Победитель свое получит Гончаренко Светлана
– Да, плохо, что дед мне не открывает, – вздохнул Наиль. – Я бы провел с ним разъяснительную работу. Пожар мне ни к чему, как и гибель ценного свидетеля. Слушай, Илюшка, а когда «Волга» обычно к дому подъезжает?
– Около двенадцати. Я ее видел во дворе два раза именно в это время. Сегодня, как пить дать, они тоже явятся. А дед настроил баррикад!
– Это нехорошо, – согласился Наиль. – Я, может быть, туда патруль сегодня сориентирую. Или, может быть, сам туда подъеду. Взять бы их с поличным…
Наиль, чтобы не сглазить, не стал заканчивать фразу, а Илья передал привет тете Зиле и попрощался.
– Илюшка весь день бабам звонит, – осуждающе сказал Снегирев, который, оказывается, торчал поблизости и прислушивался к разговору. – Его всюду ищут, а он звонит.
– Кто ищет? У меня обед, – огрызнулся Илья.
– Завидуете молодым, Потапыч, – сказала менеджер Штукина, которая тоже зачем-то оказалась рядом. – Вас женщины уже не любят.
– Кто сказал? – взвился Снегирев. – Они меня не просто любят, а домогаются! Я живу на подселении и даже шпингалеты на своей двери менять не успеваю – все лезут и лезут! Засов ставить надо.
Штукина прошлась опытным женским глазом по Снегиреву, начав с его ехидных щек и закончив плоскими стопами.
– Врете вы! – отрезала она. – А вот тебя, Илья, в самом деле ищут…
Илья не успел спросить, кому он понадобился. Неодолимая сила вдруг подхватила его, приподняла над серо-клетчатым полом и помчала прямо по воздуху. Илье осталось только перебирать в пространстве кроссовками, еще сырыми после посещения зарослей у дома номер 18.
В первую минуту он ничего не понял. Потом выяснилось, что чудес все-таки не бывает – просто Тазит с Лехой взяли его под руки и понесли куда надо. Сопротивляться или задавать вопросы этим неодушевленным молодцам Илья не решился.
Илья проделал по воздуху довольно долгий и извилистый путь. Затем он был втиснут в дверь приемной и коснулся ногами земной тверди лишь в кабинете Алима Петровича. Твердь была выстлана персидским ковром, который благополучно вернулся из чистки на прежнее место. Все прочее вокруг тоже выглядело по-старому: мерцали бронзы, подмигивали из стеклянных шкафчиков кальяны, усыпанные самоцветами. Букет красных роз привычно млел в пудовой хрустальной вазе, а губернаторский тазик благородно отливал серебром.
Лишь хозяин всей этой роскоши был сегодня совсем иным. Нет, Алим Петрович не утратил элегантности – его костюм цвета сизой сливы был безупречен, розовый галстук ладно лежал на груди. Наверное, и туфли были хороши, но Илье, чтобы их увидеть, следовало заглянуть под стол. Делать этого он не стал, и не только потому, что это неприлично. Просто Илья не мог оторвать глаз от лица босса.
Это лицо трудно было узнать. Оно перестало быть шелково-гладким. Упругий лоск сменился мелкой дряблостью, неизбежной на шестом десятке. Еще недавно идеальный нос выгнулся крючком, уголки рта свесились вниз и образовали унылые складки. Инопланетная смуглость сделалась грязно-зеленой. Яхонтовые глаза потускнели, а уши, небольшие и изящно прижатые к гладкому черепу, напротив, багрово горели. Они выглядели так, будто их долго драли Леха с Тазитом.
Как ни странно, Алим Петрович теперь куда больше напоминал нордического мага Бальдо, чем прежде.
– Чего смотришь? Закрой рот, – приказал он Илье глухим властным голосом. – Сядь здесь. А вы оба встаньте у дверей и никого не пускайте.
Леха с Тазитом попятились к дверям. Они исчезли из кабинета легко, как дымок, втянутый сквозняком, хотя весу в каждом было больше сотни килограммов.
Илья опустился на указанный стул и вздрогнул: на том самом диване, где лежал когда-то отравленный Алим Петрович, а позже сам Илья после нокаута Тазита, теперь распростерлось белоснежное тело курочки Цып-Цып. Тамара Сергеевна все-таки отмыла это дурацкое одеяние. Она даже сделала его краше! Во-первых, она вернула ему белизну, потускневшую после нескольких рекламных акций, а во-вторых, вывела бросовым одеколоном «Саша» надписи «Левое» и «Правое», которые какой-то пошляк сделал шариковой ручкой на матерчатых курочкиных яйцах.
Теперь птичий наряд был в полном порядке. Громадная куриная голова с гребнем-подушкой лежала тут же и косила глупыми глазами.
Илья не знал, что он должен делать или говорить. Он не мигая уставился на свое бывшее облачение и сидел так, пока Алим Петрович не издал шумный вздох и не спросил:
– Где Анжелика, Илюшка?
Илья со вчерашнего дня Анжелику не видел и даже не думал о ней. Он почему-то считал, что Анжелика сидит в заточении здесь, среди бронз и кальянов. Поэтому он ответил честно:
– Не знаю.
Алим Петрович покачал головой и опустил тяжелые темные веки. Меж длинных ресниц его померкшие глаза вдруг заискрились грозно, как в былые дни.
– Если ты мне врешь – пожалеешь. Если что-то скрываешь – пожалеешь. Если хитришь – пожалеешь. О чем это вы с ней вчера говорили у бакалеи?
«Неужто Снегирев накапал?» – ужаснулся Илья, а вслух сказал бойко, насколько мог:
– Говорили о рекламных акциях, о чем же еще? Я очень хочу подзаработать – у нас кредит на холодильник. Но мне не везет – вот уляпал этот белый костюм. Анжелика Витальевна обещала уладить дела с фирмой, чтоб не платить ущерб. Откуда у нас деньги? Да и ущерба никакого нет – мама все отстирала…
– Тамарочка принесла сегодня все это, – кивнул Алим Петрович на куриные доспехи. – Не знаю, куда девать.
– Я думал, Анжелика Витальевна здесь, – лепетал Илья. – Мне вообще-то и на глаза ей показываться стыдно, раз я костюм испортил. Да и акцию смазал… Но я хотел ей сказать, что я нечаянно…
– Нет ее, – сказал Алим Петрович и горестно свистнул ноздрями. – Нету! Я спал, а она из дома ушла. Из моего дома! Мои парни проворонили! Они ответят.
Илья сочувственно покачал головой. Лежать снова бесу Лехе в кусках!
– Знаешь, где она, – сразу скажи, – добавил Алим Петрович. – Ты тоже ответишь, если соврешь. Мне врать нельзя. Не захочешь жить, если соврешь! Я сам не вру и другим не даю. Помни это. Иди!
Илья торопливо двинулся к выходу.
Когда он уже был в дверях, Алим Петрович окликнул его:
– Стой!
Илья в ужасе обернулся.
– Что, спишь со своей? Как там ее? Катя? – сурово спросил Алим Петрович.
– Ксюша. Сплю. Спасибо за продукты, – отрапортовал Илья.
Сейчас все это было правдой, но хотелось соврать. Вчерашняя вечерняя муть поднялась с самого дна души. Сердце забилось прямо в горле. Эх, Тара!
– Чего краснеешь? Секс – это хорошо. Спи на здоровье, – усмехнулся Алим Петрович. – Только держи ее крепко! Корми сладко, а гулять не давай. Это наше дело – гулять. Они кушают, они деньги берут, они любить должны.
Получив такое полезное наставление, Илья наконец вышел в коридор. Леха и Тазит стояли по сторонам хозяйской двери, как две прочные колонны, одетые в черные похоронные костюмы. Их проштрафившиеся лица были сегодня особенно черствы и свирепы.
День умер в тоске. В семь часов фонари, ровно ничего не освещая, цепочкой загорелись вдоль проспекта Энтузиастов. Дворы и переулки остались нетронуто-черны.
Илья очень удивился, когда обнаружил себя за школой, на знакомом футбольном поле. Как он сюда попал? Ведь он определенно шел домой! Почему же дом Тары сейчас сиял перед ним огнями чужих квартир?
На пятом этаже было темно. Пришлось обойти дом и поглядеть с другой стороны – туда выходили окна кухни. Есть! Ее кухонное окошко светится, даже какие-то тени шевелятся за желтыми занавесками.
Илья вспомнил, что на этих занавесках нарисованы огромные бананы и ананасы. Еще он вспомнил, как сладко целует Тара, когда захочет, и как она позволяет все, когда ей грустно. «Нельзя! – сам себе сказал бесстрашный и благородный Альфил. – Пользоваться ее слабостью низко. Нельзя!»
Однако известные ему из разных источников Конотопов, Валька Куцаев, какой-то Беляков и другие вдруг встали перед ним ухмыляющейся шеренгой. Все они были с лицом Конотопова, поскольку других друзей Тары Илья никогда не видел. Нет уж! Он всех их должен опередить!
Быстрым шагом Илья направился к подъезду и ткнул пальцем в первую попавшуюся кнопку домофона.
В ответ домофон захрюкал, а Илья сообщил ему гнусным голосом, похожим на женский:
– Квитанции за горячую воду, за октябрь.
– Уже? Черт бы вас побрал! – рявкнул домофон, но дверь все-таки щелкнула.
Илья проник в подъезд.
Дверь ему открыла сама Тара. Была она в таком затрапезном банном халатике, что Илья ужаснулся. Волосы как попало собраны в хвост, пробор кривой, а лицо распухшее, будто она долго плакала.
– Чего тебе? – спросила она Илью и воинственно выставила ногу за дверь, чтобы непрошеный гость не вздумал рваться в квартиру.
Голос у Тары тоже был сегодня недобрый. В ней не осталось ни капли лучезарности, что окатила Илью, когда они в первый раз встретились в «Фуроре». Если бы первый раз был сегодня, то Илья, наверное, даже не запомнил бы ее лица.
Но все уже решилось – тогда. Назад пути не осталось. Вдобавок Илья знал, какая Тара на самом деле – не растрепанная и вздорная, а теплая, нежно-смуглая, уступчивая. Но даже это ерунда! Главное, со вчерашнего вечера Тара – его девушка. Он хотел, чтобы это продолжалось, чтобы это снова случилось. Сию же минуту!
– Ты в порядке? – спросил он, всматриваясь в горячие трещины на ее губах и в глаза, где катастрофически убавилось голубизны. – Болеешь, что ли? А как же репетиция?
Тара надменно посмотрела в сторону, на стену, сощурилась. Но слезы не послушались ее и покатились с нижних слипшихся ресниц. Тара размазала их по щекам тонкой смуглой рукой.
– Вечно дурачком прикидываешься, Бочков! Неужели ничего не знаешь? – сказала она.
Илья опешил:
– А что я должен знать?
– Кирилл…
Дальше Тара говорить не могла и беззвучно зарыдала, закусив губу и дергая плечами.
– Умер? – в ужасе предположил Илья.
Еще недавно он хотел чего-то подобного, но теперь ему стало стыдно своих скверных желаний. Неужели они сбылись?
– Боже, какой дурак! – взвизгнула Тара. – Дурак! Кирилл просто пропал. Исчез, ушел. Насовсем! Не знаю куда. Во Дворце висит объявление, что репетиций пока не будет – вплоть до назначения нового руководителя студии. Какой новый? Кому он нужен? Зачем?
Она расплакалась в голос и отвернулась к стене. Нечесаный хвостик ее русых волос запрыгал в капюшоне халатика.
Какая-то старуха выглянула снизу, с площадки четвертого этажа: ей хотелось узнать, кто это плачет так горько. Увидев Тару, она облегченно махнула рукой:
– А, снова Ксюшка со своими кавалерами! То на шею им кидается, то ревет. Ох, принесет она Ленке в подоле, чует мое сердце. Дотаскается девка!
Когда зловещая старуха скрылась в своей квартире, Илья снова принялся за расспросы:
– Может, Кирилл никуда не пропал? Может, он где-нибудь в другом клубе? Может, там больше платят?
Илье хотелось утешить Тару, но навеки избавиться от неотразимого Попова хотелось еще больше. Лучше всего было бы, если бы Кирилл сбежал с Анжеликой.
– Он исчез… Он нас бросил… – шептала Тара, уткнувшись в стенку, крашенную дьявольской зеленой краской. – Мы и домой ему звонили, и ходили к нему… Он живет на съемной квартире. Оказывается, он забрал оттуда все вещи и ушел! Это случилось еще вчера! И мобильник его не отвечает. Сегодня утром Кирилл позвонил во Дворец и сказал, что распускает студию. Сказал, что даже не будет получать аванс за октябрь. Дуры из Дворца говорят, что найдут другого режиссера. А другого такого нет! Нигде! Нигде!
Горе Тары было безбрежно. Илья стоял рядом, вздыхал и переминался с ноги на ногу. На самом деле ему хотелось сейчас не вздыхать, а обнять Тару и исцеловать кусочек тонкой шеи с проступающим позвонком, который виднелся между воротом махрового халата и затрапезным хвостиком. Только нельзя этого делать, он чувствовал. Это все испортит! Горе, кажется, надо выплакать? Что-то такое Илья когда-то слышал. Пусть Тара поплачет. Но недолго – ведь Попов, в конце концов, далеко не умер!
– Кажется, я догадываюсь, где Кирилл может быть, – загадочно начал Илья.
Тара обернулась мгновенно. Ее зрачки, расширенные надеждой, испустили такой свет, что Илья зажмурился.
– Где он? Скажи сейчас же! – потребовала Тара.
– Зачем? Это ему не понравится. Раз уж он решил удрать…
– Все равно! Я пойду к нему. Я его люблю! Я все время молчала, потому что видела – он меня презирает за бездарность. Но все-таки он меня взял в студию, я кастинг прошла. Он тогда сказал, что у меня неплохая фигурка. Значит, что-то может быть… Пусть теперь делает со мной все, что хочет. Он мужчина, он не откажется. Ведь мне от него ничего, ничего не надо – ни карьеры, ни денег, ни даже его целиком. Только немного, только иногда…
Так вот она какая! Изора ради любви готова умереть, а эта – терпеть разные унижения. После этого как можно понять женщин? И не возненавидеть?
– Ну чего же ты молчишь? Где он? – наступала Тара.
Она снова стала красивой и властной. Ее хотелось не жалеть, а сбросить с лестницы.
– Не буду ничего говорить. Плевать я хотел на Попова! Мне надоело Виталика веником лупить и смотреть, как вы все там пресмыкаетесь. Да Попов вряд ли гений! Пропал – и черт с ним, – говорил Илья, а душа его рыдала в голос.
Тара сощурилась. Ее глаза яростно поголубели, ресницы остались мокрыми, слипшимися в стрелки и язвили в самое сердце.
– Если ты вернешь Кирилла… Если скажешь, где его можно найти, то я буду с тобой. Хочешь? И не так, как вчера – в углу, в пыли. Будешь сюда приходить, у меня есть своя комната. Хочешь? Мама привыкла, она не будет против, тем более мы еще твою колбасу не доели. Так хочешь?
– Хочу, – неуверенно сказал Илья. – Только вряд ли я смогу принести тебе Попова в кармане. Я не уверен… Я просто догадываюсь, куда он мог подеваться. Мне надо проверить…
– Вот иди и проверяй! И смотри, больше никому ни слова. Катька Пюсова весь день Кирилла ищет, на стенки лезет, но ты ей ни-ни! Только мне! Иди.
Она отступила с лестничной площадки в квартиру.
– Иди! И никому ни слова!
В полумраке прихожей ее глаза стеклянно блестели, на щеке лежал красивый смуглый блик – совсем как на бронзовых статуэтках в кабинете Алима Петровича. Из кухни густо плыл масляный чад – должно быть, Елена Александровна жарила оладьи. Илья сделал шаг вслед за Тарой, но она тут же прикрыла дверь.
Илья спустился вниз. На улице сырой ветер не скоро охладил его жаркую голову. Поразмыслив, он все-таки понял, что раньше времени обнадежил Тару. Разве ему известно, куда пропал Попов? С Анжеликой режиссер бежать не собирался, это ясно. А вот «Гамлета» он ставить хотел. Чтобы он бросил студию, почти готовый спектакль и перспективы Тотельдорфа, должно было случиться что-то очень серьезное. Проще было бросить Анжелику! Это Попов и собирался сделать. Однако Анжелика пропала. Даже Алим Петрович не знает, где она. А студийцы не знают, где Попов. Ерунда какая-то!
Как ни рядил Илья, ничего складного у него не получалось. В голове стоял шум, на сердце лежал камень, даже во рту было скверно, сухо. Вместо удачи и счастья выходило что-то непонятное.
Илья попытался сосредоточиться. Итак, он может получить Тару, но только на пару с Поповым. Причем Тары он получит много меньше, чем Попов. От этого хотелось выть. Но что делать! Растрепанная, заплаканная, горячая, желанная Тара – не все ли равно, почему и как она ему достанется? В конце концов, даже в сказках всякие герои, рыцари и царевичи в награду за подвиги получали принцесс. Принято думать, что сами принцессы этому были до смерти рады, но кто знает? Кто их спрашивал? Так надо, и все. Победителей не судят. Им просто вручают приз.
Илья приободрился, хотя на душе скребли кошки. Он шел через дворы, в которых не было ни одного фонаря. Не пучеглазые чудища, не скрипучие скелеты дразнили его из темноты и гримасничали во мраке – к нечисти он привык. Нет, вышагивала вслед за ним дружная шеренга счастливцев, добившихся Тары. Во главе шеренги маячил Конотопов, у которого из ушей висели ниточки наушников плеера, а волосы росли от самых бровей.
Илья по привычке подобрал первую попавшуюся палку и кинулся на врагов. Враги, как всегда, оказались мягки и зловонны. От мощных ударов из их утроб так и полетели окурки, сортирные бумажки и вялые капустные листья. Сгиньте, сгиньте!
– Ой, что же это такое делается! К помойке не выйти! – запричитал невдалеке старушечий голос.
Все как всегда!
Илья бросил палку и побежал к автобусной остановке. Если больше не отвлекаться на мысли, то можно успеть. Если догадка верна, ее стоит проверить. Это то единственное, на что можно купить счастье. Или несчастье – они ведь бывают на одно лицо.
Железнодорожный вокзал весь сиял огнями. Они празднично отражались в мокром асфальте. Вокруг галдели и сновали люди, шуршали шины, пахло бензином, табачным дымом, кофе – городом.
Илья купил в привокзальном киоске литровую бутылку апельсиновой газировки, залпом выпил почти половину. Сразу стало весело – как в школе, когда прозвенит звонок с последнего урока. Илья и сам захотел куда-нибудь рвануть, причем в самом затрапезном поезде. Как хорошо уехать, и лучше далеко, чтобы долго ни о чем не думать, а только слушать, как грохочут и стучат колеса, а кто-то рядом рассказывает, как его обокрали в прошлом году. Под головой убитая в лепешку подушка, чай качается в кружке, по лицу скользят перронные огни. Проплывает мимо оглушительный женский голос, а еще непонятные железнодорожные домики, столбы и тихие ненужные вагоны, загнанные в глухие углы. До свидания, все!
Илья задрал голову к большому табло, прочитал, куда отправляются ближайшие поезда. Мурманск, Кемерово, Джезказган… Путешествовать почему-то расхотелось.
А вот и то, что нужно: Нетск – Москва. Отходит через час. Это хороший фирменный поезд с бомбошками на розовых занавесках, с проводницами в розовых пилотках, с загадочными вагонами СВ. Самый подходящий поезд для гениальных режиссеров и божественных двухметровых блондинок, бегущих от темных магов!
Илья решил, что на перроне пока делать нечего. Он принялся методически обходить все помещения вокзала – залы ожидания, кассы, закусочные. Забрел даже в душный закуток с игровыми автоматами. Никаких результатов, никаких знакомых лиц.
Затем Илья прошелся по менее людным местам. Заглянул и в комнату ВИП-отдыха. Там в громадных, как надувные батуты, кожаных креслах под рослыми искусственными пальмами сидели трое каких-то парней, широко раскинув могучие ляжки. Чуть поодаль расположилась старая цыганка в бархатном пальто. ВИП-персоны наблюдали, как на экране громадного телевизора кто-то бьет Сильвестра Сталлоне по меланхолическому лицу. Фильм оказался старый, а персоны не те, что нужно.
Тогда Илья снова отхлебнул апельсиновой и просочился за тяжелую дверь ресторана. Дорогу ему сразу преградили крепкий мужчина в пиджаке и тетка с извилистыми малиновыми губами. Такие губы бывают только у официанток со сверхъестественными математическими способностями.
– Здесь ресторан, пацан, – добродушно сказал мужчина.
Илья и сам знал, куда попал: угрюмая полутьма пахла горячими котлетами, за столиками кое-где ели. Ни Изоры, ни Попова здесь не было.
Илья наивно улыбнулся:
– Ресторан? А туалет где?
– Спустись по лестнице – и направо, – ласково посоветовал мужик в пиджаке. Наверное, у этого ресторанного работника дома тоже имелся непутевый сын. А вот красногубой официантке Илья не понравился.
– Для неотъезжающих туалет платный, – злорадно предупредила она.
Хотя Илья и был неотъезжающим, он решил последовать совету душевного дядьки: апельсиновая вдруг дала о себе знать.
Чтобы поспеть в закоулки вокзала, где он еще не был, Илья одолел лестницу в два прыжка. Коленом он толкнул дверь, на которой был нарисован равнобедренный треугольник, а для недогадливых и иностранцев приписана буква «М».
За дверью открылся дежурный ряд умывальников. Все умывальники недовольно шипели и поплевывали в свои раковины.
Туалет оказался на диво просторным: длинная анфилада кабинок, уткнувшись в кафельную стену, поворачивала налево и продолжалась до обычной в таких местах неброской перегородки. На перегородке имелась непонятная табличка «Служебный».
Подобные уголки, как правило, делаются для профессиональных нужд уборщиц и сантехников. В свое время Илья достаточно побродил по Дворцу металлистов и навидался всего. Теперь он готов был поклясться, что за перегородкой таится запертая дверь, а за дверью – тряпки, шланги, ведра и те палки, что идут на швабры.
Илья засунул недопитую апельсиновую поглубже в карман. Он сунулся было в одну из кабинок с приветливо распахнутой дверью, но тут же застыл как вкопанный. Не швабры и шланги торчали из-за перегородки: высовывался оттуда кончик ботинка. Он внятно темнел на рыжих плитках пола.
Случается, конечно, что за туалетными перегородками хранят всякие неожиданные вещи. В другой раз Илья и не обратил бы на ботинок никакого внимания. Но позавчера он лежал мертвым Лаэртом на серой сцене и смотрел на этот самый ботинок долго, в упор, с тоской и отвращением. А ботинок был приметный – хорошего кроя, вполне подходящий для метросексуала, элегантный. И он явно просил каши.
Принадлежа гениальному режиссеру Кириллу Попову, ботинок этим вечером не топал властно, не требовал брутальнее чеканить шаг – он всего лишь скромно высовывался из-за туалетной перегородки. Но он вызвал в Илье целый ураган чувств.
Кабинки Илья миновал – туда почему-то мгновенно расхотелось. Он ринулся к знакомому ботинку на такой скорости, что даже немного проехал в нужном направлении на собственных подошвах – плитки пола оказались слишком скользкими.
Затем он заглянул за перегородку и весело сказал:
– Привет!
11
Если Илья правильно понимал, что такое страх, то именно страх глядел сейчас на него из огромных, гипнотических, неподвижных глаз Кирилла Попова.
Беглый режиссер устроился за перегородкой довольно уютно. Он сидел там на узком подоконнике, обняв большую дорожную сумку и выставив вперед ногу – вот почему Илья и приметил знакомый ботинок.
За спиной Кирилла, за окном, пестро мигали огни привокзальной площади. Одет был режиссер в теплую куртку и джинсы. Его мужественная небритость была на сей раз прорежена чьей-то опытной рукой и свелась к нескольким тоненьким полоскам, расположенным в самых непредвиденных участках щек. Илья слышал, что такие полоски называются дизайнерской бородкой. Бородка придавала круглому лицу Кирилла ехидное выражение, но не скрывала страха. Страх прямо-таки гудел и выл в черных глазах-жерлах – так буйный ветер гудит в печных трубах.
На приветствие Ильи Попов не ответил.
Илья потоптался немного у перегородки и начал снова:
– Здравствуйте! Вот не ожидал вас тут встретить!
Ожидал, еще как ожидал! Но врать теперь было легко и приятно. И Тара улыбнулась ему в эту минуту далеко-далеко, в своей кухне с бананами-ананасами на шторах. Она совсем перестала плакать!
Кирилл так и не поздоровался, зато разразился вопросами:
– Ты снова от нее? Сколько можно? Как ты меня нашел, Бочков?
– А я знал, что вы тут. Больше вам быть негде.
– В сортире? Ты что, Бочков, несешь? – оскорбился Кирилл. – И зачем я тебе? Впрочем, понимаю: «Жил на свете рыцарь бедный». Значит, она опять тебя прислала? Как же вы оба меня достали! Ну и где она сейчас?
– Кто она?
– Да не валяй дурака! Анжелика, кто же еще? Королева гастронома.
– Рядом, только в женском, конечно, туалете. Вас ждет, – грубо ответил Илья, но сразу спохватился: – Это была шутка. Я не знаю, где Анжелика. Она пропала. Ее еще днем не могли найти. Я думал, она с вами.
– Ты точно не от нее? – переспросил Кирилл, сверля Илью опытным режиссерским глазом. – Ладно, верю! Теперь посмотри на меня и скажи: похож я на идиота?
– Темновато здесь, – уклонился Илья от прямого ответа.
– А все-таки? По-твоему, я способен сам сунуть голову в петлю?
– Нет, не думаю. Скорее всего, вы смоетесь. Вы пугливый.
– Не хами, Бочков, – строго предупредил Кирилл. – Ты странный парень! Я не успел тебя до конца раскусить. Но я не верю, что в этот сортир ты притащился по нужде и на вокзал попал случайно. Если ты не от нее, то от кого же?
– Я сам по себе. Пацаны в студии волнуются, куда вы подевались. Они обрывают телефоны ваших знакомых. А я пошел по сортирам и оказался прав.
Кирилл резко откинулся, стукнув затылком по оконному стеклу.
– Значит, и тебя зацепило, – сказал он с сочувствием. – Жалко студии, жалко перспективы. Понимаю. Поманила актерская карьера? Ну что ж, ты не без способностей: хороший рост, характерное выразительное лицо…
– Да нет у меня никаких способностей! – отрезал Илья. – И «Гамлет» ваш отстой. Никто на него не пойдет.
– Э, тут ты не прав! Я эпатирую зрителя. Я вызываю недоумение, раздражение, гнев – стало быть, обратную связь. Стало быть, реакцию, часто бурную. Люди такое любят!
– Если по справедливости и с обратной связью, то и зрителям тоже надо вас раздражать и эпатировать. Например, гнилым помидором. Так ведь было в старину, вы сами рассказывали. Я бы сам первый чего-нибудь в вас кинул! Но вы, Кирилл Аркадьевич, должны вернуться в нашу студию.
– Все кончено, Бочков! – объявил Кирилл, весело потягиваясь. – Все решено – я уезжаю навсегда.
– В Москву?
– В Москву.
– И что вы будете там делать?
Кирилл оптимистично хлопнул себя по джинсовой коленке:
– О, в Москве всякий найдет себе место! Тем более я. Еду не наудачу – меня ждут. Поначалу, правда, буду ставить в очередь с двумя другими бедолагами какой-то дрянной сериальчик для бабья. Но это пока! Летом один мой друган запускается с фильмом, обещал роль. И вообще театров и театриков в Москве полно, и всюду приятели. В конце концов, Любка Барахтина баба классная, не даст пропасть.
– Барахтина? – удивился Илья. – Разве ее уже выпустили из подвала?
Он тут же сообразил, что сглупил – в подвале с кляпом во рту сидела не сама Барахтина, а ее героиня.
Кирилл понял его вопрос по-своему:
– Ты имеешь в виду театр Псурцева? Нет, она давно там не играет – поцапалась с Гутовской. Характер у Любки не сахар! Да и Псурцева, кажется, из подвала уже выперли, баню там какую-то сделали. Любка сейчас у Сыроногова в сериале занята да еще в мюзикле в одном выходит раз в месяц. Обещала и меня туда устроить – текучка у них страшная.
– Как, вы будете петь?
– Почему бы нет? Надо будет, спою. Только за оч-чень большие деньги – в отличие от птичек. И станцую. Гляди!
Кирилл легко соскочил с подоконника, вышел к умывальникам, сунул руки в карманы. Вдруг, ловко стуча и шлепая подошвами по рыжей плитке, он выбил истеричную ирландскую дробь.
– Классно, – признался Илья. – Почти как у Снегирева выходит.
– Снегирев – это кто?
– Он грузчиком у нас работает. Пенсии ему не хватает, и вот он…
– Слушай, Бочков, я все-таки дам тебе по затылку! Ты хам!
Кирилл стоял, широко расставив ноги на рыжем кафеле, и зло гипнотизировал Илью. Он совсем не моргал – значит, сердился. Его широкая спина отражалась в восьми зеркалах над умывальниками.
Илья вдруг вспомнил, что многие и лучшие сцены голливудских фильмов разворачиваются именно в сортирах. Хорошо! Пускай! Пусть будет как в Америке! Забить бы теперь Попова до полусмерти, притиснуть его прекрасное большеглазое лицо к скользким рыжим плиткам! Обмазать дизайнерскую бородку густым кровавым кетчупом… Тара, ты его забудешь, он не любит и умрет!
Никто в ту страшную минуту не умер и не захлебнулся кетчупом. Зато какой-то мужичонка в кожаной кепке и со старомодным чемоданом на «молнии» вдруг спустился по ступенькам в туалет. Он долго возился, выбирал кабинку поуютнее и наконец забрел за поворот, где стояли двое странных людей и убивали друг друга взглядами.
Попов одумался первым. Он открыл кран и стал старательно мыть руки. Мужичонка пожал плечами, втиснулся вместе с чемоданом в кабинку и громогласно заперся на задвижку. Тогда Попов бросил мыть руки. Он небрежно побрызгал на пол с рыстопыренных пальцев.
– Дурак ты, Бочков, – тихо сказал он. – Дон Кихот Фурорский! Кажется, я понял, в чем дело. Но вслух ничего говорить не буду, а то ты сразу начнешь шуметь, махать руками и кидаться плевательницами. Не надо! Я уеду тихо. Меня уже ждет слава, а вот ты…
– Где Анжелика? – вдруг прервал его Илья.
– Здрасте! Я ведь сам тебя спрашивал о том же самом! Откуда мне знать? Да и не хочу я знать, потому что…
Кирилл вдруг подхватил Илью под руку мокрой ладонью и потащил за перегородку, где на подоконнике осталась его сумка. Здесь он вытер руки мятым носовым платком, вытащенным из карманчика сумки, а из собственного кармана достал другой платок, посвежее.
Высморкавшись, он сказал Илье негромко, но веско:
– Мне плевать на Нетск и на тебя, Бочков. Все нетское закончилось на этом вокзале. Это была лишь одна минута моей жизни, не более. Но я не монстр! Я умею ценить людей. Ты замечательно дубасил у меня Гамлета! Но ты, кажется, все путаешь. Ты не понимаешь, где жизнь, а где игрушки.
– К чему вы это? – насторожился Илья.
– Слушай сюда, как говорят в Одессе. Вчера утром на мою съемную квартиру пришли какие-то двое. Я было собрался за хлебом и был уже на лестнице, когда они вошли в подъезд. Я тертый калач, и я увидел их в прореху между перилами. Увидел эти плечи и эти макушки. Они были того рода, что лучше с ними не встречаться – понимаешь? Глаз художника не обманет.
– И что вы сделали?
– Я не пошел за хлебом и не вернулся в свою квартиру. Я тут же оказался в квартире напротив.
– Вы туда позвонили? Но они же могли слышать… – ужаснулся Илья.
Он очень хорошо представил себе эти страшные плечи и макушки.
– У меня был ключ, – сказал Кирилл. – В этой квартире живет Маринка, очень милая девочка – ты понимаешь? Она работает на телефонной станции и дежурит сутками. Ее как раз не было дома, так что никакого шума, никаких приветствий. Я просто исчез, а эти двое, как и подсказала мне моя интуиция, стали звонить в мою дверь. Двое не по-хорошему крепких парней! Я их в глазок рассмотрел – вернее, их затылки и профили, в которых не было ничего замечательного. Одно это уже пугало! Они звонили, никто им, естественно, не открывал. Тогда они вошли в мою квартиру.
– Как? Они взломали дверь?
– Нет. Они спокойно открыли ее ключом и вошли. Пробыли в квартире с полчаса, вышли и позвонили в дверь напротив, за которой как раз стоял я. И я не только не открыл, но и отодвинулся от глазка, чтоб они думали – на них никто не смотрит. Я стоял за дверью и не дышал, будто только что пришиб старушку-процентщицу и за мной пришли. Хотя у Достоевского было, кажется, все наоборот? Это состояние надо запомнить… Ужас, оказывается, глух и нем… И смерть тиха.
Человек с чемоданом, единственный посторонний клиент глухого туалетного угла, до той минуты сидел в своей кабинке тихо и только изредка чем-то шуршал. Но тут его нервы не выдержали. Он вдруг принялся шумно бороться с задвижкой, затем выскочил наружу и, скользя на рыжей плитке, побежал к выходу.
– Правильная реакция, – одобрил его Попов.
– А что было потом? – спросил Илья.
– Потом? Они потрезвонили немного и ушли. Во дворе зашумел мотор. Я тихонько выглянул в щелочку Маринкиной шторы и увидел, как эти двое сели в машину и уехали.
– А машина какая была?
– Честно говоря, я думал, у них какая-то крутая тачка, этакий зловещий черный джип или что-то в таком роде. Ничего подобного! Это оказалась старая «Волга»!
– Серая?
– Вроде бы. А ты откуда знаешь? Что с тобой? Нагнала историйка страху, да? – усмехнулся Кирилл.
Илья действительно стоял с открытым ртом. Он ничего не понимал: ведь Кирилл не жил в Обители Пропавших Душ и не был пенсионером, у которого можно отобрать квартиру!
– Теперь понял, Бочков? – мрачно подмигнул Кирилл. – Не лезь лучше в глупые истории. Не оказывай услуг роковым блондинкам и тем более не будь у них на побегушках. Держись подальше от Анжелики – целее будешь. Ведь она мне врала, что она по-крупному рекламой занимается. Оказалось, реклама с таким гарниром, что теперь меня, того и гляди, в капусту порубят.
– И поэтому вы уезжаете?
– Поэтому тоже. Как только эти двое суровых ребят уехали, я по-быстрому собрал манатки, переночевал у Виталика – и вот делаю ноги. Засиделся в глуши! Я ведь еще в апреле в столицу собирался, планы были. Но поманили Тотельдорфом, будь он неладен… К черту эту дыру! Я имею в виду Нетск. И Тотельдорф в своем роде тоже дыра. Всех к черту! И тебя, Бочков.
Кирилл посмотрел на часы, стащил с подоконника сумку – легко, будто она набита мятыми газетами, – и двинулся к выходу вдоль распахнутых кабинок. Его тонкий профиль и фигурные закраины дизайнерской бородки восемь раз отразились в зеленых туалетных зеркалах.
Илья пошел за ним.
– Ты куда? – недовольно обернулся Кирилл. – Лучше посиди здесь с четверть часика, чтоб никто не догадался, что мы виделись. Целее будем! Если меня или тебя пасут, надо держаться все время в толпе. Московский поезд на втором пути, народу там всегда полно, и я прорвусь. А ты будь здесь.
– Еще чего! Не хочу, – сказал Илья. – Если б вы были нужны, те двое вас здесь нашли бы в два счета. Я же нашел! Наверное, они искали Анжелику.
Читать бесплатно другие книги:
