Углицкое дело Булыга Сергей

26

А дальше было так: Фома тоже замолчал, наверное прислушался, а после тихо, ласково сказал:

– Открой, Маркелушка. Поделим поровну. Вот крест!

Но и тогда Маркел не отозвался, а мягко, крадучись, вернулся через сени в горницу и уже оттуда услышал, как Фома начал опять рвать дверь – но теперь уже с опаской, чтобы не было лишнего шума, чтобы соседи не услышали. Вот и славно, подумал Маркел и обошел вокруг стола, снял лучину и посветил на Андрюшку. Андрюшка лежал мертвый, весь в крови. Маркел перекрестился и подумал, что желал он того или нет, а Андрюшка теперь неживой, получается, что он его зарезал. И еще раз перекрестился, и еще.

А на крыльце, было слышно, Фома сказал Григорию, чтобы тот сбегал вниз и поискал там топор. А Авласке приказал стоять и никуда не отходить, не то убьет. Слава тебе, Господи, Авласка еще жив, а то был бы на нем еще и Авласка, радостно подумал Маркел. А после посмотрел на нож, и наклонился к нему, и осветил его лучше. Нож очень красиво сверкал. Колдовской нож, подумал Маркел, он даже вроде шевелится, надо отнести его боярину и показать, а там будет видно. Подумав так, Маркел воткнул лучину обратно, осмотрелся, взял с сундука рушник, после опять наклонился и уже только рушником взялся за нож, за черен, и увернул его в рушник (а на крыльце уже шумели) и, перекрестясь левой рукой, правой сунул нож за пазуху, даже еще прижал его там для верности, после опять взял лучину (левой, а какой еще, рукой) и быстро пошел из горницы. При всём этом думалось ему только одно: что Костыриха сказала, что здесь при прежних хозяевах был еще один ход из избы, его нужно искать в старой клети, вот только где здесь старая, где новая? И он шел, стараясь не шуметь, по каким-то закоулкам, открывал дверь за дверью, переступал через мешки, корзины, сундуки, ведра, туеса, опять мешки, открывал дверь, проходил, и тыкался в закрытую, и возвращался…

А после вдруг открыл одну – и аж отшатнулся! Перед ним был двор, там было еще совсем темно, и небо было черное, но звездное. И еще дух во дворе был вольный! Маркел переступил через порог, шагнул во двор, остановился и прислушался. Шум был уже не во дворе, а в избе. Значит, уже открыли дверь, подумал Маркел радостно, значит, никто за ним сейчас не смотрит! И он смело выступил вперед и осмотрелся. Видно было очень мало, но Маркелу все же показалось, что прямо – это будет к соседу, и направо – тоже, но к другому, а вот зато налево – это как раз куда ему и надо, то есть к ручью и дальше к Фроловским воротам. И Маркел, повернувшись туда, быстро крадучись дошел до тына, как мог высоко подскочил, и чуть зацепился за верх, и стал карабкаться выше и выше… как сзади закричали:

– Стой, убью!

После они еще орали и грозили еще что-то, но Маркел этого уже не слышал – он перевалился через тын, упал, вскочил, проверил нож за пазухой – и кинулся бежать, пригнувшись, но не к ручью и мосту к Фроловским воротам, а вдоль тына (и вдоль ручья) к Волге.

Добежав до края слободы, Маркел остановился, оглянулся и никого не увидел. Но возвращаться все равно не стал, он об этом даже не подумал, а поправил шапку и опять проверил нож, после нашел тропку и пошел по ней вниз, к воде. Воду было видно хорошо, а берега были оба совсем черные. Маркел, придерживая нож за пазухой, спускался медленно, с опаской, потому что ему все время казалось, что нож шевелится как уж и как будто так и норовит вылезти из рушника на волю. Бабьи это сказки, тьфу, думал Маркел, усмехаясь, а самого била дрожь. А он про нее думал так: это ему из-за Андрюшки, не мог Андрюшка так просто зарезаться, а это его нож зарезал, вот из-за этого теперь и робость нападает. Чтобы она его оставила, Маркел то и дело крестился, но это ему не помогало. Так он дошел до воды, остановился, осмотрелся и прислушался, опять никого не увидел и не услышал, после чего сел на землю и подумал, что сейчас ему лучше никуда не соваться, а тихонько просидеть здесь до света, а после, приедет гонец или нет, вернуться в кремль и там при всех пасть перед боярином в ноги, и ударить челом на имя государево, и еще нож приложить. Вот как ему тогда подумалось! И он от этой мысли успокоился и принялся ждать.

Но прождал он совсем немного, когда вдруг почуял, что его в бок кольнуло! Нет, шалишь, подумал он сердито, он этот чертов нож брать в руку не будет! Он же уже знает, что бывает с теми, кто его берет – тот зарезается! И Маркел только прижал нож сверху, через однорядку.

А нож тогда еще сильнее дернулся! А Маркел его еще сильней прижал! А нож еще! А Маркел еще крепче! А нож резанул его тогда! Тогда Маркел его наружу выхватил, рушник размотал, взял за черен!..

И тут у него свело руку! Окаменела рука у него! Ахти, Господи, подумал он испуганно, да куда тут малому царевичу, когда ему самому ничего не поделать! А руку начало крутить и выворачивать! И придвигать всё ближе, ближе к горлу! Маркел набычился, тряхнул рукой – а нож не стряхнулся! А нож еще сильней приблизился! Да как же это так, гневно подумал Маркел, его здесь как свинью зарежут, что ли? Кричать, что ли, звать Фому с Авлаской?! И тогда Маркел быстро склонился, прижал руку с ножом к земле и наступил ногой на нож! И стал рвать руку! Рвал-рвал, рвал-рвал – и вырвал! И тогда, не поднимая сапога, схватил рушник и обмотал им жало, весь порезался, но все равно схватил как мог, изо всех сил, размахнулся и швырнул как можно дальше! Нож тихо чмякнул в воду и затих. И ничего там не стало видно. Маркел посмотрел на руки. Они были все в порезах. Маркел заулыбался и перекрестился. Было тихо-тихо. Скоро начнет светать, подумал Маркел, чего ему теперь здесь сидеть, надо идти обратно.

Но как только он встал, то сразу увидел, что выше его по тропке, шагах в десяти, не больше, стоят Фома, Григорий и Авласка. В руке у Фомы был нож, но он им не угрожал, а просто, наверное, забыл его убрать. Он всё видел, подумал Маркел, вот почему он такой. И только Маркел так подумал, как Фома спросил:

– Утопил?

Маркел кивнул.

– Может, оно и правильно, – сказал Фома. – Хотя дорогая была вещь. – И помолчав, спросил, и уже строго: – Что у вас там между вами в избе было?

– Да ничего и не было, – сказал Маркел. – Он стал мне его совать, на, сказал, глянь. И руку мне вот так! – и показал.

– А ты? – спросил Фома.

– А его руку вот так! – сказал уже в сердцах Маркел и опять показал. – А он рваться! А я отпустил! А он на себя и по горлу!

Фома подумал и сказал:

– Бывает! Но это по совести. – И убрал свой нож. И еще прибавил: – Не умеешь – не колдуй. А ты горазд, горазд!

А Григорий и Авласка ничего не говорили, а только смотрели и слушали. Маркел, тоже ничего не говоря, стал подниматься по тропке. Фома, а за ним Григорий и Авласка соступили в сторону, и Фома еще спросил:

– А теперь ты что?

– Ну, что еще! – сказал Маркел и даже остановился рядом с ними. И продолжал: – Устал я как собака. Пойду лягу. А завтра будет видно.

– Ага, ага, – сказал Фома.

Маркел прошел мимо него и стал подниматься выше. Фома и Григорий с Авлаской за ним не пошли. Маркел взошел на самый верх. Уже светало. Маркел пошел к мосту через ручей. На мосту стоял стрелец. И дальше, увидел Маркел, стояли еще двое, это уже возле самой проездной Фроловской башни. Там их по ночам обычно не было, а тут вдруг на тебе, стоят, с удивлением подумал Маркел, подходя к мосту через ручей.

А после, перейдя через ручей, Маркел еще больше удивился, когда увидел, что сторожка при воротах стоит открытая, а в ней стоит стрелецкий голова Иван Засецкий. Увидев Маркела, стрелецкий голова еще сильней нахмурился (а он и до этого был хмур) и строгим голосом сказал:

– Живей давай! Таскался невесть где! – Но при этом отступил на шаг, освобождая дорогу.

Маркел прошел мимо него в ворота. А там через внутренний двор – и завернул к себе, на их крыльцо, а дальше через сени – и в их бывшую холопскую. Там было темно как в погребе, но он легко прошел, уже привык же, к своей лавке и там сел, снял шапку и уже начал подправлять тюфяк…

Как Яков из угла тихо спросил:

– Маркел, это ты? – А так как Маркел промолчал, он добавил: – А мы тут тебя заждались. И еще громче окликнул: – Гаврила!

При столе кто-то заворочался, поднялся с лавки и сразу спросил:

– Пришел?

– Пришел, – сказал Яков. – Вот он.

Маркел сказал:

– Здесь я. Что надо?

– К боярину тебя, – сказал Гаврила. – Срочно!

– В такую ночь? – удивился Маркел.

– Значит, в такую, если велено! – строго сказал Гаврила, выходя из-за стола. Теперь Маркел его немного рассмотрел, это был тот самый человек, который уже однажды водил его к Шуйскому. Он и теперь опять сказал: – Чего расселся? Ты кого ждать заставляешь, а?!

Маркел вздохнул, надел шапку и встал. И за Гаврилой пошел из холопской.

После они опять, как в прошлый раз, долго плутали, а после все-таки пришли. Гаврила постучался в дверь, ему дозволили, и он ее открыл, Маркел снял шапку и вошел.

Это была та же самая просторная хоромина, и там на той же самой мягкой лавке сидел Шуйский в том же легком татарском халате, но уже без шапочки, простоволосый и со сна растрепанный. И очень злой – это Маркел увидел сразу. И поклонился, и не сразу распрямился. Шуйский молчал, позевывал в кулак. После медленно убрал кулак и так же медленно спросил:

– Ну, что? Где был?

– На посаде, – ответил Маркел. – В Конюшенной слободе, на подворье Андрюшки Мочалова. – И замолчал.

– Какого это еще Мочалова? – сердито спросил Шуйский.

– Да того самого, – сказал Маркел, – который царевича зарезал.

– Что?! – громко спросил Шуйский и весь аж подался вперед. – Как ты сказал?!

– Сказал, что у Мочалова, – повторил, как ни в чем не бывало, Маркел. – Того Мочалова, который травник, которого известно кто прислал и он на царевича навел падучую, а после дал заговоренный нож и царевич от того ножа зарезался.

Шуйский помолчал, потом сказал:

– Тьфу на тебя! Что мелешь!

– Истинный крест! – сказал Маркел и перекрестился.

Шуйский еще помолчал и сказал:

– Повтори еще раз. С толком!

Маркел еще раз, не спеша, сказал. Шуйский молчал. Тогда Маркел стал говорить уже подробнее – вроде того, что сказанный Андрюшка Мочалов приехал в Углич совсем недавно, еще только в этот Великий пост, и назвался знатным травником, и тут почти что сразу государя царевича начала одолевать падучая и злые люди надоумили царицу призвать к себе сказанного Андрюшку, сказанный Андрюшка стал ходить к царевичу и давать ему заговоренной водицы, от которой царевичу становилось ни лучше ни хуже, а время шло, и тогда сказанный Андрюшка, через своего приятеля Оську Волохова, подсунул царевичу заговоренный поганый нож, царевич поскользнулся и упал на этот нож, жилец Петруша Колобов, сын Марьи Колобовой, кинулся царевича спасать, а сказанный Андрюшка, а он стоял сзади, схватил Петрушу за горло и не пустил его к царевичу, и царевич зарезался насмерть. Вот как было это дело, сказал после всего этого Маркел. А Шуйский почти сразу же спросил:

– Кто тебе это сказал?

– Сам Андрюшка, – ответил Маркел.

– Где он сейчас?

– Зарезался.

– Где нож?

– Я его в Волгу бросил.

– Как в Волгу?

– Так, – сказал Маркел и даже показал, как он это сделал.

– Э! – сказал Шуйский очень гневно. – Да ты меня этим убил, собака!

– А как мне было не убить! Э! Государь боярин! – тоже почти что закричал Маркел. – А что мне было делать? Этот нож, он был как змея верткий! Он мне все руки и весь бок изрезал! Он же живой был, этот нож!

– Как живой?! Что ты мелешь, скотина! – грозно воскликнул Шуйский.

– Я не мелю, – сказал Маркел уже спокойным голосом. – И я тоже сперва думал, что другие мелют, когда я их слушал. А после, когда посмотрел… – И замолчал, не зная, с чего лучше начинать.

Шуйский это понял и сказал:

– Давай с самого начала. Время у нас еще есть.

И Маркел начал рассказывать. Но не обо всем, конечно, потому что, он подумал, он же обещал Самойле Колобову ничего лишнего о Петруше не рассказывать. И также о царице, когда дошла до нее речь, Маркел больше помалкивал. И о ее братьях тоже. И так же здесь не место, он подумал, поминать Костыриху. А об остальном он много говорил! И без утайки. А начал он с того, что сказал, что он сразу почуял неладное, когда увидел, что нигде нет того ножа, которым царевича зарезали. Или, как другие говорят, которым он сам зарезался, но ведь же нет его! И, продолжал Маркел, как он после ни бился и как ни исхитрялся, а ножа нигде не было и даже не было его следов. А если так, то это неспроста, продолжал уже с жаром Маркел, и так же с жаром стал рассказывать (а о чем не нужно, пропускать), как он сперва узнал, как этот нож называется, после – какой он из себя, после – что он лежал в траве возле убитого царевича, после его украл Давыдка, после – что Давыдку после нашли мертвым, после…

А после сказал в сердцах (чтобы не говорить об уродке), что время шло, розыск заканчивался, а никто прямо ни на кого не показывал, а только у него, у Маркела, было такое чутье, что он знает, чьих рук это дело.

– И что? – спросил Шуйский.

– А то, государь боярин, – ответил Маркел, – что дал бы мне Бог еще день-два – и я бы нашел того, кто мне прямо показал бы на того, на кого надо. А тут вдруг этот гонец! Надо было поспешать. И тогда я, помолясь, пошел к Андрюшке.

– Почему к Андрюшке? – спросил Шуйский.

– Потому что мне так чуялось, – сказал Маркел. – Князь Семен мне всегда говорит: нюх у тебя, Маркелка, прямо волчий. – И вдруг спросил: – Говорил он про меня такое?

– Ну, говорил, – сказал Шуйский. – За то я тебя с собой и взял.

– И вот я и пошел, – сказал Маркел, – туда, куда мне чуялось! Но и он, пес, недаром колдун! Тоже почуял же! – и замолчал.

– Ну! – сказал Шуйский. – А дальше?

– А дальше что, – сказал Маркел. И, пропуская про Фому и про Григория, сразу сказал: – Я открываю дверь, вхожу, а он сидит и смотрит на меня. И у него на столе книга, а под книгой нож. Но я ножа не вижу! Я вижу только книгу, а в ней, вижу, буковки индейские! А, думаю, святой Никола, не продай! А он, Андрюшка, спрашивает: с чем пришел?

– А ты что ему? – спросил Шуйский.

– А говорю: повидаться, – ответил Маркел. И дальше рассказал, как оно было, в точности. Только уже в самом конце просто сказал, что во дворе почуяли неладное, а там были люди Андрюшки, и они стали ломиться в дверь, а он закрылся, взял нож и весь при этом изрезался, и через черный ход, и через тын, а дальше к Волге. И дальше опять подробно рассказал, как нож хотел его зарезать и как он бросил его в Волгу. А после посидел и отдышался, встал и пришел обратно в терем, а тут его уже ждали, и он пришел к боярину, и это уже совсем всё. И на этом Маркел замолчал.

Шуйский тоже помолчал, подумал, а после негромко сказал:

– Я сразу это почуял, что здесь не без нечистой силы дело. – А после добавил в сердцах: – Нельзя было нож выбрасывать! Кто ты теперь без ножа? А кто я? Кто нам теперь поверит?!

– А был бы нож, – сказал Маркел, – так тогда что, боярин? Кому бы ты его показывал? Боярину Борису, что ли?

– Э! – грозно сказал Шуйский. – Ты не очень!

– Молчу, – сказал Маркел. Но почти сразу добавил: – А вот еще кого надо спросить: это Арину Тучкову. Андрюшка говорил, Арина видела, как Осип…

– Хватит! – грозно сказал Шуйский, не давая ему досказать. – Нарасспрашивались уже вот сколько! Светло уже! Иди, не мозоль глаза! Надо будет – позовут. Ну, я кому сказал!

Маркел поклонился и вышел, прошел мимо Гаврилы, надел шапку и пошел к себе. Пришел, все еще спали, лег, отвернулся к стене…

И не заснул, конечно же, а сразу подумал, что вот и подставляй брюхо под нож, лезь на рожон, и что тебе за это? Пошел вон, собака! Эх-х, подумал он еще…

Но тут же спохватился и подумал уже вот о чем: а что, а разве бывало по-другому, разве он иного ждал? А если не ждал, то лучше бы подумал вот о чем: Шуйский, хоть и разгневался, а ведь, похоже, поверил! Да и как ему в такое не поверить, подумал дальше Маркел, это же дело обычное, потому что это только простые люди умирают кто от старости, кто на войне, а кто от какой хвори, а непростые так не помирают! Вот как даже, подумал Маркел и мысленно перекрестился, четыре сына было у государя Ивана Васильевича, и одного утопили (а как еще это назвать, когда при семерых няньках дитя по колено в воде захлебнулось?!), второго посохом, четвертого ножом, а третий пока хоть и жив, так полоумный же, и сколько ему еще такому жить осталось, кто знает? А сам покойный государь Иван? Дядя Трофим рассказывал, да Маркел и сам кое-что видел, как государь Иван смерть принимал. А государя Ивановы жены – все, кроме пока последней? А государева мать, кто ее отравил? А государев отец, давно покойный государь Василий, какой, все говорят, был крепкий, как медведь, а в три дня вся его сила вдруг вышла. А сами Шуйские?

И вдруг он опять спохватился и подумал: не о том он думает и не о тех, а вот сегодня приедет гонец, спросит, а ему ответят: а что мы, а это не мы, а это Маркел его убил, верного Борисова слугу. А, вот кто, крикнет гонец, подать мне его! И подадут, и повесят на виску, Ефрем закатает рукава, возьмет кнут, поплюёт на ладони…

Тьфу, подумал Маркел, тьфу, какая глупость в голову полезла, мысленно перекрестился и начал читать «Отче наш» – и заснул, вот до чего он был тогда умаявшись.

27

Когда Маркел проснулся, Яков и его люди уже сидели за столом и перекусывали. Маркел сразу подскочил и осмотрелся. Парамон первым увидел, что Маркел проснулся, и насмешливо сказал:

– Лежи, лежи, чего уже теперь.

Маркел спустил ноги, сел на лавке и пригладил волосы. После сказал:

– Чего не разбудили?

– Жалко было, – сказал Яков. – Больно сладко ты похрапывал.

И они опять взялись есть. Тогда Маркел спросил:

– Гонец приехал?

– Нет, – ответил Яков, продолжая есть. – Гонец не приехал. Зато других наехало!

– Кого это других? – спросил Маркел.

– Ну как кого, – продолжал Яков. – Порядок должен быть! А здесь какой порядок? Нет здесь никого для порядка. Вот мы уедем сегодня, и что? А вдруг опять забунтуют! А так шалишь! Потому что наехали.

Маркел смотрел на Якова и ничего не говорил. Тогда Яков медленно отложил ложку, повернулся к Маркелу и, глядя прямо на него, сказал:

– Воевода Мисюрев приехал, вот кто. Со стрельцами. И дьяк Карпов. Карпов будет вместо Битяговского. А Мисюрев что! У государя братьев больше нет. Поэтому прислали Мисюрева. Ясно?

Маркел промолчал. Яков опять взял ложку и сказал:

– А мы домой. А ты, – он зачерпнул из миски, – а ты – я не знаю, – и опять начал есть.

Вместо него досказал Парамон, он сказал:

– Приходили от боярина. Тебе велели здесь сидеть и никуда не выходить. – После сказал: – Но ты вставай, перекуси пока. А то после могут и не дать!

А и верно, подумал Маркел, поднялся и подсел к столу. Илья пододвинул ему миску. Опять была гороховая каша. Маркел достал ложку и принялся есть, хотя большой охоты к еде не было. А эти уже доедали и уже начали вставать из-за стола.

– А что еще? – спросил Маркел.

– А ничего, – сказал Яков, вставая. – Мисюрев приехал и сразу начал нашего трепать. Говорит, на Москве больше знают. Говорит, Борис крепко разгневался. И наш тогда сразу велел собираться. Вот мы и собираемся. – Яков помолчал, после добавил: – И так же и ты, дурень, не убегал бы вчера – сейчас бы тоже собирался.

И надел шапку и пошел к дверям и сказал другим идти за ним. И они все ушли по делам. А Маркел, теперь уже совсем один, сидел за накрытым столом, и ему кусок в горло не лез. Эх, думал он в сердцах, а ведь верно Яков говорил, дурень он набитый, вот кто, черт его вчера понес к Андрюшке, а вот теперь приехали Борисовы люди и будут с него спрашивать. Нет, даже ничего не станут спрашивать, подумал он тут же, а просто призовут Ефрема и скажут: Ефремка, а ну-ка покажи свою удаль, а то мало ли что о тебе люди болтают, не верим мы, что ты можешь человека перебить надвое кнутом за восемь ударов! А Ефрем на это скажет: нет, за восемь не смогу, это вам наболтали, а вот за двенадцать – это уже можно, и то не всякого. А после утрется и спросит: а вам кого надо? А эти скажут: а вот этого. Тогда Ефрем посмотрит на Маркела и начнет прикидывать…

Тьфу, дальше подумал Маркел, опять дурь в голову полезла! И еще перекусил, потому что, подумал, и в самом деле после могут долго не кормить, а так он уже поевший, ему будет легче, и облизал ложку и убрал ее, а после лег на лавку и подумал, что можно еще полежать, пока спина не посечена, и полежал.

Лежал он довольно долго, потому что о многом уже успел передумать и уже даже подумать о том, что как было, так оно и хорошо, только одно недобро – что столько всего делал, а как будто и не делал, потому что ничего не осталось, может даже прав был боярин, что не нужно было нож выбрасывать, ну да теперь чего уже себя корить!

И только он так подумал, как открылась дверь и к нему вошли трое незнакомых ему людей, двое были при саблях, а третий при бердыше, и один из тех, что были при саблях, сказал вставать. Маркел встал. Мы от боярина Василия, сказал тот человек, пошли. И Маркел пошел с ними. И ничего он у них не спрашивал, потому что чуял, что ничего хорошего он от них не услышит. Так они прошли по заднему двору и вышли через ворота, а дальше пошли через передний двор, то есть мимо Спаса, мимо колокольни, еще дальше, к губной избе. Ага, продумал Маркел, в тюрьму, значит, ну ладно. И вдруг еще подумал, это уже почти со смехом, что это ведь правильно, потому что приехал бы он сейчас в Москву, князь Семен сразу же спросил бы: как там наша губная изба, а как тюрьма, все ли там в порядке, и что Маркел ответил бы? А так, если Бог даст выйти, он князю Семену расскажет подробно…

Но тут те люди, которые его вели, велели поворачивать налево, и это тогда получилось, что они идут не к тюрьме, а к воротам! И они и в самом деле дальше прошли через ворота Никольской проездной башни и через мосток вышли на площадь перед торгом. А там, сразу возле мостка, стоял так называемый дядя Игнат, довереннейший человек боярина Василия. Дядя Игнат был очень хмур. Когда люди подвели к нему Маркела, он махнул на них рукой, и они сразу отошли подальше. Дядя Игнат посмотрел на Маркела, еще сильнее нахмурился и очень недовольным голосом сказал:

– Много от тебя было хлопот боярину. Эти приехали и сразу стали говорить про нож.

– Про какой нож? – спросил Маркел.

– Черт его знает, про какой! – в сердцах сказал дядя Игнат. – Боярин чуть отбрехался. Ну да не наше это дело! – быстро продолжал дядя Игнат. – Боярин велел передать, что он на тебя зла не держит, и что отпускает тебя. А мог и этим отдать! А не отдал! – И вдруг показал рукой Маркелу за спину, при этом прибавив: – Забирай!

Маркел обернулся. К нему вели лошадь. И это был тот самый Птенчик, на котором он сюда приехал! И вели его не откуда-нибудь, а прямо из-за церкви (церквушки) Николы Подстенного! У Маркела аж в горле свело! Он шагнул к Птенчику, обнял его за гриву.

– Давай, езжай, – сказал из-за спины дядя Игнат. – У нас тут дел и без тебя по горло!

Маркел легко сел в седло и уже сверху вниз посмотрел на дядю Игната. Дядя Игнат вдруг усмехнулся и сказал:

– А это тебе на дорожку, – и подал Маркелу калач. Точно такой, как в прошлый раз, когда калач был от царицы! Маркел принял калач, рассмотрел, после опять посмотрел на дядю Игната и осторожно спросил:

– От кого это?

– Говорить не велено! – сказал дядя Игнат. – Только сказала: за службу!

Маркел открыл рот и уже хотел еще сказать, но дядя Игнат гикнул на Птенчика, Птенчик рванул – и Маркел поехал.

Ехал он обратно по тем же улицам, по которым туда и приехал, то есть сперва по Ильинской, а после уже по Богоявленской. Думать ни о чем не думалось, потому что всё у него в голове было перепутано. Он даже по сторонам не смотрел, а если и смотрел, то ничего не замечал. Калач он по-прежнему держал в руке. А потом вдруг как почуял, осторожно разломил калач и увидел там внутри золотое колечко с большим самоцветом. Царицын подарок, подумал Маркел, вот Параска будет рада! И пнул Птенчика под брюхо и погнал. Птенчик побежал быстрее. Маркел ехал, улыбался и смотрел по сторонам. Только что там можно было рассмотреть! Даже когда он проезжал мимо Авласкиного подворья, то увидел только высоченный тын да закрытые ворота и закладенную подворотню – и поехал дальше.

А Авласка в это время сидел у себя за столом и перекусывал. Жена его Авдотья стояла напротив него у стены, а дети лежали на полатях и смотрели вниз, на отца с матерью. Отец ел, мать молчала. После отец, то есть Авласка, не стерпел, посмотрел на мать (Авдотью) и спросил:

– Чего так смотришь? Я что, у кого-нибудь украл чего?!

– Где ты три эти ночи был? Где тебя черт носил? – очень сердито спросила Авдотья.

– Какой черт, – сказал Авласка, – я был на службе. Я государю великому князю и царю служил! Мы с боярином Маркелом Ивановичем, дай ему Бог крепкого здоровья, животов своих не щадили, а ты тут теперь попрекаешь.

– Видала я твоего боярина! – насмешливо сказала Авдотья. – Такой же ярыжка, как и ты. Сразу спелись! Только он теперь уедет, а ты здесь останешься! И не будет нам теперь здесь жизни! Как нам теперь после всего этого! Все говорят, что это твой дурень, Авдотья, нас перед московскими оговорил! Отольются ему наши слезоньки, вот что они говорят!

– Не говорят, а брешут! – сердито ответил Авласка. – И пусть брешут! И пусть здесь и дальше сидят, в глухомани этой! А я в Москву уеду! К Маркелу Ивановичу! В Разбойный приказ пищиком, он меня звал. Он говорил: Авласка, Влас Демидович, да с такой рукой, как у тебя, только царские указы перебеливать!

– Ой! – сердито сказала Авдотья. – Не смеши!

– Вот и ой! – сказал Авласка. – Тоже в Москву со мной поедешь! Я тебя здесь одну не оставлю! И вас, пострелята! – продолжал он уже с жаром, обращаясь к детям на полатях. И опять сказал уже жене: – Москва большой город, всем места хватит. И там Маркел Иванович, и он нас в обиду не даст!

Сказав это, Авласка поднял руку и стал осматривать стол. Авдотья сказала:

– Бери, чего уже, если поставила.

Но Авласка, уже почти дотянувшись до стопки, отдернул руку и сказал:

– Нет, надо меру знать. У нас в Москве с этим строго! – и опять начал есть кашу.

А Маркел тем временем уже выехал из Углича и ехал по Переяславской дороге. Маркел ехал быстро, показывал где надо овчинку, и уже к следующей ночи приехал в Москву. Но и в Москве он долго не задерживался, а только поднес Параске колечко, а Нюське сластей, Параска спросила, откуда колечко, на что Маркел сказал: не спрашивай, и на другое же сказал: тоже не спрашивай, а сам спросил, где князь Семен, на что Параска отвечала, что он три дня назад уехал по царевой росписи в Серпухов, к войску, первым воеводой при обозе, и уже от себя добавила, что там ждут крымского царя Казы-Гирея со многим собраньем. Вот и хорошо, сказал Маркел, как раз еще поспею. И назавтра рано утром выехал. Поэтому когда Шуйский со всеми своими (и не своими) людьми вернулся в Москву, Маркела там уже не было. Да и не до него было тогда! А после стало и тем более не до него, когда пришел Казы-Гирей с несчетным войском и с ним бились долго, пол-лета. А еще был великий пожар на Москве: на Арбате загорелся колымажный двор и после выгорел весь Белый город до Неглинной. А сказанный Казы-Гирей подступил до самого Коломенского! И уже только там, и то, как говорилось, больше Божьим милосердием да Пречистой Богородицы милостью крымского царя остановили, а после и повернули обратно, и он побежал. Радость тогда в Москве была всеобщая и несказанная. Кому тогда могло быть до Маркела? Да он и сам не высовывался, и князь Семен его не высовывал. И про Маркела забыли.

Также и про царевичево дело тогда тоже мало кто помнил. И его решили быстро – уже на третий день после того, как Шуйский вернулся в Москву, царь и великий государь Феодор созвал бояр, Вылузгин вышел к ним и прочел им рульку с перебеленным следственным делом, после чего бояре, между собой посовещавшись, с рулькой согласились и постановили, что царевич зарезался сам, а угличане затеяли бунт и злодейским образом убили немалое число верных государевых слуг, которые стояли за правду, и как теперь быть, то есть кого как казнить или кого как миловать, во всем этом воля государя царя и великого князя, это ему решать. И решено было так: царицу Марию постригли и заточили в дальний монастырь на Белоозеро, а братьев ее, Михаила и Григория, рассадили по разным тюрьмам и еще двести посадских казнили – кого до смерти, а кого только секли нещадно, а после вместе с семьями сослали в Пелым. Также и Спасский соборный колокол, который бил в набат, отправили в вечную ссылку в Тобольск. И на этом сказанное углицкое дело сделалось. И после о нем еще целых двенадцать лет никто вслух не вспоминал, пока в Польше вдруг не объявился один человек, который назвал себя…

Но это уже другая, не наша история. А наш Маркел? А что Маркел! Он после вернулся из войска, и Параска с Нюськой его встретили, а больше никто его тогда не видел. А что на него смотреть, он не заморская диковина. И он так еще три дня, никуда не выходя, на всякий случай, хоронился у себя. А на четвертый день к ним заявился Авласка. Маркел нельзя сказать, чтобы слишком обрадовался, но велел гостя принять. При малом свете и с закладенными окнами Параска собрала на стол, и они сели перекусывать. И там, чарка за чарку, Авласка рассказал о том, какие дела творились у них в Угличе после того, как Маркел от них уехал. И оказалось, что Мисюрев с Карповым напрасно хлеб не ели, а сразу начали свой розыск, и начали его с того, что велели хоть из-под земли найти и привести им Андрюшку Мочалова.

– Злодея колдуна! – сказал Авласка. – Вот как они его назвали! Только где его было найти, когда его подворье всё дотла сгорело еще в тот же день, когда ты от нас поехал! И ничего там после не нашли, даже его костей! А искали.

– Это Фома его поджег, – сказал Маркел. – И всё остальное тоже он. А кто искал?

– Стрельцы, – сказал Авласка. – Так им было велено. И еще им было велено зорко смотреть, там, говорили им, великие богатства должны быть. Только ничего там не нашли, одна зола там была.

Маркел на это усмехнулся и сказал очень негромко:

– Это они нож искали.

– Диковинный был нож! – сказал Авласка тоже тихим голосом. И также тихо спросил: – Кто им про него сказал?

На что Маркел усмехнулся и уже ничего не ответил. Тогда и Авласка тоже хмыкнул. А Маркел сказал:

– Князь Семен у меня спрашивал, как я съездил, что видел, что слышал. А я сказал, что ничего не видел и ничего не слышал. И он сказал: это славно, так я ему и передам.

– Кому – ему? – спросил Авласка.

На что Маркел только сердито сдвинул брови и даже на дверь не стал коситься, хоть очень хотел. Так они еще немного помолчали, а после Авласка спросил:

– А что еще князь Семен говорил?

– Про Индейское царство рассказывал, – сказал Маркел. – Там, говорил, такие колдуны бывают, что нашим куда до них! Индейский колдун такой, что ты его в землю закопай, а после через сорок дней откапывай, а он живой. Или на куски его порежь, а после сложи вместе, живой водой попрыскай – и он ожил.

– Живой водой и я могу! – сказал Авласка. – Вот только где ее взять?!

Но Маркел, его не слушая, продолжил:

– А ножи-саморезы, сказал князь Семен, – это у них самое обычное дело. Только я про них не спрашивал. Вот так-то!

– К чему это тогда он вдруг? – спросил Авласка.

– Я не знаю, – ответил Маркел. После спросил: – А ты сам чего вдруг к нам приехал?

Авласка засмущался и сказал: