, но побросали куски рыбам, чтобы черная Ланселотова душа не оскверняла Иной мир своим присутствием. Мы стерли его с лица земли; сохранил я лишь эмалевый пояс – подарок Артура.
С Артуром я увиделся в полдень. Он и его люди въезжали в долину на измученных конях; погоня за Кердиком завершилась ничем.
– Кердика мы не догнали, – сообщил мне Артур, – ну да без добычи все равно не остались. – Он потрепал Лламрей по взмыленной белой шее. – Кердик жив, Дерфель, – промолвил он, – но так ослаблен, что еще не скоро возьмется за старое. – Он улыбнулся и тут заметил, что ликования его я не разделяю. – Что такое? – встрепенулся он.
– Вот что, господин, – сказал я, предъявляя дорогой эмалевый пояс.
В первое мгновение Артур подумал было, что я хвастаюсь ценным трофеем, но тут же узнал пояс – его собственный подарок Ланселоту. На краткий миг лицо его обрело прежнее, памятное мне по многим месяцам до Минидд-Баддона выражение – ожесточенное, суровое, замкнутое. Затем он заглянул мне в глаза:
– А владелец?
– Мертв, господин. Вздернут с позором.
– Хорошо, – тихо проговорил Артур. – А эту дрянь, Дерфель, выброси с глаз долой. – И я зашвырнул пояс в реку.
Так умер Ланселот, хотя оплаченные им песни остались жить, и по сей день Ланселота славят как героя наравне с Артуром. Артура запомнили как правителя, Ланселота величают воином. На самом-то деле он был безземельным королем, и русом, и подлейшим предателем Британии; душа его и поныне блуждает по Ллогру, с визгом требуя себе призрачное тело, а тела-то и нету, потому что мы изрубили труп на мелкие кусочки и скормили его реке. Если правы христиане и ад в самом деле существует, да страждет он там вечно.
* **
Мы с Галахадом последовали за Артуром в город, мимо погребального костра Кунегласа и через римское кладбище, на котором погибло столько саксов Эллы. Я предупредил Артура о том, что ждет его в Аква-Сулис, но, даже услышав о прибытии Арганте, он нимало не встревожился.
Едва Артур появился в городе, как к нему со всех сторон кинулись десятки нетерпеливых просителей. Кто притязал на награду за героические подвиги в битве, кто требовал своей доли рабов или золота, кто просил рассудить по справедливости споры, возникшие задолго до саксонского нашествия. Всем этим людям Артур приказал дожидаться в храме, но, прибыв туда, на челобитчиков и внимания не обратил. Вместо того он уединился в притворе с Галахадом, а затем, спустя какое-то время, послал за Сэнсамом. Епископ рысью пробежал через двор; думнонийские копейщики проводили его насмешливыми криками. Сэнсам долго беседовал с Артуром, а затем к Артуру призвали Энгуса Макайрема и Мордреда. В храмовом дворе копейщики заключали пари, отправится ли Артур к Арганте в епископский особняк или к Гвиневере в священнические покои.
Меня на совет не позвали. Вместо того, послав за Энгусом и Мордредом, Артур попросил меня известить Гвиневеру о своем возвращении, так что я пересек двор и вступил в жилые покои, где и нашел Гвиневеру в верхней комнате в обществе Талиесина. Бард, в чистых белых одеждах и с серебряным обручем на черных волосах, встал и поклонился мне. При нем была небольшая арфа, но мне показалось, эти двое скорее беседовали, нежели услаждались музыкой. Талиесин улыбнулся и, попятившись, вышел из комнаты, задернув по пути плотный занавес.
– Умнейший человек, – похвалила Гвиневера, вставая мне навстречу. На ней было кремовое платье, отделанное по подолу голубыми лентами, и саксонское ожерелье, подаренное мною на Минидд-Баддоне; рыжие волосы она собрала на макушке с помощью серебряной цепочки. Возможно, она самую малость и уступала в элегантности Гвиневере, памятной мне по прошлым, безмятежным временам, но и вооруженная воительница, что с таким упоением носилась верхом по полю боя, исчезла бесследно.
Я подошел ближе, она заулыбалась.
– Дерфель, да ты чистый!
– Я принял ванну, госпожа.
– И выжил! – мягко поддразнила Гвиневера, поцеловала меня в щеку – и мгновение-другое не выпускала моих плеч. – Я многим тебе обязана, – тихо проговорила она.
– Нет, госпожа, что ты, – возразил я, краснея, и высвободился.
Она посмеялась моему смущению, отошла и села в нише окна, что выходило на двор. Между камнями натекли дождевые лужицы; капля за каплей сбегали вниз по заляпанному фасаду храма, где стоял Артуров конь, привязанный к кольцу, вделанному в одну из колонн. Сообщать Гвиневере о возвращении Артура нужды не было: она наверняка видела, как он приехал.
– Кто с ним? – спросила она.
– Галахад, Сэнсам, Мордред и Энгус.
– А тебя, значит, на Артуров совет не позвали? – спросила она с ноткой былой насмешливости.
– Нет, госпожа, – признал я, тщетно пытаясь скрыть разочарование.
– Уверена, он про тебя не забыл.
– Надеюсь, госпожа, – отозвался я и затем, смущенно запинаясь, поведал, что Ланселот мертв. О том, как именно он умер, я распространяться не стал – сообщил о смерти, и все.
– Талиесин уже рассказал мне, – проговорила она, не поднимая глаз.
– А ему-то откуда знать? – удивился я. Ведь с момента казни Ланселота и нескольких часов не прошло, а Талиесина с нами не было.
– Прошлой ночью ему привиделся сон, – пояснила Гвиневера, а затем резким движением руки словно бы закрыла неприятную тему. – Ну и что же они там обсуждают? – полюбопытствовала она, оглядываясь на храм. – Никак девочку-невесту?
– Думается, да, госпожа, – кивнул я и поведал ей о предложении епископа Сэнсама Энгусу Макайрему: дескать, Арганте неплохо бы выйти замуж за Мордреда. – В жизни не слыхивал идеи хуже, – возмущенно заявил я.
– Ты правда так думаешь?
– Что за нелепая мысль!
– Это не Сэнсам придумал, а я, – улыбнулась Гвиневера.
Я уставился на нее во все глаза: в первое мгновение у меня даже дар речи отнялся.
– Ты, госпожа? – наконец выговорил я.
– Только смотри не говори никому, что это моя идея, – предупредила она. – Если Арганте прознает, что брак этот обсуждают с моей подачи, она и слушать ничего не станет. Девчонка скорее за свинопаса замуж выскочит, нежели за того, кого предложу я. Так что я послала за нашим малышом Сэнсамом и стала его смиренно расспрашивать, много ли правды в слухах про Арганте и Мордреда, и ну сетовать да жаловаться, дескать, мне даже подумать о том нестерпимо; отчего он, разумеется, еще больше загорелся этой мыслью, хотя ничем себя не выдал. Я даже всплакнула малость, умоляя его ни за что не говорить Арганте, как ненавистна мне эта мысль. К тому времени, Дерфель, они уже были все равно что женаты. – Гвиневера просияла торжествующей улыбкой.
– Но зачем? – недоумевал я. – Мордред и Арганте? От них же неприятностей не оберешься!
– Поженятся они или нет, пакостить они в любом случае не перестанут. А Мордреду, Дерфель, необходимо жениться, дабы произвести наследника, а значит, жениться ему должно по-королевски. – Гвиневера помолчала, потеребила ожерелье. – Признаюсь, я бы предпочла, чтобы наследников у Мордреда не было, ибо тогда по его смерти трон опустеет… – Договаривать она не стала, а в ответ на мой вопросительный взгляд изобразила трогательное простодушие. Или она надеялась, что Артур в итоге отберет трон у бездетного Мордреда? Но Артур никогда не хотел править. И тут меня осенило: если Мордред и впрямь умрет, тогда Гвидр, сын Гвиневеры, будет иметь столько же прав на трон, сколько любой другой. Должно быть, в лице моем отразилось понимание, потому что Гвиневера многозначительно улыбнулась. – Впрочем, что толку сейчас размышлять о наследовании? – продолжила она, не успел я и слова вставить. – Ведь Артур настаивает, чтобы Мордреду позволили жениться, буде он сам того пожелает, и похоже, мерзкому мальчишке Арганте весьма приглянулась. Я бы сказала, они отлично друг другу подходят. Две гадюки в вонючем гнезде.
– Так два Артуровых недруга объединятся против общего обидчика, – поморщился я.
– Ничуть не бывало, – возразила Гвиневера, затем вздохнула и поглядела в окно. – Ничуть не бывало – если мы дадим им то, чего они хотят, и если я дам Артуру то, чего хочет он. Ты ведь знаешь, о чем идет речь, верно?
Я на миг задумался – и понял все. Понял, о чем они с Артуром толковали всю ночь после битвы. Понял, что именно происходит сейчас в храме Минервы.
– Нет! – запротестовал я.
Гвиневера улыбнулась:
– Мне это тоже не по вкусу, Дерфель, но мне нужен Артур. И я должна дать ему то, чего он хочет. Я задолжала ему толику счастья, разве нет?
– Он намерен отказаться от власти? – спросил я, и Гвиневера кивнула.
Артур всегда мечтал жить просто и скромно, с женой, с семьей, на собственном участке земли. Хотел иметь дом с палисадом и кузню, и чтобы вокруг расстилались поля. Он воображал себя земледельцем, чьи дни текут в довольстве и покое, – вот разве что птицы зерно поклюют или олени обгрызут зеленя, а дождь подпортит урожай. Он вынашивал эту мечту многие годы и теперь, разгромив саксов, похоже, собирался воплотить ее в жизнь.
– Вот и Мэуриг хочет, чтобы Артур сложил с себя власть, – добавила Гвиневера.
– Мэуриг! – сплюнул я. – Какое нам дело до того, чего хочет Мэуриг?
– Такую цену назначил Мэуриг, прежде чем дал свое согласие на то, чтобы его отец повел гвентскую армию на войну, – сообщила Гвиневера. – Артур не сказал тебе об этом до битвы, потому что знал: ты такого не потерпишь.
– Н с какой стати Мэуригу понадобилось, чтобы Артур сложил с себя власть?
– Мэуриг верит, что Мордред – добрый христианин, – пожала плечами Гвиневера. – А еще он хочет, чтобы Думнонией управляли из рук вон плохо. Тем самым, Дерфель, у Мэурига появится неплохой шанс в один прекрасный день захватить трон Думнонии. Честолюбивая гнида, вот он кто. – Я в сердцах обозвал его похлеще, Гвиневера улыбнулась. – Всецело с тобою согласна, – кивнула она, – но обещания надо выполнять, так что мы с Артуром переедем жить в Иску Силурийскую, где Мэуриг сможет за нами приглядывать. Я против Иски ничего не имею. Все лучше, чем какая-нибудь полуразвалившаяся усадьба. В Иске есть великолепные римские дворцы и отменные охотничьи угодья. Возьмем с собой несколько копейщиков. Артур полагает, это лишнее, но врагов у него немало, и дружина ему не помешает.
Я расхаживал по комнате взад-вперед.
– Но Мордред! – горько сетовал я. – Придется вернуть ему власть!
– Такова цена за армию Гвента, – отозвалась Гвиневера. – И прежде чем Арганте выйдет замуж за Мордреда, он и впрямь должен взять бразды правления в свои руки, иначе Энгус никогда не согласится на этот брак. Мордред вернет себе власть, хотя бы частично, и разделит ее с женой.
– И все, чего добился Артур, пойдет прахом!
– Артур освободил Думнонию от саксов, – напомнила Гвиневера, – а королем он быть не желает. Ты это знаешь, знаю и я. Не того мне надо, Дерфель, я-то всегда мечтала, что в один прекрасный день Артур станет верховным королем, а Гвидр ему унаследует, но Артур этого не хочет и сражаться за это не будет. Он хочет покоя и мира, он сам так говорит. А ежели Артур править Думнонией отказывается, значит придется Мордреду. Залог тому – настойчивость Гвента и Артурова клятва Утеру.
– То есть Артур просто-напросто бросит Думнонию, отдаст ее в руки несправедливого тирана! – запротестовал я.
– Нет, – возразила Гвиневера, – потому что всей полноты власти Мордред не получит.
Я не сводил с нее глаз. По голосу собеседницы я уже догадался, что не до конца понимаю положение дел.
– Продолжай, – сдержанно промолвил я.
– Есть еще Саграмор. Саксы разбиты, однако граница никуда не делась, а кому и охранять ее, как не Саграмору? Остальная часть думнонийской армии присягнет на верность другому вождю. Мордред пусть себе правит, ибо он король, но не он станет командовать копейщиками, а правитель без копий – это правитель без власти. Военная сила – это ты и Саграмор.
– Нет!
Гвиневера улыбнулась:
– Артур знал, что ты так ответишь; вот почему я сказала, что попробую уговорить тебя.
– Госпожа… – запротестовал я.
Она предостерегающе подняла руку, заставляя меня умолкнуть.
– Ты будешь править Думнонией, Дерфель. Мордред получит трон, но копья останутся за тобой, а правит тот, у кого копья. Ты должен сделать это во имя Артура, ведь он уедет из Думнонии с чистой совестью только в том случае, если ты согласишься. Ради его покоя и мира, сделай это для него и, может быть, – она замялась, – может, и для меня. Ну пожалуйста.
Прав был Мерлин. Если женщина чего-то хочет, она своего добьется.
Итак, мне предстояло править Думнонией.
Глава 2
Талиесин сложил песнь о Минидд-Баддоне. Он намеренно предпочел старый стиль и простой размер, пульсирующий драматизмом, героикой и цветистым красноречием. Песнь вышла длинная, ведь каждому доблестно сражавшемуся воину причиталось хотя бы полстрочки похвалы, а вождям посвящались целые строфы. После битвы Талиесин вошел в свиту Гвиневеры и благоразумно воздал покровительнице должное, замечательно живописав телеги, нагруженные огнем, но ни словом не упомянув про саксонского колдуна, которого она подстрелила из лука. Рыжие Гвиневерины кудри он уподобил напоенным кровью колосьям ячменя, среди которых умирали саксы, и хотя никакого ячменя на том поле я не видел, штрих получился удачным. Гибель Кунегласа, своего прежнего покровителя, Талиесин воспел в протяжном плаче, причем имя мертвого короля повторялось снова и снова рокотом барабанного боя. Выезд Гавейна превратился в жуткий рассказ о том, как души наших мертвых копейщиков вернулись от моста мечей и атаковали вражеский фланг. Бард восхвалил Тевдрика, не обошел и меня, воздал почести Саграмору, но превыше всех прочих восславил Артура. В песни Талиесина не кто иной, как Артур, затопил долину вражеской кровью, не кто иной, как Артур, поверг вражеского короля, не кто иной, как Артур, заставил весь Ллогр содрогнуться от ужаса.
Христиане Талиесинову песнь терпеть не могли. В их собственных песнях говорилось, будто саксов разгромил Тевдрик. Всемогущий Господь Бог, уверяли христианские сказители, внял мольбам Тевдрика и привел на поле боя небесное воинство, и Его ангелы крушили саксов огненными мечами. Об Артуре в этих песнях не упоминалось – язычники-де к победе никоим образом не причастны, – и по сей день находятся люди, готовые утверждать, что при Минидд-Баддоне Артура вообще не было. В одной христианской поэме смерть Эллы приписывается Мэуригу, который при Минидд-Баддоне не сражался вовсе: он сидел дома, в Гвенте. После битвы Мэуриг вернул себе королевский сан, а Тевдрик возвратился в свой монастырь, и гвентские епископы объявили его святым.
Тем летом Артур был слишком занят, чтобы задумываться о новых песнях либо новых святых. За последующие недели мы отобрали назад обширные части Ллогра, хотя все эти земли отбить не смогли: саксов в Британии оставалось еще преизрядно. Чем дальше на восток мы продвигались, тем яростнее сопротивлялись они, но к осени мы загнали врага на территорию, в два раза меньше прежней. В тот год Кердик даже дань нам выплатил и клялся исправно платить ее в течение десяти лет, хотя, разумеется, обещаний не сдержал. Напротив, привечал каждый приплывший из-за моря корабль и медленно восстанавливал подорванные силы.
Владения Эллы были поделены надвое. Южная половина отошла обратно Кердику, а северная часть распалась на три-четыре мелких королевства: здесь свирепствовали военные отряды из Элмета, Повиса и Гвента. Тысячи саксов подпали под бриттское владычество: собственно, все новообретенные восточные области Думнонии были заселены саксами. Артур подумывал согнать их прочь и отдать земли бриттам, но не многие бритты соглашались туда перебраться, так что саксы остались – они возделывали землю и мечтали о том дне, когда вернутся их собственные короли. Фактическим правителем отвоеванных земель Думнонии стал Саграмор. Саксонские вожди знали, что их король – Мордред, но в те первые годы после Минидд-Баддона налоги и подати они выплачивали Саграмору. Это его грозное черное знамя развевалось над старым приречным фортом в Понте; это его воины поддерживали мир и порядок.
Артур возглавил поход ради возвращения захваченных земель, но как только военная кампания благополучно завершилась и саксы согласились на передел границ, он уехал из Думнонии. Кое-кто из нас до последнего надеялся, что Артур нарушит-таки обещание, данное Мэуригу с Тевдриком, но остаться он не захотел. Он ведь никогда не мечтал о власти. Артур принял бразды правления из чувства долга в ту пору, когда король Думнонии был мал, а два десятка честолюбивых военных вождей того и гляди повергли бы страну в хаос междоусобицы. Но на протяжении всех последующих лет Артур лелеял мечту зажить однажды простой, скромной жизнью и, разгромив саксов, наконец почувствовал себя свободным. Я урезонивал его, просил подумать хорошенько, но он лишь качал головой:
– Дерфель, я стар.
– Немногим старше меня, господин.
– Так и ты тоже стар, – улыбнулся он. – Уже за сорок! Многим ли удается прожить сорок лет?
Воистину немногим. И все же сдается мне, Артур не возражал бы остаться в Думнонии, кабы получил то, чего хотел: признательность. Он был гордым человеком, он знал, сколь много сделал для страны, но страна вознаградила его угрюмым недовольством. Сперва мир нарушили христиане, а затем, после костров Май-Дана, на него ополчились и язычники. Артур дал Думнонии справедливость, он отвоевал изрядную часть утраченных ею земель и обезопасил новые границы, он правил честно, по совести, а в награду его презрительно честили врагом богов. Кроме того, он пообещал Мэуригу уехать из Думнонии, и это обещание подкрепило клятву, некогда данную Утеру, – возвести Мордреда на трон; так что теперь Артур объявил, что дословно сдержит оба обещания.
– Не знать мне счастья, покуда клятвы не исполнены, – сказал он мне, и переубедить его так и не удалось. И как только передел саксонских границ был утвержден и Кердик впервые выплатил дань, Артур уехал.
В сопровождении шестидесяти конников и сотни копейщиков он отбыл в город Иску, в Силурию, что находилась к северу от Думнонии, за морем Северн. Изначально брать с собою копейщиков Артур не собирался, но советы Гвиневеры возымели успех. У Артура, твердила она, есть враги, ему нужна защита, а кроме того, его всадники – лучшие воины Британии, и негоже им оказаться в подчинении у кого-то еще. Артур позволил себя уговорить, хотя думается мне, в уговорах особой нужды и не было. Он мог сколько угодно мечтать о жизни простого землевладельца в мирной сельской местности, все заботы которого – о здоровье скота да об урожае, но он знал: мир приходится поддерживать своими руками, и лорд, который живет без воинов, в мире проживет недолго.
Силурия была королевством маленьким, бедным, никому не нужным. Последний из королей старой династии, Гундлеус, погиб при Лугг-Вейле, а после королем провозгласили Ланселота, но Силурия ему не глянулась, так что он охотно покинул ее ради куда более богатого трона страны белгов. Оставшуюся бесхозной Силурию поделили на два зависимых королевства, подчиненных Гвенту и Повису. Кунеглас называл себя королем Западной Силурии, а Мэурига объявили королем Восточной, но на самом-то деле ни тот ни другой правитель не усматривали никакой ценности в крутых, обрывистых теснинах, что сбегали к морю от промозглых северных гор. Кунеглас набирал в долинах копейщиков, а Мэуриг Гвентский ограничивался тем, что слал в ту землю проповедников. Из всех королей интересовался Силурией разве что Энгус Макайрем, ходивший в долины с набегами, дабы разжиться рабами и снедью, но в общем и целом на Силурию все махнули рукой. Тамошние вожди грызлись промеж себя и неохотно платили налоги Гвенту и Повису, однако приезд Артура все изменил. Хотел он того или нет, но Артур стал самым влиятельным жителем Силурии и ее фактическим правителем. Вопреки провозглашенному намерению жить своей жизнью и ни во что не вмешиваться, он не устоял перед искушением и с помощью своих копейщиков положил конец пагубным распрям вождей. Год спустя после Минидд-Баддона, когда мы впервые навестили Артура с Гвиневерой в Иске, он, криво усмехаясь, называл себя губернатором – этот римский титул Артуру нравился, ведь королевской власти он не подразумевал.
Город Иска радовал глаз. Римляне первыми возвели там крепость – охранять переправу через реку, но по мере того, как их легионы продвигались все дальше на запад и на север, нужда в форте отпала, и они превратили Иску в подобие Аква-Сулис: в место отдыха и развлечений. В городе имелся амфитеатр; горячих источников, правда, не было, и все равно Иска могла похвастать шестью термами, тремя дворцами и храмами по числу римских богов. Ныне город пришел в упадок, но Артур уже восстанавливал здание суда и дворцы, а такая работа всегда доставляла ему удовольствие. Самый большой из дворцов, тот, где жил некогда Ланселот, отдали Кулуху, поставленному во главе Артуровой дружины; большинство воинов обосновались под одной крышей с Кулухом. Второй по размерам дворец отвели Эмрису, некогда епископу Думнонии, а теперь – Иски.
– В Думнонии Эмрису оставаться смысла нет, – объяснял Артур, показывая мне город. Со времен Минидд-Баддона минул год, и мы с Кайнвин впервые навестили Артура в его новом доме. – С Сэнсамом ему не ужиться, так что Эмрис помогает мне здесь. Взял на себя управление делами, трудится не покладая рук, а главное, держит на расстоянии Мэуриговых христиан.
– Неужто всех? – не поверил я.
– Во всяком случае, многих, – улыбнулся Артур. – А место здесь замечательное, Дерфель, – продолжал он, любуясь мощеными улицами Иски, – просто слов нет, какое замечательное! – Он до смешного гордился своим новым домом: уверял, что и дождей в Иске выпадает куда меньше, чем в окрестностях. – Случается, в холмах идет снег, а тут солнышко светит, и трава зеленая – я своими глазами видел!
– Да, господин, – улыбнулся я.
– Это правда, Дерфель! Чистая правда! Когда я выезжаю из города, я беру с собой плащ: в какой-то момент жара разом спадает, и приходится закутаться потеплее. Да ты сам увидишь, когда завтра на охоту поедем.
– Ни дать ни взять магия! – мягко поддразнил его я. Любые рассуждения о магии неизменно вызывали у Артура презрительный смех.
– А что, очень может быть! – абсолютно серьезно ответил он и повел меня вниз по улице мимо, громадного христианского святилища к странного вида кургану в центре города. К вершине спиралью вилась тропа; там, наверху, древний народ вырыл неглубокую яму. В яме скопились бессчетные мелкие подношения богам: обрывки ленточек, клочья шерсти, пряжки – зримое подтверждение тому, что Мэуриговы миссионеры, несмотря на все свое усердие, не вовсе изничтожили старую религию. – Ежели и впрямь без магии не обошлось, источник ее – здесь, – поведал мне Артур, когда мы поднялись на вершину кургана и поглядели вниз, в заросшую травой яму. – Местные уверяют, это врата Иного мира.
– А ты им веришь?
– Я просто знаю: место это благословенно, – радостно заверил он.
Воистину в тот день на исходе лета всякий бы сказал про Иску то же самое. Был час прилива; вздувшаяся река несла глубокие воды вдоль зеленых берегов, солнце озаряло белые стены зданий и сияло в кронах деревьев, что росли во дворах, а к северу от города до самых гор мирно раскинулись возделанные земли и невысокие холмы. Трудно было поверить, что не так уж много лет назад до этих самых холмов добрался отряд саксов, вырезал земледельцев, захватил рабов, выжег поля и пашни. Этот набег случился во времена правления Утера, а Артур отбросил врага так далеко назад, что казалось, в то лето и еще много годов спустя ни один свободный сакс не дерзнет подступиться к Иске.
Самый маленький из городских дворцов стоял чуть западнее кургана: там-то и обосновались Артур с Гвиневерой. С высоты волшебного холма мы могли заглянуть во двор, где прогуливались Гвиневера с Кайнвин; видно было, что разговаривает главным образом Гвиневера, а Кайнвин слушает.
– Небось строит планы насчет Гвидрова брака, – сообщил мне Артур. – С Морвенной, разумеется, – добавил он, и по губам его скользнула улыбка.
– Давно пора, – горячо заверил я.
Морвенна была хорошей дочерью, но в последнее время сделалась капризна и раздражительна. Кайнвин уверяла меня, что поведение Морвенны в порядке вещей: девочка-де созрела для замужества, вот и все. Кто-кто, а я бы ее исцелению весьма порадовался.
Артур присел на травянистую кромку холма и задумчиво уставился на запад. Руки его были испещрены мелкими темными шрамами – последствия работы с горном. На конном дворе Артур отстроил себе собственную кузницу. Кузнечное дело всегда его завораживало, он мог часами восторженно разглагольствовать об этом великом искусстве. Теперь, однако, мысли его были заняты совсем другим.
– Ты будешь возражать, если брак благословит епископ Эмрис? – неуверенно спросил он.
– С какой бы стати? – удивился я. Эмрис всегда мне нравился.
– Только епископ Эмрис, – уточнил Артур. – И никаких друидов. Пойми, Дерфель, я тут живу, пока на то есть воля Мэурига. В конце концов, король здешней земли – он.
– Господин, – запротестовал было я, но Артур предостерегающе поднял руку, заставляя меня умолкнуть, и я сдержал негодование. Я знал, что с таким соседом, как молодой король Мэуриг, ужиться непросто. Он до сих пор злился, что во времена саксонского нашествия отец временно снял с него власть, досадовал, что не причастен к славным деяниям при Минидд-Баддоне, и угрюмо завидовал Артуру. Гвентская территория Мэурига начиналась в нескольких ярдах от кургана, за римским мостом через реку Уск, и эта восточная часть Силурии по закону тоже принадлежала Мэуригу.
– Мэуриг хотел, чтобы я жил тут на правах его арендатора, – объяснил Артур, – но Тевдрик передал мне права на все исконные королевские доходы. Он-то, по крайней мере, благодарен за все, что мы свершили при Минидд-Баддоне, но очень сомневаюсь, что молодой Мэуриг доволен таким соглашением, так что я его задабриваю, изображая ревностного христианина. – Он картинно перекрестился и поморщился, издеваясь над самим собой.
– Еще не хватало – задабривать Мэурига! – сердито возразил я. – Дай мне месяц, и я приволоку сюда подлого пса – приволоку на коленях.
Артур расхохотался.
– Снова война? – Он покачал головой. – Мэуриг, может, и глуп, но войны никогда не искал, так что неприязни я к нему не испытываю. Он оставит меня в покое – пока я не задеваю его чувств. Кроме того, сражаться мне есть с кем, не хватало еще и о Гвенте беспокоиться.
Впрочем, сражался Артур не много. Черные щиты Энгуса по-прежнему совершали набеги через западную границу Силурии, так что, защищаясь от подобных вторжений, Артур разместил тут и там небольшие гарнизоны копейщиков. На Энгуса он зла не держал, более того, считал его другом, но для Энгуса грабительский набег за чужим урожаем – искушение неодолимое: поди запрети чесаться блохастому псу! Северная граница Силурии причиняла куда больше беспокойства: там был Повис, а в Повисе, после смерти Кунегласа, воцарился хаос. Королем был провозглашен Пирддил, сын Кунегласа, но по меньшей мере с полдюжины могущественных вождей полагали, что на корону у них больше прав, чем у Пирддила, – или, по крайней мере, достанет силы захватить корону, – так что некогда могущественное королевство Повис пришло в упадок и превратилось в арену кровавых свар. Гвинедд, обнищавшая страна к северу от Повиса, грабила его безнаказанно, военные отряды дрались друг с другом, заключали краткосрочные союзы и тут же их нарушали, зверски изничтожали семьи друг друга, а когда сами оказывались под угрозой избиения, отступали в горы. У Пирддила оставалось довольно верных копейщиков, чтобы удержать трон, но на то, чтобы обуздать мятежных вождей, их уже не хватало.
– Думается, нам придется вмешаться, – сказал мне Артур.
– Нам, господин?
– Нам с Мэуригом. Да знаю я, знаю, войну он ненавидит, но рано или поздно в Повисе убьют какого-нибудь проповедника, а то и не одного, и подозреваю, что эти смерти вынудят его выслать копейщиков Пирддилу на подмогу. Ну, при условии, что Пирддил согласится ввести в Повисе христианство, а именно так он, несомненно, и поступит, если тем самым вернет себе королевство. А если Мэуриг отправится на войну, то небось и меня с собой позовет. Ему всяко предпочтительнее, чтобы гибли мои люди, а не его.
– Под христианским знаменем? – мрачно осведомился я.
– Вряд ли он потребует иного, – невозмутимо отозвался Артур. – В Силурии я у него – сборщик налогов, так отчего бы мне не стать его военным вождем в Повисе? – Он криво усмехнулся такой перспективе и опасливо глянул на меня. – Есть еще одна причина, почему Гвидр с Морвенной должны пожениться по христианскому обычаю, – промолвил он, помолчав.
– А именно? – подсказал я: было ясно, что эта причина вгоняет его в смущение.
– Что, если у Мордреда с Арганте детей так и не будет? – ответил он вопросом на вопрос.
Откликнулся я не сразу. Когда мы с Гвиневерой беседовали в Аква-Сулис, она намекала на такую возможность, да только мне в это не верилось. Так я и сказал.
– Но ведь если они окажутся бездетны, – гнул свое Артур, – у кого будет больше прав на королевский титул Думнонии?
– У тебя, конечно, – твердо объявил я. Артур был сыном Утера, пусть и незаконнорожденным; других сыновей, способных претендовать на трон, у покойного короля не осталось.
– Нет-нет, – быстро возразил он. – Я этого не хочу. И никогда не хотел.
Я глянул вниз, на Гвиневеру, подозревая, что вопрос о наследовании Мордреду подняла она.
– Значит, Гвидр? – догадался я.
– Значит, Гвидр, – согласился Артур.
– А Гвидр того хочет?
– Думаю, да. Мальчик больше прислушивается к матери, чем ко мне.
– А ты не хочешь, чтобы Гвидр стал королем?
– Пусть решает сам, – отозвался Артур. – Если у Мордреда не будет наследника, а Гвидр пожелает заявить притязания на трон, я поддержу его. – Он глядел вниз, на Гвиневеру, и я догадался, что за этими честолюбивыми планами стоит не кто иной, как она. Она всегда мечтала быть женой короля, но, на худой конец, можно и матерью, раз Артур от власти отказывается. – Но, как сам ты говоришь, в такое верится слабо. От души надеюсь, у Мордреда народится множество сыновей, но если нет и если на трон взойдет Гвидр, ему понадобится поддержка христиан. Ныне в Думнонии заправляют христиане, верно?
– Верно, господин, – мрачно подтвердил я.
– Так что с политической точки зрения весьма разумно сочетать Гвидра браком по христианскому обряду, – докончил Артур и лукаво улыбнулся мне. – Видишь, как близка твоя дочь к тому, чтобы стать королевой? – По правде сказать, раньше мне такое и в голову не приходило; должно быть, на лице моем отразилась вся гамма чувств, потому что Артур рассмеялся. – Христианский брак – не то, чего бы мне хотелось для Гвидра с Морвенной, – признался он. – Я, например, предпочел бы, чтобы их поженил Мерлин.
– Есть о нем вести, господин? – жадно спросил я.
– Нет. Я думал, может, ты чего знаешь.
– Разные ходят слухи, – отозвался я.
Мерлина вот уж год как не видели. Он уехал с Минидд-Баддона, увозя с собою Гавейновы останки, или по крайней мере узел с обожженными, хрупкими и ломкими костями Гавейна и толикой пепла – будь то прах мертвого принца или древесная зола, – и с тех пор как сквозь землю провалился. Поговаривали, будто Мерлин ушел в Иной мир; кое-кто уверял, что он в Ирландии, а не то так в западных горах, но доподлинно никто ничего не знал. Старик сказал мне, что намерен помогать Нимуэ, но где Нимуэ, люди тоже не ведали.
Артур встал, отряхнул со штанов травинки.
– Пора за стол, – объявил он, – и предупреждаю заранее, Талиесин наверняка споет длиннющую, скучнейшую песню про Минидд-Баддон. Что еще хуже, песня до сих пор не окончена! Он то и дело добавляет стих-другой. Гвиневера уверяет, что это шедевр; наверно, и впрямь так, не мне судить, но почему я должен терпеть это занудство за каждой трапезой?
Так я впервые услышал пение Талиесина – и подпал под власть его чар. Как сказала мне потом Гвиневера, кажется, будто ему под силу совлечь на землю музыку звезд. Голос у него был на диво чистый, и звук он умел держать куда дольше всех известных мне бардов. Позже Талиесин поведал мне, что упражняется в правильном дыхании, – вот уж не думал, что тут необходимы упражнения! – а это значило, что он может затянуть затихающую ноту, ведя ее к изысканному финалу ритмичными ударами по струнам, может сделать и так, что комната отзовется эхом, и дрогнет, и заходит ходуном от его победного голоса. Клянусь, той летней ночью в Иске благодаря ему я словно наяву заново пережил битву при Минидд-Баддоне. Я слышал Талиесина еще не раз и всегда бывал потрясен до глубины души.
Однако ж Талиесин был скромен. Он сознавал свою силу, он вполне с нею сжился – и ощущал себя легко и вольготно. Покровительство Гвиневеры весьма его радовало: она была щедра, и ценила его искусство по достоинству, и позволяла ему отлучаться из дворца на целые недели. Я полюбопытствовал, куда он уезжает во время этих отлучек, и Талиесин рассказал, что любит бродить по холмам и долинам и петь для людей.
– Не просто петь, но и слушать тоже, – поведал он мне. – Мне нравятся старые песни. Порою селяне помнят только обрывки, а я пытаюсь снова сложить их воедино.
Это очень важно – слушать песни простого народа, объяснял он, тем самым учишься понимать, что людям по душе, но и свои собственные песни он им тоже пел.
– Знатных лордов потешить нетрудно, – рассуждал Талиесин, – они до развлечений куда как охочи, а вот селянину сперва бы выспаться, а потом можно и песню послушать; и если я не позволю ему заснуть, так могу быть уверен: песня моя и впрямь хороша. – А иногда бард просто пел самому себе. – Сижу под звездами и пою, – признался он мне, улыбаясь краем губ.
– А ты правда прозреваешь будущее? – спросил я у него в тот раз.
– Я вижу будущее во сне, – отвечал Талиесин, как если бы речь шла о сущем пустяке. – Но видеть будущее – все равно что вглядываться в туман, и награда затраченных усилий не стоит. Кроме того, я никогда не знаю доподлинно, господин, подсказаны ли мои видения будущего богами или моими собственными страхами. Ведь я, в конце концов, всего-навсего бард.
Мне показалось, он что-то замалчивает. Мерлин говорил, Талиесин хранит целомудрие, дабы сберечь пророческий дар: стало быть, наверняка дорожит им куда больше, нежели явствует из его слов, но нарочно его принижает, чтобы люди не приставали с расспросами. Думается мне, Талиесин провидел наше будущее задолго до того, как оно забрезжило перед кем-либо из нас, и не хотел его открывать. Все хранил в себе.
– Всего-навсего бард? – переспросил я, повторяя его последние слова. – Люди говорят, ты величайший из бардов.
Талиесин покачал головой, не поддаваясь на лесть.
– Всего-навсего бард, – настаивал он, – хотя и прошел обучение как друид. Я восприял таинства от Келафидда в Корновии. Семь лет и еще три года учился я, и в последний день, вместо того чтобы взять в руки друидический посох, я ушел из пещеры Келафидда и назвался бардом.
– Но почему?
– Потому, – помолчав, объяснил Талиесин, – что на друида возложены многие обязанности, а мне того не надо. Мне, лорд Дерфель, нравится наблюдать и облекать в слова то, что вижу. Время – это история, и я хочу быть ее рассказчиком, а не творцом. Мерлин хотел изменить историю – и потерпел неудачу. Так высоко я заноситься не смею.
– А Мерлин потерпел неудачу? – переспросил я.
– Не в мелочах, нет, – спокойно отвечал Талиесин, – но в великом? Да. Боги уходят все дальше, и подозреваю, что теперь ни мои песни, ни Мерлиновы костры не в силах призвать их обратно. Мир обращается к новым богам, господин, и может статься, оно не так уж и плохо. Бог – это бог, и что нам за дело, который из них правит? К старым богам нас привязывают лишь гордыня да привычка.
– Ты хочешь сказать, нам всем должно принять христианство? – хрипло осведомился я.
– Мне все равно, какому богу ты поклоняешься, господин, – промолвил он. – Я здесь просто для того, чтобы наблюдать, слушать и петь.
И Талиесин пел; пел, пока в Силурии правили Артур с Гвиневерой. А на мне лежала тяжкая обязанность обуздывать безобразия Мордреда в Думнонии. Мерлин исчез – не иначе, в густых туманах далекого запада. Саксы присмирели – хотя по-прежнему точили зубы на наши земли, а в небесах, где навести порядок было некому, боги вновь затеяли игру в кости.
* **
В первые годы после Минидд-Баддона Мордред был счастлив. Война пришлась ему по вкусу – и он жадно предался новой страсти. Поначалу он довольствовался тем, что сражался под началом Саграмора – совершал набеги в умалившийся Ллогр либо истреблял саксонские отряды, посягающие на наш урожай и скот, но спустя какое-то время осмотрительность Саграмора стала его раздражать. Нумидиец отнюдь не собирался объявлять саксам войну и идти завоевывать земли, все еще принадлежавшие Кердику, где сосредоточились немалые силы, но душа Мордреда отчаянно жаждала сшибки щитовых стен. Как-то раз он приказал Саграморовым копейщикам следовать за ним во владения Кердика, но те отказались выступать без приказа Саграмора, а Саграмор запретил вторжение. Мордред досадовал и злился, но тут из Броселианда, бриттского королевства в Арморике, пришли просьбы о помощи, и Мордред повел отряд добровольцев сражаться с франками, осаждавшими границы короля Будика. Он провел в Арморике более пяти лет и за это время создал себе имя. В бою, как мне рассказывали, он не ведал страха, и Мордредовы победы привлекали под его драконий стяг все новых и новых бойцов. То были лихие люди без роду и племени, изгои и проходимцы, жадные до добычи, и Мордред стал для них истинным благодетелем. Он отбил у франков изрядную часть прежнего королевства Беноик, и барды воспевали его как возродившегося Утера и даже второго Артура, хотя доходили до Британии через серые воды и другие истории, в песни не вошедшие: рассказы о насилии, и смертоубийстве, и разнузданном разгуле.
Все эти годы Артур провел в сражениях: как он и предсказывал, в Повисе зверски убили нескольких Мэуриговых проповедников, Мэуриг потребовал, чтобы Артур помог ему покарать смутьянов, поднявших руку на служителей Божьих, и Артур поскакал на север, на одну из славнейших своих военных кампаний. Меня там не было, обязанности удерживали меня в Думнонии, но из рассказов мы узнали о том, как все было. Артур убедил Энгуса Макайрема ударить по бунтарям прямо из Деметии; черные щиты Энгуса атаковали с запада, а войско Артура подошло с юга, и армия Мэурига, шедшая в двух днях пути от Артура, по прибытии обнаружила, что бунт подавлен и убийцы в большинстве своем захвачены, хотя несколько негодяев укрылись в Гвинедде, а Биртиг, король этой гористой страны, отказался их выдать. Биртиг все еще надеялся с помощью мятежников отвоевать у Повиса кусок-другой земли, так что Артур, пропустив мимо ушей призывы Мэурига к осторожности, ринулся на север. Он разбил Биртига при Кар-Гее, а затем не мешкая, под все тем же предлогом, что убийцы священников бежали дальше на север, повел свой отряд по Темной дороге в страшное королевство Ллейн. Энгус последовал за ним, и у песчаных дюн Форида, где река Гвирфайр сбегает в море, Энгус и Артур зажали Диурнаха в тиски и сокрушили армию кровавых щитов. Диурнах утонул, свыше ста его копейщиков были перебиты, остальные в панике бежали. За два летних месяца Артур покончил с мятежом в Повисе, приструнил Биртига и уничтожил Диурнаха, во исполнение своей клятвы Гвиневере – отомстить за потерю ее родного королевства. Леодеган, отец Гвиневеры, был королем Хенис-Вирена, но Диурнах нагрянул из Ирландии, взял Хенис-Вирен штурмом, переименовал его в Ллейн – и Гвиневера стала бесприютной бесприданницей. Теперь Диурнах был мертв, и я думал, Гвиневера настоит, чтобы отвоеванное королевство перешло к ее сыну, но она не воспротивилась, когда Артур передал Ллейн в ведение Энгуса, надеясь, что тем самым отвлечет черные щиты от посягательств на Повис. Лучше, чтобы в Ллейне правил ирландец, объяснял мне Артур впоследствии, ведь живут там по большей части ирландцы, а Гвидр навсегда остался бы для них чужим. Так что в Ллейне воцарился старший сын Энгуса, а Артур отвез меч Диурнаха в Иску – как трофей для Гвиневеры.
Я ничего этого не видел – я управлял Думнонией: мои воины собирали Мордредовы налоги и насаждали Мордредову справедливость. Большая часть работы приходилась на долю Иссы: он теперь был знатным лордом в своем праве, и я отдал ему половину своих копейщиков. А еще он стал отцом, и Скарах, его жена, опять ждала ребенка. Она жила с нами в Дун-Карике, откуда Исса отбывал в разъезды по стране и откуда я, с каждым месяцем все более неохотно, выезжал на юг, на королевский совет в Дурноварию. На советах главенствовала Арганте, ибо Мордред распорядился в письме, что королеве, дескать, должно занять его место. Даже Гвиневера на собраниях совета вовеки не присутствовала, но Мордред настоял на своем; так что теперь советы созывала Арганте, а епископ Сэнсам стал ее главным союзником. Сэнсаму отвели покои во дворце, и он вечно нашептывал что-нибудь Арганте в одно ухо, а Фергал, ее друид, – в другое. Сэнсам проповедовал ненависть ко всем язычникам, но едва он понял, что либо разделит власть с Фергалом, либо вообще ее утратит, между былыми врагами воцарилось зловещее согласие. Моргана, жена Сэнсама, после Минидд-Баддона врнулась на Инис-Видрин, но Сэнсам остался в Дурноварии, предпочитая обществу жены доверие королевы.
Королевской властью Арганте просто-таки упивалась. Не думаю, чтобы она так уж любила Мордреда, а вот к деньгам питала пылкую страсть и, оставшись в Думнонии, распорядилась, чтобы налоги по большей части проходили через ее руки. Богатство лежало в ее сундуках мертвым грузом. Арганте не занималась строительством, как некогда Артур с Гвиневерой, не радела о восстановлении мостов и крепостей, она просто продавала собранное – будь то соль, зерно или шкуры – за золото. Часть золота она посылала мужу – Мордред вечно требовал денег на нужды военного отряда, – а остальное ссыпала во дворцовые подвалы; в Дурноварии уже начали поговаривать, что город-де стоит на золотом основании. Арганте давным-давно вернула себе казну, спрятанную некогда близ Фосс-Уэй, и присовокупляла к ней все больше и больше. В накопительстве королеву неизменно поощрял епископ Сэнсам, который, в придачу к титулованию епископа всей Думнонии, теперь именовался главным советником и королевским казначеем. Я нимало не сомневался, что Сэнсам не упускает возможности погреть руки и изрядная толика сокровищ перекочевывает в его собственные погреба. В один прекрасный день я обвинил его в лицо, и епископ немедленно изобразил несправедливо обиженного.
– Что мне до золота, господин? – ханжески промолвил он. – Разве не заповедал Господь наш: не собирайте себе сокровищ на земле, но собирайте себе сокровища на небе?[4]
– Господь-то, может, и заповедал, – поморщился я, – да только ты, епископ, все равно душу за золото продашь – и не ошибешься, ибо немало на том выгадаешь.
Сэнсам подозрительно зыркнул на меня:
– Выгадаю, говоришь? Это еще почему?
– Да потому, что тем самым ты обменяешь дерьмо на деньги, вот почему, – отозвался я.
Своей неприязни к Сэнсаму я ничуть не скрывал, и он платил мне взаимностью. Мышиный король вечно обвинял меня в том, что я, дескать, за взятки беру с людей меньше налога, чем следует, и в доказательство ссылался на тот факт, что с каждым годом в казну денег поступает все меньше, да только недостачу эту породил не я. Сэнсам уговорил Мордреда подписать указ, освобождающий христиан от налогов, и должен признать, лучшего способа обращать заблудшие души церковь не знала вовеки. Мордред отменил указ, как только понял, сколь много душ и сколь мало золота на том выгадывает, но тогда Сэнсам убедил короля, что за сбор налогов с христиан должна отвечать церковь, и только церковь. В течение года доходы росли, но затем христиане обнаружили, что дешевле подкупить Сэнсама, чем платить королю. Сэнсам предложил брать двойной налог с язычников, но тут воспротивились Арганте с Фергалом. Вместо того Арганте посоветовала обложить двойным налогом саксов, однако Саграмор отказался собирать разницу: еще не хватало, чтобы в заселенных нами областях Ллогра вспыхнуло восстание! Стоит ли удивляться, что я терпеть не мог заседать в королевских советах и спустя год-два бесплодных пререканий вообще махнул на них рукой. Исса продолжал собирать налоги, но платили только честные люди, а с каждым годом честных людей становилось все меньше, так что Мордред вечно жаловался на безденежье, а Сэнсам с Арганте богатели.
Арганте богатела, но оставалась бездетна. Порою она наезжала в Броселианд, и один-единственный раз за долгое время Мордред вернулся в Думнонию, но и после этих разъездов Арганте ничуть не раздалась в поясе. Она молилась, она приносила жертвы и посещала священные источники в надежде забеременеть – но оставалась бесплодна. Помню, какая вонь стояла на советах, когда она носила пояс, пропитанный испражнениями новорожденного младенца, – якобы верное средство от бесплодия! – да только помогло оно не больше, нежели выпиваемые ежедневно настойки мандрагоры и брионии. Наконец Сэнсам убедил королеву, что чуда можно ждать только от христианства; так что, спустя два года после первого отъезда Мордреда в Броселианд, Арганте выгнала своего друида Фергала из дворца и при всем народе была крещена в реке Ффрау, что течет вдоль северной границы Дурноварии. В течение шести месяцев она ежедневно отстаивала службы в громадной церкви, что Сэнсам выстроил в центре города, но в конце этого срока живот ее оставался столь же плоским, как и до погружения в реку. Так что Фергала призвали обратно во дворец, а он привез с собой новые смеси из помета летучей мыши и крови хорька, весьма способствующие зачатию.
К тому времени Гвидр с Морвенной уже поженились и произвели на свет первенца – это был мальчик, и нарекли его Артуром, а впоследствии звали не иначе как Артур-бах, Артур-малыш. Крестил ребенка епископ Эмрис, и Арганте восприняла обряд как личную обиду. Она знала, что Артур с Гвиневерой христианскую веру особо не жалуют, и, крестив своего внука, они просто-напросто подольщаются к христианам Думнонии, чья поддержка им понадобится, если Гвидру суждено занять трон. Кроме того, само существование Артура-баха стало упреком Мордреду. Король должен быть плодовит, в том его долг – а долга своего Мордред не выполнил. И не важно, что он наплодил ублюдков по всей Думнонии и Арморике, – наследника королеве он не дал, и Арганте нелестно отзывалась о Мордредовой увечной ноге, вспоминала зловещие предвестия при его рождении и уныло поглядывала в сторону Силурии, где ее соперница, моя дочь, оказалась способна нарожать новых принцев. Королева все больше впадала в отчаяние и даже запустила руку в сокровищницу и платила золотом любому мошеннику, обещавшему, что чрево ее наполнится, но все ведуньи Британии так и не помогли ей зачать, и, по слухам, половина копейщиков дворцовой стражи с этой задачей тоже не справились. А Гвидр между тем ждал своего часа в Силурии, и Арганте знала: в случае смерти Мордреда править в Думнонии суждено Гвидру – если только она не произведет на свет наследника.
В эти первые годы Мордредова правления я делал все от меня зависящее, чтобы сохранить в Думнонии мир, и поначалу отсутствие короля играло мне на руку. Я назначал магистратов, дабы Артурово правосудие оставалось в силе. Артур всегда любил справедливые законы, уверяя, что они удерживают страну в целости, подобно тому как кожаное покрытие крепко стягивает ивовые доски щита, – и усердно выискивал магистратов непредвзятых и совестливых. То были по большей части землевладельцы, торговцы и священники, и почти все достаточно богаты, чтобы успешно противиться растлевающему соблазну золота. Если закон можно купить, всегда говорил Артур, тогда закон ничего и не стоит; и Артуровы магистраты славились своей честностью, но очень скоро думнонийцы догадались, что магистратов нетрудно обойти. Заплатив Сэнсаму или Арганте, они могли быть уверены, что Мордред напишет из Арморики и распорядится о пересмотре судебного решения, и так, год за годом, я боролся с нарастающим потоком мелких злоупотреблений. Чем терпеть, что постановления их то и дело отменяются, неподкупные магистраты уходили с поста, а те, кто мог бы вынести свои обиды на суд, предпочитали улаживать распрю с помощью копий. Отмирал закон медленно, но поделать я ничего не мог. Мне полагалось обуздывать вздорное своенравие Мордреда, но Арганте и Сэнсам были что шпоры, а куда уздечке до шпор!
Однако в целом то было счастливое время. Немногим удавалось дожить до сорока лет, а вот нам с Кайнвин удалось, и, благодарение богам, в добром здравии. Брак Морвенны принес нам немало радости, рождение Артура-баха порадовало еще больше, а год спустя наша дочка Серена вышла замуж за Эдерина, элметского эдлинга. То был династический брак, ибо Серена приходилась двоюродной сестрой Пирддилу, королю Повисскому, и речь шла не о любви, но об укреплении союза между Элметом и Повисом. И хотя Кайнвин возражала против этой свадьбы, не видя особой приязни между Сереной и Эдерином, Серена твердо вознамерилась стать королевой, и вышла-таки за своего эдлинга, и уехала от нас далеко прочь. Бедняжка Серена, королевских почестей она так и не обрела: умерла при первых родах, а дитя, девочка, прожила лишь на полдня дольше матери. Так вторая из трех моих дочерей ушла в Иной мир.
Мы оплакали Серену, хотя и не рыдали о ней так горько, как о погибшей Диан, ведь маленькая Диан и пожить-то не успела толком. Но спустя лишь месяц после смерти сестры Морвенна родила второе дитя, на этот раз девочку, и они с Гвидром назвали дочку Сереной, и внуки озаряли наши дни все более ярким светом. В Думнонию малышей не привозили, из опасений перед ревнивой Арганте, но мы с Кайнвин частенько наведывались в Силурию. Собственно, наши визиты сделались столь часты, что Гвиневера отвела нам во дворце отдельные покои, и теперь мы куда больше времени проводили в Иске, нежели в Дун-Карике. В бороде и волосах у меня пробилась седина, и борьбу с Арганте я охотно предоставил на долю Иссы, а сам играл с внуками. А еще я построил для матери дом на силурийском побережье, хотя та совсем обезумела и не понимала, что происходит, и упрямо пыталась вернуться в хижину из плвника на высоком обрывистом берегу. Умерла она зимой от морового поветрия, и, как я и обещал Элле, я похоронил ее по саксонскому обычаю – ногами к северу.
Думнония приходила в упадок, и поделать я ничего не мог, ведь у Мордреда оставалось достаточно власти, чтобы свести на нет все мои усилия. Исса по мере возможности поддерживал порядок и справедливость, а мы с Кайнвин все больше и больше времени проводили в Силурии. Что за отрадные воспоминания остались у меня от Иски: воспоминания о погожих, солнечных днях – Талиесин поет колыбельные, Гвиневера мягко посмеивается над моим счастьем, а я усадил Артура-баха и Серену в перевернутый щит и катаю их по траве. Артур охотно присоединялся к нашим играм: детей он всегда обожал, а порою приходил и Галахад: он тоже перебрался в Силурию и разделил с Артуром и Гвиневерой их необременительную ссылку.
Галахад так и не женился, хотя ребенком обзавелся. То был его племянник, принц Передур, сын Ланселота: его нашли, когда он блуждал, заплаканный, среди мертвецов Минидд-Баддона. Чем старше становился Передур, тем больше он походил на отца: та же смуглая кожа, то же худощавое, красивое лицо, те же черные волосы. Но характером он пошел в Галахада, не в Ланселота. Умный, серьезный и усердный мальчик очень старался быть хорошим христианином. Понятия не имею, много ли он знал об отце, но в присутствии Артура с Гвиневерой Передуру всегда было не по себе, да и они, верно, чувствовали себя неловко. Передура никто не винил; просто лицо его напоминало Артуру с Гвиневерой о том, о чем мы все предпочли забыть, и оба возблагодарили судьбу, когда в возрасте двенадцати лет Передура отослали ко двору Мэурига в Гвент учиться воинскому искусству. Славный он был мальчуган, однако с его отъездом в Иске словно посветлело. Позже, спустя много лет после того, как история Артура завершилась, я узнал Передура ближе – и высоко его оценил.
Возможно, присутствие Передура и омрачало Артурово счастье, но иных огорчений в его жизни почитай что и не было. В нынешние безотрадные дни, когда люди оглядываются назад и вспоминают, сколь много они потеряли с отъездом Артура, говорят обычно о Думнонии, но иные оплакивают и Силурию, ибо в те годы Артур подарил заброшенному королевству мир и справедливость. Нет, недуги и нищета никуда не исчезли, и люди не перестали напиваться допьяна и убивать друг друга только потому, что в Силурии правил Артур, но вдовы знали: Артуров суд возместит им ущерб, а голодные верили: в Артуровых закромах довольно снеди, чтобы продержаться до весны. Ни один враг не дерзнул бы сунуться в границы Силурии, и хотя христианская религия стремительно распространялась по долинам, Артур не позволял священникам осквернять языческие храмы, равно как и язычникам не давал нападать на христианские церкви. В те годы он превратил Силурию в мирную гавань – не об этом ли Артур мечтал для всей Британии? Детей не угоняли в рабство, посевы не гибли в огне, и военные вожди не разоряли усадеб.
Однако за пределами гавани сгущалась тьма. Во-первых, исчез Мерлин. Шел год за годом, но вестей о нем по-прежнему не было, и спустя какое-то время народ решил, что друид наверняка умер, ибо никто, в том числе и Мерлин, столько не проживет. Мэуриг был соседом докучливым и раздражительным и вечно требовал то повысить налоги, то очистить от друидов долины Силурии, хотя Тевдрик, его отец, урезонивал зарвавшегося сына – ежели Тевдрика удавалось пробудить от добровольной аскезы. Повис был ослаблен, Думнония все больше погружалась в хаос беззакония; впрочем, худших проявлений правления Мордреда Думнония не изведала – благодаря его отсутствию. Похоже, счастье царило в одной лишь Силурии, и мы с Кайнвин уже полагали, что остаток дней своих проведем в Иске. У нас было и богатство, и друзья, и семья – чего еще желать?
Читать бесплатно другие книги:
