Углицкое дело Булыга Сергей

22

А дальше было вот что: они подошли к хоромам боярина Михаила Нагого, к тому самому крыльцу, что и раньше, и там стояли, может, даже те же самые мордатые сторожа с серебряными бердышами. Когда Маркел с тем человеком поднимались по крыльцу, сторожа молча расступились. А когда Маркел с тем человеком проходили через нижние сени, сидевший там на лавке сторож молча встал. Дальше они прошли наверх в просторные так называемые белые сени, где опять сидели сторожа, здесь уже на мягких лавках, и один из них сразу сердито спросил:

– Куда прёте?!

Тот человек, который вел Маркела, остановился и сказал:

– Боярин звал же.

– Может, и звал, да не так скоро, – сказал тот сердитый сторож. – Боярин еще не пришел. За дверью ждите! – И показал, за какой дверью, то есть у них за спиной.

И тот человек с Маркелом вышли вон, и дверь за ними закрыли. Теперь они, как холопы, стояли обратно на лестнице. Тот человек, с которым был Маркел, сказал как ни в чем не бывало:

– И правда! Служба же еще не кончилась. – И уже с важностью добавил: – Боярин службы соблюдает.

Маркел молчал, только подумал: опять начинается, прошлый раз полдня прождал, и теперь тоже самое, эх, как не вовремя!

Но что тут можно было поделать? Ничего. И Маркел стоял и ждал. А тот человек, который привел его туда, сперва молча стоял и смотрел в боковое оконце на двор, а после сел на ступеньку и снял шапку, и так и сидел, о чем-то думая и время от времени вздыхая. А Маркел ни о чем не мог думать! Да у него частенько так случалось, думал он, что вот, кажется, стой себе (или когда сиди себе) и ничего не делай, а только думай, а вот не думается же! То есть думается только об одном – что он напрасно тратит время вместо того, чтобы делать дело. Так и сейчас, думал Маркел, боярин стоит службу в Спасе – и пусть себе стоит и дальше, а Маркел мог бы пока что сбегать к красному крыльцу да там похлопотать перед Вылузгиным, а то даже и перед самим боярином Василием (хотя тот и запретил даже близко к нему подходить), чтобы Авласку отпустили из губной избы, ведь Маркел сам его туда отдал, чего там, и Авласку отпустили бы, и они с ним вместе пошли бы к Андрюшке, а там Маркел исхитрился бы…

Но тут, как раз на этом месте, внизу послышался шум, и тот человек сразу вскочил, сказал: идут – и Маркел тоже снял шапку, которую было надел, и они оба отошли к стене и там замерли, как два болвана.

А снизу послышались шаги, а после показались оба, Михаил и Григорий, Нагие, а за ними шла их дворня, Маркел и тот человек им низко поклонились, а после распрямились уже только тогда, когда Михаил с Григорием дошли до них. Михаил Нагой сразу узнал Маркела и сказал:

– А, это ты! Хорошо, что ты здесь. Хочу с тобой поговорить. Так что никуда не уходи, жди здесь. А мы сейчас немного пообедаем, и я тебя позову.

И Михаил и брат его прошли дальше. А после прошла и их дворня, и та дверь в сени за ними закрылась. Опять стало тихо. Эх, только и подумал Маркел, да что тут скажешь! И всего только и сделал, что опять надел шапку. А тот человек, при котором он был, опять сел на ступеньку и еще громко зевнул. А после совсем затих и не шевелился. Может, он и в самом деле заснул, думал Маркел, сердито поглядывая на него сверху вниз, потому что самому ему сон даже на ум не шел. Да и ничего другого тоже не шло, была только одна досада и лезла другая дрянь, а из толковых мыслей подумалась всего только одна – что если Андрюшки тогда в корчме не было, когда Авласка к нему приходил еще во время службы в ту субботу, за час до того, когда царевича зарезали, то Андрюшка вполне мог быть тогда в кремле, а то даже в самих царицыных хоромах, потому что, а что, а нужно было человеку, принес лечебной водицы, царевичу она очень нужна, она ему помогает, сама царица часто говорит позвать Андрюшку: царев дьяк напустил на царевича порчу, а травник Андрюшка ту порчу снимает – прямо как рукой берет и вон ее, – вот как царица, небось, говорила, и вот как тогда думал Маркел, вместо того чтобы, взявши Авласку, идти и искать Андрюшку. Да, а что, без Авласки никак, тут же дальше подумал Маркел, усмехаясь, вчера Тит же говорил, что Авласка знает, где искать Андрюшку, который, как все говорят, пропал неизвестно куда еще в тот день, когда царевича зарезали. Тит, еще раз подумал Маркел, закрыл глаза и представил, какой он из себя. И еще представил (правильнее, вспомнил), как изменился в лице Евлампий, когда Тит назвал себя Титом. И за это Тит его и отравил, тут же само собой подумалось. А что, дальше подумал Маркел, а нечего было рожу кривить, если тебя об этом не просили, да и не отравил бы Тит – так прибил бы Фома, а это чем лучше? Да ничто ничем не лучше, уже в сердцах подумал Маркел, а не водился бы ты, Евлампьюшка, с такими приятелями, так был бы жив. Ну да, подумал Маркел дальше, не водился бы Евлампий с кем попало – то и не был бы кабацким головой! Подумав так, Маркел даже сердито крякнул и даже кулаком махнул. Тот человек от этого аж встрепенулся и поднял на Маркела голову. Но Маркел уже стоял как ни в чем не бывало и молчал.

Так он промолчал еще немного, думая опять о том же самом, а после вдруг раскрылась дверь, из нее вышел сердитый сторож и тоже сердитым голосом сказал:

– Маркел Косой, ты где? Тебя боярин заждался!

И Маркел, быстро сняв шапку, быстро пошел за тем сторожем в дверь. А дальше прошел через те сени, быстро глянул по углам, божницы нигде не увидел и тогда просто в уме трижды истово перекрестился, после чего уже вошел к боярину.

На этот раз боярин был один, то есть только Михаил Нагой, без брата. И одет он был не по-домашнему, а в шубу (летнюю) и при сабле. И не сидел он, а стоял и грозно смотрел на Маркела. Маркел же, как только вошел, сразу же отвесил ему низкий поклон, а после распрямился и посмотрел прямо в глаза, но ничего ни спрашивать, ни просто говорить не стал. Михаил Нагой на это очень недовольно хмыкнул и сказал:

– Дерзкий какой! Ну да и ладно, – сказал он сразу дальше. И велел: – Рассказывай!

– О чем? – спросил Маркел.

– О том, о чем ты за эти дни вызнал, о чем же еще! – сказал Михаил Нагой уже совсем в сердцах. – О другом мне мои люди скажут. Или грамоту пришлют от государя. А ты здесь для чего? И люди говорят, что ты уже узнал чего-то! Вон, Маша мне сегодня говорит, что ты знаешь, что Митю убили, и даже знаешь, кто убил. А мне такого ты не говорил! А ей сказал! Значит, узнал чего-то. Так скажи мне! Зачем от меня скрывать? Ну, говори!

Маркел подумал и сказал:

– Да ничего я не узнал. Откуда я узнал бы? Никто же ничего не говорит.

– Э! – строго сказал боярин и даже пальцем погрозил. – Со мной так не шути. А то я тоже могу пошутить. Знаешь, как с такими шутят?

Маркел кивнул, что знает.

– Вот то-то же! – сказал боярин Михаил Нагой. – А теперь скажи: зачем ты Андрюшку Мочалова ищешь?

– А что? – спросил Маркел. – Его искать нельзя?

– Нельзя, – сказал боярин. И тут же вдруг спросил: – Или тебе это кто-то велел?

– Как кто велел? – спросил Маркел.

– А так! – сказал боярин. – А вот сказали: Маркелка, а ну сбегай и понюхай, нет ли у нас там чего на Мишку. Это значит, на меня. Нет ли, спросили, чего? А ты сказал, что нет. А они сказали: а ты поищи, а ты, Маркелка, постарайся, а мы тебя за это не забудем. – Это он сказал кисельным мягким голосом. И тут же по-волчьи взревел: – Было такое, а?!

Маркел аж отшатнулся и сказал:

– Нет, не было.

– Нет, было! – сказал боярин. – Чую я, что было, было! Это Борис тебя сюда прислал, собака, а не Семен, что мне Семен, а вот Борис – этот моей смерти алчет, я это знаю! А я его алчу, да! И еще посмотрим, кто кого!

Вот что тогда вскричал боярин Михаил Нагой! Но тут же унялся, замолчал, утер лоб, а после даже усмехнулся и сказал:

– Только кому полслова пикни, понял?!

Маркел молча кивнул, что понял. Боярин заложил большие пальцы рук за пояс и на каблуках туда-сюда качнулся, после хмыкнул, развернулся и прошелся по хоромине к окну и от окна обратно, остановился, осмотрел Маркела сверху донизу, после посмотрел в глаза и сказал уже совсем спокойным голосом вот что:

– А, может, ты и вправду такой дурень, кто тебя знает. И ты ищешь Андрюшку, и думаешь, что он Митю убил. Да как он убил бы! Да и никому до этого уже давно нет дела, вот что! Понимаешь ты это или нет?

Маркел молчал. Тогда боярин сказал уже тише:

– Вот дурень! – И мотнул головой, и продолжил уже почти равнодушно: – И я тоже дурень, Маркелка. Я думал, они приедут, будут злодея сыскивать. А им злодей не нужен! Понял? Тут же такая радость: Мишка Нагой народ подбил, народ взбунтовался и убил государева дьяка, убил самосудом, и еще пятнадцать человек, радость-то какая, Господи! Давай Мишку в железа, давай его судить!

Тут боярин замолчал и грозно засверкал глазами. А после еще сердитей и быстрей, и уже подступив к самому Маркелу, продолжал:

– И вдруг ты, дурень, к ним туда же и кричишь: а еще там был колдун Андрюшка, Мишка с ним вместе ворожил, они хотели на государя напустить порчу и извести его, а пока что напустили порчу только на его младшего брата Димитрия и уморили его, хватайте Мишку – и на кол его, на костер! Так или нет, скотина?!

И тут Михаил Нагой уже даже схватил Маркела обеими руками за ворот и начал трясти его.

– Нет! Нет! – громко сказал Маркел. – Не погуби, боярин!

Боярин отпустил его и даже отступил на шаг. А Маркел стал сразу говорить:

– Да что же ты такое говоришь, боярин? Да кто же это скажет на тебя такое, что ты будто бы хотел своего родного племянника извести! Да у кого на это язык повернется?!

– Га! – громко сказал боярин, но уже совсем без зла, а только насмешливо. – Га! – сказал он еще раз. – Да у Борьки повернется, у кого еще! И он так скажет, и никто ему не поперечит. И возьмут меня под белы руки и закуют в железа. И отвезут в Москву, и там сперва помучают, а после еще помучают, а после я, слаб человек, скажу: было такое, было! И тогда меня на кол. Вот так!

И он опять засунул пальцы за пояс и начал ходить взад-вперед. После сел на лавку, вытянул перед собой ноги, начал вертеть ступнями и смотреть, как блестят-сверкают его начищенные сапоги.

А Маркел молчал.

А после боярин вдруг опять посмотрел на Маркела и начал говорить уже негромким голосом и с расстановкой:

– Когда Митю в первый раз скрутило, я у сестрицы был, наверху. А он был во дворе. Снег еще был, зима. И вдруг бегут, кричат: в царевича нечистая вселилась! Сестрица сразу обмерла и глаза закатила. А я побежал на низ. А он там на снегу лежит и бьется. А все стоят вокруг и смотрят. Я к нему кинулся, скрутил его… – И вдруг спросил: – Ты думаешь, что мне нестрашно тогда было, а?!

Маркел молчал. Боярин тоже помолчал, после опять заговорил:

– Отвели его к отцу Степану, отец Степан дал ему святой водицы, он выпил, сразу зарумянился… А! – сказал боярин Михаил Нагой в сердцах. – Чего теперь это вспоминать. И чего только мы тогда не перепробовали! А ничего не помогало. И вдруг Василиса говорит: а вот на посаде есть Андрюшка-травник, ой какой силы человек, любую хворь прогонит!

Сказав это, боярин перевел дыхание. А Маркел спросил:

– Какая Василиса?

– А… – сказал было боярин…

И замолчал, нахмурился, а после медленно сказал:

– Ты меня не лови, я не рыба. И я Мите добра желал. И я, – сказал он уже громче, – за Митю жизнь бы положил! И, может, еще положу, с Борисом это запросто. Но Андрюшку ты сюда не впутывай. Да и кому это теперь уже нужно?! – продолжал он уже со всем жаром. – Мне, что ли? Нет. И Марье тоже нет. Чего ей теперь?! Ей теперь одна дорога – в монастырь. А им, еще раз говорю, злодей не нужен. Да и дело уже сделано, Маркелка! Столы от красного крыльца уже убрали, расспросов уже не ведут, говорят, уже и так всё ясно, царевич сам зарезался, а ты, Мишка (это я) подбил народ на бунт и теперь за это ответишь. Ну, и буду отвечать. А ты, Маркелка, хочешь, чтобы я еще и за Андрюшку отвечал, за колдовство его. Чтобы мне еще и колдовство вчинили, так? Ты этого, Маркелка, хочешь?!

– Нет, – сказал Маркел, – упаси Бог, боярин, чтобы я этого хотел. – После подумал и сказал: – Я, боярин, ничего им про Андрюшку сказывать не буду. Так это же я! А вот другие… мало ли.

– А кто это другие? – настороженно спросил боярин.

– А вот хотя бы Влас Фатеев, ваш здешний губной дьячок, – сказал Маркел. – Он сейчас в губной же избе сидит под запором. По моему слову, я велел.

– Зачем? – спросил боярин.

– А этот Андрюшка, – медленно сказал Маркел, – он еще держал тайную корчму у себя на подворье. А этот Влас Фатеев к нему хаживал, и я через эту корчму его и взял. Взял для себя! А он теперь у них сидит. И если они начнут его спрашивать, то он может со страху про Андрюшку брякнуть. И начнет дело крутиться, начнут Андрюшку искать… Ну и мало ли чего!

– Ну! – сказал боярин. – А дальше? Зачем ты мне это рассказываешь?

– А затем, – сказал Маркел, – что, может, ты, боярин, скажешь кому надо, чтобы этого Власа оттуда выпустили, пока он чего лишнего не брякнул.

– Га, я скажу! – в сердцах сказал боярин. – И кто меня послушает?

– А кто меня? – сказал Маркел. И дальше сказал же: – А мне он ох как нужен! Я без него никак! А с ним я сразу запросто найду!

– Кого найдешь? – спросил боярин настороженно.

– Ну как кого! – уже в сердцах сказал Маркел. После немного помолчал, после спросил: – Или пусть злодей на воле ходит?

Боярин Михаил Нагой нахмурился, долго молчал, после сказал сердито:

– Ладно. Иди! Там видно будет. Иди! – сказал он еще раз и даже махнул рукой.

Маркел поклонился, развернулся и ушел – и всё это быстро, как мог.

23

А когда он вышел из хором и уже даже сошел с крыльца мимо тех щекастых сторожей и прошел еще шагов с десяток, то остановился и поправил шапку (которую надел еще в сенях) и подумал, что неужели, как Нагой сказал, дело уже и вправду кончено? И повернулся в сторону красного крыльца, и увидел, что там и в самом деле нет никого и даже не видно расспросных столов. А ведь раньше, подумал Маркел, даже когда расспрашивать заканчивали, никто столы на ночь не убирал, а они так и стояли до следующего дня. А тут столов вдруг не стало! Вот те на, подумал Маркел дальше, подходя к красному крыльцу и останавливаясь ровно на том месте, где раньше стояли столы. Там уже даже стало видно место, где обычно стояла толпа (там теперь трава была сильно затоптана) и куда подводили к кресту, где уже тоже протопталась маленькая лысинка. А теперь там никого уже не было и только рядом, на красном крыльце, стояли стрельцы и с интересом смотрели на Маркела.

Но Маркел ничего не стал у них спрашивать, потому что и так всё было понятно, и так же было понятно, куда кто отсюда ушел, потому что, подумал Маркел, время еще не слишком позднее, и повернулся и пошел к дьячей избе.

И так оно и оказалось! Нет, даже еще быстрей, потому что не успел Маркел еще даже близко подойти к сказанной дьячей избе, как там на крыльцо вышел Яков, увидел Маркела и радостно воскликнул:

– О! А вот и ты! А мы тебя ищем!

– Зачем это я вам вдруг понадобился?! – так же весело спросил Маркел, продолжая подходить к избе. – Допить без меня не можете? Или закуска пропадает?!

– Э, куда сразу хватил! – сказал Яков. – Это еще надо заслужить! А службы полный воз! А сроку до утра! Давай, скорей! – и даже рукой загреб, так он тогда спешил.

Маркел поднялся на крыльцо и первым делом, мимо Якова, скорым глазом глянул в избу – и увидел Шуйского, стоявшего к нему спиной. Шуйский был в собольей шапке и собольей шубе и руки держал за спиной, что означало, что он сильно гневен. Маркел остановился и остолбенел и уже в таком виде увидел Овсея и Илью, они сидели за первым столом и писали. А дальше сидел Парамон, дальше Иван, Варлам, и они все тоже были с перьями и все писали. И перед каждым были свитки, и чистые листы бумаги, запас перьев, плошка с чернилами, плошка с песком. А дальше, в углу, стоял Вылузгин и смотрел прямо на Маркела. Маркел молча снял шапку. И тут Шуйский обернулся на Маркела и совсем не удивился и не обрадовался, а будто увидел в первый раз – и только поднял брови. Тогда Вылузгин сказал:

– А это Маркел Косой, князя Семена человек. – После со значением сказал: – Проверенный!

– А! – сказал Шуйский. – Тогда хорошо. – И уже у Маркела спросил: – Расспросы выправлять умеешь?

– Как велишь, – сказал Маркел.

– Садись! – велел Шуйский и указал на место рядом с Парамоном.

Маркел прошел туда и сел. Парамон отжалел ему одно перо, после подвинул чернильницу, а Вылузгин тем временем сперва дал Маркелу две полудести чистой бумаги, а после сунул сверху еще полудесть исписанной и про нее сказал:

– Это посошные. Перебелить. Понятно?

Маркел кивнул, что да.

– Тогда давай, не спи, – сказал Вылузгин. А после, уже обращаясь ко всем, строгим голосом прибавил: – Пока не кончим, отсюда не выйдем. Вот так!

Никто, конечно, ничего на это не ответил. Все были заняты делом. Маркел тоже взял перо, зачистил ему носик ногтем, после взял исписанную полудесть и начал ее читать. Там кривым скорым почерком запись начиналась так: «Посошный человек Гриша Толстой Максимов в расспросе сказал: деялось это в субботу мая в пятнадцатый день, были они за городом с телегами, собирались уже отъезжать, как почали в городе звонить у Спаса, и они побежали в город через Никольские ворота, а там дальше сказали им многие люди, что царевич ходил на дворе и тешился с жильцами в тычку ножом, как вдруг пришла на него немочь падучая и он накололся, но сам Гриша того не видел, потому что был за городом». Маркел перевернул лист и на той стороне напротив того места увидел маленькую косенькую запись: «Гриша Максимов руку приложил». Маркел перевернул лист обратно и начал читать дальше. Там было уже так: «Посошный человек Конон Черныш в расспросе сказал: были они тогда все за городом рядом со двором Васьки Васильева, где кузница, когда в городе стали звонить, они побежали в город, и им там сказали, что это государь царевич тешился с жильцами в ножик в тычку, а тут его вдруг скрутило немочью и он упал и на ноже зарезался, а где он зарезался и как, того Конон не видывал, потому что он там не был». На оборотной стороне была Кононова подпись, тоже наискось. Маркел нахмурил брови и подумал, что кому всё это надо, такие расспросы! Но не успел он такое додумать, как Вылузгин подбросил ему на его угол стола еще одну исписанную полудесть и при этом сердито сказал:

– Не читай! Не читай! И без тебя найдется, кому почитать! Ты знай пиши!

Маркел вздохнул и положил чистый лист поудобнее, сверху сбоку приладил исписанный, обмакнул перо в чернильницу и начал переписывать. И при этом думать, что какая это служба гадкая – чужую дурь перебеливать, да только никуда не денешься, покуда здесь боярин.

А боярин, сказанный Василий Шуйский, никуда пока что уходить не собирался, а сел сбоку на лавку, распахнул шубу и, глядя прямо перед собой, о чем-то своем задумался. А Вылузгин ходил между столами, заглядывая всем через плечо да и еще то и дело приговаривая примерно такие слова:

– Не спите, голуби, не спите! Сделаете дело – после выспитесь. И от меня еще будет ведро, чтобы вам крепче спалось. А нет, так будет вам Ефрем! Государь боярин не велит, а я велю!

А Шуйский на это молчал, даже как будто не слышал. А Вылузгин опять ходил туда-сюда и опять всех подгонял, а то еще и ругал, что, мол, написано где косо, а где густо, а где намарано, а как после царю читать, ну и так далее. Маркел тем временем перебелил расспрос Гриши Максимова, а за ним, и это уже быстрее, потому что приспособился, – Конона Черныша и начал Анкудина Рылова, который говорил почти что то же самое, что Гриша и Конон, и дело пошло еще быстрее. Да только, эх, думал Маркел, как ни спеши, а все равно будешь сидеть здесь до темного, потому что вон еще сколько письма, у Вылузгина стол просто завален весь, тут и до утра не справишься, так что если даже боярин Михаил Нагой и вызволит Авласку из губной избы, так боярин Василий Шуйский Маркела из дьячей не выпустит!

И только Маркел так подумал, как Вылузгин остановился посреди хоромины и сказал им всем сразу:

– Давайте, давайте! Скорее! Это только говорили, что гонец утром приедет, а он может и ночью нагрянуть! Ведь же может такое, боярин?

И тут он поворотился к Шуйскому. И Маркел, и все остальные с ним вместе поворотились туда же. А Шуйский только головой кивнул, что может. Ага, вот оно что, подумал Маркел, опять принимаясь за письмо, они ждут гонца из Москвы, вот отчего такая спешка – Борис с них завтра будет спрашивать! Вот отчего Шуйский такой кислый: не хочется ему служить Борису, а приходится.

Ну да это дело Шуйского, подумал дальше Маркел, заканчивая перебеливать расспрос Анкудина Рылова и принимаясь за Юшку Сопатого, а его, Маркела, дело, подумал дальше Маркел, – это дождаться Авласку и велеть, чтобы он вывел его на Андрюшку, показал, где тот скрывается, и пойти туда и взять Андрюшку! Да только как отсюда выйдешь, если они завтра ждут гонца! Подумав так, Маркел тяжко вздохнул и посмотрел сперва в окно, а после даже в раскрытую дверь, но нигде Авласки не увидел.

Зато после почти что сразу к ним пришел так называемый дядя Игнат, любимейший и довереннейший слуга Шуйского, Шуйский, как только его завидел, сразу встрепенулся, но вставать не стал, дядя Игнат вошел в избу, подошел к самому Шуйскому, наклонился над ним и что-то жарко прошептал ему в самое ухо.

– Иди ты! – громко сказал Шуйский.

– Вот как Бог свят! – сказал дядя Игнат и перекрестился при этом.

Шуйский встал и вышел за ним следом. Все сразу отложили перья и начали между собой молча переглядываться. Когда же Шуйский и Игнат совсем ушли, Яков негромко сказал:

– Так, может, это не гонец, а сам Борис завтра сюда нагрянет?

– Типун тебе на язык! – сердито сказал Вылузгин. После так же сердито сказал: – Давайте! Давайте! А то завтра из самих перьев наделают!

Все опять взялись за дело. Маркел придавил пальцем то место, до которого он перебелил, а сам стал смотреть дальше. Дальше был расспрос Валерки Мальца, после – Нечая Баранчика, а после – Чудина Голована. А дальше была уже другая рулька, или, по-правильному, полудесть, Маркел взял ее и развернул и только начал было читать…

Как Вылузгин громко и очень сердито сказал:

– А ты сколько еще будешь возиться? – и подступил к нему.

– Так как тут быстро справишься! – сказал Маркел. – Их вон сколько!

– Знаю! – сказал Вылузгин. – Не хуже твоего! Сорок их человек было, вот сколько. И ты нам теперь, что ли, всех сорок будешь переписывать?!

– А как еще! – сказал Маркел.

– О! – сказал Вылузгин, обращаясь ко всем остальным. – Вы только гляньте на него! – И, опять обращаясь к Маркелу, теперь уже сказал ему как малому: – Нам они сорок не надобны. Что, государь про их всех сорок будет слушать? Да они одно и то же все нам говорили! Вот дай сюда!

Маркел дал ему написанное. Вылузгин быстро мотнул по рульке взглядом сверху вниз, после также быстро снизу вверх, сердито усмехнулся и сказал:

– Вот, я же говорил! Ну ладно. Некогда тебя сейчас учить. А сделай вот как. Сверху начни вот так: «Посошный человек Гриша Толстой Максимов, и с ним все другие посошные люди, сорок человек, в расспросе сказали…». Ну и так дальше. Понятно?

Маркел молчал. Тогда Вылузгин сказал еще такое:

– Ты из себя умника не строй! Тут люди дело делают. И ты его тоже делать будешь. Покуда я жив! И вот что еще. Ты чего так буковки выводишь? Тебя кто об этом просил? Ты же черновик выбеливаешь, а не беловик, понятно? Черновик от тебя нужен, вот что. Всё сначала переписывай! И чтобы рука легкость имела, легкость, чтоб плясала, вот тогда и будет черновик. Давай!

Маркел вздохнул, взял другой, чистый полулист, подумал, посмотрел на старое и начал: «А городчане посошные люди Гриша Толстой Максимов и все посошные люди сорок человек сказали в расспросе…». Ну, и так дальше и дальше. Теперь рука так и летала, буквы скакали то густо, то пусто, Вылузгин, проходя мимо, с одобрением сказал, что славно получается. Тогда Маркел еще прибавил и всё поглядывал то в дверь то в окно, поглядывал…

А у других то одно, то другое не ладилось, и тогда Вылузгин им то одному, то другому, то еще кому выговаривал примерно такими словами:

– Что ты тут написал? Убери это немедленно! Гадость какая, и царю это читать?! Вымарывай, кому сказал! А здесь кратенько надо. И мяконько. Перепиши.

Ну и так дальше. И вымарывали, и исправляли, и переписывали, потому что – а куда ты денешься. И дело мало-помалу шло вперед, Вылузгин брал подаваемые ему густо исписанные рульки, еще раз их прочитывал и передавал Илье, Илья их складывал одну к другой и некоторые даже уже склеивал между собой, а Вылузгин поглядывал на пустеющий короб с чистой бумагой и, с трудом скрывая радость, приговаривал:

– Разорите вы меня! Все запасы скоро перепачкаете! Ох, завтра гонцу пожалуюсь! – И, потирая руки, усмехался.

А за дверью, во дворе, уже понемногу начало смеркаться. А Авласки не было и не было. И вдруг…

Маркел увидел через дверь Авласку. Авласка стоял во дворе и тоже поглядывал в дверь, но с другой стороны. Вид у Авласки был довольный. Ну еще бы, подумал Маркел, из тюрьмы человек вырвался! И отложил перо и встал из-за стола. Вылузгин удивленно посмотрел на него. Маркел сказал:

– Пришли за мной. Я скоро. – И пошел к двери.

– Эй, ты чего это! – сердито сказал Вылузгин. – Кто позволил?! А ну сядь!

– Нет, не могу, – сказал Маркел, дойдя уже до двери и там обернувшись на Вылузгина. – Служба у меня такая, надо человека расспросить.

– Какой человек! И какие расспросы! – уже просто гневно вскричал Вылузгин. – Всех, кого надо, уже расспросили. Да и кого зачем было расспрашивать? Царевич по небрежности зарезался, а эти рады бунтовать! И теперь они все тут! – И он хлопнул ладонью по стопке выправленных рулек и грозно осмотрел подьячих. Те все преданно молчали.

А Маркел надел шапку и, даже не перекрестившись, вышел – вот как он тогда спешил! Но Вылузгин этого так не оставил – он тоже, и почти бегом, вышел следом за ним на крыльцо, увидел во дворе Авласку, и понял в чем дело, и грозно продолжил:

– А, вот оно что! Ладно, ладно! Обоим виска будет! И вырвут вам ноздри, собаки! Уж я похлопочу, похлопочу! Завтра гонец, а им гули! Погуляете вы после мне, ох погуляете! Ремней из вас нарежут, сволочи!

И он еще что-то грозил, а может, и увещевал уже, но Маркел его больше не слышал, а крепко схватил Авласку под руку и повел (почти что поволок) его прямо мимо колокольни к Никольским воротам, а там – через них, через мост…

24

И остановился уже только на площади перед торгом, и то только для того, чтобы поклониться Николе Подстенному, после чего опять повернулся к Авласке и скорым голосом сказал:

– Переговорить мне с тобой надо очень спешно! И чтобы никто не мешал! – А перевел дух и добавил: – И еще перекусить чего-нибудь. А то с самого утра хоть бы какую муху съел бы!

– А, – сказал Авласка, осмотрелся, сказал еще раз: – А! – И только после этого, сообразив, чего Маркелу надо, ответил: – Тогда нам сюда, на торг.

– Так торг давно уже закрыт! – сказал Маркел.

– Для кого как! – сказал Авласка. – Ну!

И они пошли к торгу. Торг, конечно, был уже закрыт по случаю позднего времени, в проходах между крайними лавками стояли рогатки. Правей, сказал Авласка и так и взял правей, а за ним так взял и Маркел. Так они дошли, и это лавок через пять, до следующей рогатки, где уже стояли сторожа, их было двое. Сторожа сразу узнали Авласку и дружески поприветствовали его, а он так же приветствовал их, после чего сказал, что он к Костырихе и этот человек с ним тоже, – и указал на Маркела. Сторожа посторонились, Авласка и Маркел легко перелезли через рогатку и пошли по пустому проходу. Ряд был, судя по запаху, какой-то из съестных, но везде всё было закрыто и никого, даже собак, там не было. Дойдя до поворота, они повернули, после еще два раза поворачивали и зашли в какие-то дальние, тесные места, но там тоже пахло снедью, Авласка подошел к одной двери (закрытой снаружи на заклад) и постучал в нее условным стуком. Там долго никто не откликался, а после бабий голос спросил, кто там.

– Свои! Или не видишь разве?! – строго ответил Авласка.

Бабий голос сказал «откидать».

Авласка откинул заклад, тогда дверь с той (внутренней) стороны потянули на себя, она открылась и Маркел увидел очень старую старуху, одетую в такие же очень старые отрепья.

– Жениха к тебе привел, – сказал Авласка. – Прими, обогрей.

Старуха (правильней, Костыриха, ее так звали) отступила внутрь и махнула рукой проходить. Авласка и Маркел вошли.

Теснота там была страшная! И темнота! И духота. Но, правда, дух был съедобный, лавка же, как после оказалось, была блинная, и поэтому там пахло квашней, сырым тестом, горелым маслом и просто блинами.

– Огня дай хоть какого, мы же не кроты! – строго сказал Авласка.

Старуха раздула огонь, стало кое-чего видно, Маркел с Авлаской протиснулись между мешками (а их было навалено под потолок) и сели к столу, в дальний угол, чтобы сидеть лицом к двери. Авласка, садясь, опять строго сказал:

– А обогреться?

Старуха (а она оказалась не по годам проворная) пошарила в углу и выставила на стол кувшин, сказав в при этом:

– Не знаю, откуда взялся.

– А! – радостно сказал Авласка. – Сейчас не узнаешь, куда он пропал. Дай шкаликов! И дай заедки!

Старуха, ворча, выставила шкалики, а после в миске два окрайка хлеба, несколько головок луку, сушеную рыбу и еще полрыбы.

– У нас всё есть! – сказал Авласка, наливая в шкалики. После строго глянул на старуху и сказал: – А теперь иди гуляй, красавица. Я после стукну, когда будет надо.

Старуха (правильней, Костыриха) ушла на другую половину и плотно закрыла за собой дверь. Маркел и Авласка посмотрели один на другого, после один другому кивнули и выпили. После так же молча закусили. А там выпили и закусили еще раз, и это уже не так быстро. Дальше Маркел сказал:

– А теперь пора за дело. Как тебя из тюрьмы вызволяли?

– Просто, – сказал Авласка. – Пришел тот мордатый, сказал выходить, и я вышел. Он мне на крыльце еще сказал, что ты меня ищешь, и срочно, и это всё. И я пошел тебя искать.

– Мордатый – это кто? – спросил Маркел.

– Ваш стрелец, – сказал Авласка. – Теперь здесь везде их власть.

– Ладно, – сказал Маркел. После сказал: – Это тебя боярин Михаил Нагой на волю выпустил. Помни об этом!

Авласка хмыкнул.

– И не хмыкай тут! – сказал Маркел. – Евлампий хмыкал и отхмыкался! А до него Давыдка Жареный. Про Давыдку знаешь?

– Что знаю? – настороженно спросил Авласка.

– То, что его тем же ножом зарезали, которым до того зарезали царевича, вот что! – сказал Маркел с жаром, но тихо. Авласка отшатнулся, а Маркел еще сказал: – И это не Фома убил, а Тит!

Авласка, выпучив глаза, молчал. Отстраняться ему уже было некуда. А Маркел сказал всё так же тихо:

– Он бы и меня убил тогда, да только того ножа с ним не было.

– Того – это какого? – так же тихо спросил Авласка.

– Красивый нож! – сказал Маркел. – И дорогущий! Черен весь в жемчугах, в самоцветах, а жало огнем горит. И кого надо сам режет!

– Как это сам? – спросил Авласка.