Победитель свое получит Гончаренко Светлана

– Тогда отстань от меня да сам ее поищи – в женском туалете, как ты разумно говорил. И спасай ее от преследователей, герой! Подвиги в твоем вкусе. А вот за мной не ходи. Меня больше нет, я для тебя не существую.

Но Илья упорно шел за Кириллом и говорил вполголоса:

– Это верно, вас нет. Потому что вы просто трус, значит, ноль. Вы и Шекспира переврали, потому что он умер и не набьет вам морду. И танцуете вы плохо, хуже Снегирева, и в мюзикл вас не примут. У вас ботинок каши просит!

Кирилл чуть замедлил шаг и удивленно бросил через плечо:

– Нет, ты подумай, каков сучонок! Я его пожалел, предупредил, наставил на ум – а он плетется сзади и подъелдыкивает. Пропадай же, дурак! Прислуживай криминальным блондинкам и сохни по глупой бездарной шлюшке, которую только ленивый не имел!

Кровавые пузыри гнева вскипели перед глазами Ильи. Он рванулся вперед. Однако Попов с легкостью, которую, наверное, все-таки оценят в мюзикле, взлетел по мраморным ступенькам. Он юркнул за дверь и покинул туалет. Косыми перебежками, взмахивая для равновесия и разгона своей бутафорской сумкой, помчался он сквозь толпу к выходу на перрон.

Илья кинулся вдогонку. Но бежать было трудно: как из-под земли выскакивали перед ним какие-то медлительные и непонятливые пассажиры. Они загораживали собой дорогу, толкались и били друг друга и Илью по коленкам чемоданами и пакетами с чем-то очень твердым – должно быть, копченой колбасой на дорожку.

Когда Илья наконец добрался до нужной платформы, легконогий Кирилл Попов стал недосягаем. Он уже поднимался в вагон по тесным железным ступенькам.

Илья попытался юркнуть вслед за обидчиком. Однако проводница в кокетливой розовой пилотке, приделанной к гладкой черноволосой голове двумя десятками заколок-невидимок, встала на пути. Билет у Ильи она потребовала так грубо, будто насквозь видела его карман, где никаких билетов не водилось.

Илья стал прохаживаться вдоль вагона. Он заглядывал в окна и искал за розовыми занавесками нужное глазастое лицо. И лицо это нашлось! Вагон оказался не СВ, а обычный купейный, где привередливый Кирилл, конечно, занял нижнее место. Он засел в самом уголке, в тени – хотел, наверное, спрятаться от преследователей из серой «Волги».

Илья подпрыгнул, постучал в окошко. Кирилл заметно вздрогнул в своем углу. Увидев Илью, он брезгливо поморщился. Тогда Илья состроил ему рога, скосил глаза к носу и высунул язык. Такая гримаса как выражение недружелюбия годилась лишь для третьеклассника, но ничего другого Илья предпринять не мог. Кирилл в ответ только махнул рукой и беззвучно рассмеялся, показав свои мелкие девичьи зубы.

Все кончено! Не зря именно так выразился сам Кирилл. Вагонное стекло, испещренное пыльным крапом какого-то забытого дождя, разделило их навсегда. Навсегда была упущена и возможность великолепного американского боя в туалете. Илье пришлось это признать. Он все-таки еще немного попрыгал под окном вагона, строя рожи. Наконец он завершил церемонию прощания и побежал прочь, на ходу допивая остатки апельсиновой – бутылка до сих пор торчала из кармана. Илья даже иногда сжимал ее горлышко, как рукоятку нордического меча. Теперь все кончено!

Бутылка отправилась в переполненную урну, но пролетела мимо.

На парковке возле вокзала Илья остановился. Он посмотрел, нет ли поблизости серой «Волги» с помятым крылом и убийцами внутри. Ничего похожего не обнаружилось. Илья еще раз состроил рожу в сторону вокзала: московский поезд пока не отбыл, и сидит в нем, забившись в угол, Кирилл Попов. Гениальному режиссеру предстоит еще минут пятнадцать трястись от страха! Илья счел себя отомщенным, а Тара…

Он подумал о Таре и замер посреди мостовой. Его снова стали толкать плечами и чемоданами, а он только вертелся и отскакивал от ударов. Идти сейчас к Таре? Он сделал все, что мог, но то ли, что требовалось? Привести Попова связанным по рукам и ногам? Этого он не обещал. Зато можно теперь сообщить новость: режиссер убыл в Москву под крылышко великой Барахтиной.

Ринется ли Тара за Поповым? Вряд ли. Во всяком случае, не сегодня. И любви втроем, кажется, все-таки не будет.

Гадость, которую Кирилл на прощание сказал о Таре, не только обидела, но странным образом еще и обрадовала Илью. Если прекрасная Тара доступна всем и просто так, то уж за подвиг-то!.. Неотвязная шеренга Конотоповых, облизываясь, отступила во тьму. Бронзово-смуглая Тара из тьмы протянула к грозному Альфилу обе горячих руки. И конфетные губы она подставила, и полузакрытые голубые глаза, очень светлые на загорелом лице – поэтому они кажутся нахальными… Несчастная Тара не ждет удара, но меч отведет удар…

Илья шел к Таре, а ноги почему-то привели его домой. Всегда было наоборот!

Илья хотел вернуться, но раздумал. Вдруг Тара снова будет плакать и снова ногой так придержит дверь, что войти будет невозможно? А к завтрашнему дню можно придумать слова, на которые нельзя ответить: «Бочков, ты дурак!»

Илья тихонько вошел в свою квартиру. Из гостиной, как обычно, лился сумрачно-цветной свет телевизора. Два пресных сериальных голоса обсуждали, кто из них забеременел.

Илья просунул голову в гостиную:

– Привет, мам! Что поесть?

– Рассольник, но он остыл. Погрей. Но если можешь минутку потерпеть, зайди сюда. Это важно.

Илья вошел и, ничего не понимая, воззрился на экран:

– Что случилось? Барахтину четвертовали в подвале?

Тамара Сергеевна возмущенно хрустнула целлофаном (сегодня перед ней на столике были не семечки, а какие-то орешки).

– Нельзя, Илюша, быть таким циником, – сказала она. – Барахтину вчера изнасиловал бандит Финик. А сегодня он подарил ей виллу на Лазурном Берегу.

– Вот это да! За какие заслуги?

– Он понял, что полюбил ее по-настоящему. Теперь Барахтина миллионерша.

– Отлично! Значит, у Попова в Москве все срастется.

– У какого Попова? – не поняла Тамара Сергеевна. – Если ты о ее друге, то его фамилия не Попов, а Тополев. Он тоже миллионер. Или нет, миллиардер! Барахтина очень любила его, но бросила еще в прошлом месяце. Она узнала, что он может оказаться ее братом-близнецом, которого подменили в роддоме.

– Ерунда! Рожи у них совсем разные.

– Ты не понимаешь! Злой гений Тополева, пластический хирург Кленов…

– Тоже его близнец?

– Илюшка, не заговаривай мне зубы! При чем тут Тополев?

– Ни при чем. К черту его – я говорил о Попове. Режиссер Попов укатил сегодня в Москву к Барахтиной, которая его ждет не дождется.

– Тот самый Попов? Из нашего ТЮЗа? – округлила глаза Тамара Сергеевна.

– Какой же еще? Единственный в мире Попов. Не играть мне больше Лаэрта.

Тамара Сергеевна только отмахнулась:

– Ну тебя! Врешь, как всегда. Кого ты способен играть? И в газетах писали, что у Барахтиной роман с Шишидзе. А про Попова ни слова…

– Одно другому не мешает. Впрочем, я согласен и на Шишидзе. Пойду греть рассольник.

Тамара Сергеевна стала вдруг очень серьезной. Она даже спустила одну ногу с дивана.

– Илюша, возьми вон там…

Голос у нее сделался слабый, таинственный.

Она указала рукой на какую-то бумажку, которая белела на столе.

– Ага! Знаю, что это такое! Ты наконец закончила оду к столетию Аллы Кавун, – догадался Илья. – Нет? Тогда это мне повестка из военкомата. Снова нет? Значит, направление в поликлинику – весь «Фурор» гонят проверяться на глистов.

Тамара Сергеевна спустила с дивана вторую ногу.

– Илья, – сказала она еле слышно. – Мы с тобой сегодня получили письмо. Оно на столе. От твоего отца. От Бочкова.

– И что же пишет этот Бочков?

– Прочти сам. Это важно.

Ей очень нравилось говорить «Это очень важно» и не нравилось, что Илья никак не делается серьезным от этих слов.

Илья взял конверт. Крупная краснокочанная роза, нарисованная на конверте, выглядела угрожающе. В последние дни Илья понял, что красные розы цветут к беде.

Письмо далекого Бочкова оказалось не длинным – всего один листок из блокнота с рваными дырочками по краям. Однако вместилось в этот листок и глубокое раскаяние, и тоска о глупо потерянном счастье, и надежда это счастье вернуть. Все это было изложено скупо, почерком человека, давно отвыкшего от ручки и забывшего о существовании знаков препинания.

– Бочков хочет вернуться к нам, – пояснила Тамара Сергеевна.

Она решила, что Илья бочковских намеков не понял и потому не потрясен.

– Вернуться? Он что, мыла наелся? – удивился Илья. – А как же Сургут?

– Мне рассказывали… Его жена сошлась с другим и выставила Бочкова из квартиры. Он очень одинок.

– Это не смертельно. Нашего Снегирева жены выставляли четыре раза, а он как огурчик.

Тамара Сергеевна печально смотрела на задернутые шторы. В комнате воцарилась тишина. Даже с экрана уставился на те же шторы какой-то прекрасно причесанный мужик с напудренным носом (должно быть, миллионер) и сочувственно молчал.

– Илья, это важно, – как заклинание повторила Тамара Сергеевна. – Ты рос без отца, а это неправильно. Это очень плохо для мальчика! Ты не знал, что такое крепкое отцовское плечо, сильная мужская рука, которая всегда поддержит и защитит. Я знаю, ты мучился, тосковал по родной душе…

– Да не тосковал я, – взвыл Илья.

Миллионер в телевизоре тоже погрустнел, будто понял, что Тамара Сергеевна вместо него сказала самые душевные и мудрые слова.

– Нет, тосковал! – настаивала она. – Не спорь со мной! Иначе откуда твоя угрюмость, твой цинизм, твоя привычка часами сидеть за компьютером? Если бы отец был рядом, ты бы вырос более крепким, бойким, жизнерадостным мальчиком…

– Имел бы зверский аппетит, румяные щеки и пышные бедра? Мама, все это ерунда!

– Только не прикидывайся, Илюша, что ночами ты не плакал, не мечтал, чтоб в один прекрасный день открылась дверь и отец со смехом взял тебя на руки и подбросил к потолку!

– Я никогда не хотел к потолку! И сейчас не хочу, – сказал Илья. – Ночью я не плакал, а спал. Бочкова я не помню, не знаю, мне его не жалко. Мне дела нет до его жен и квартир.

Тамара Сергеевна вздохнула:

– Прислушайся к себе, Илюша. Голос крови все-таки существует. Он подскажет, что тебе нужнее. Возможно, скоро отец войдет в твою жизнь, и она станет лучше. Прислушайся!

Илья прислушался. Ему очень хотелось есть, а в самой глубине души, вокруг иглы, которая прежде так саднила, а теперь почти не ощущалась – привык! – колечком свернулась Тара, заплаканная и не знающая своей судьбы. А вот голос крови молчал, вернее, настукивал в груди свое извечное тум-пам, тум-пам, тум-пам.

«Это конец. Наш концерн на грани разорения», – вздохнул миллионер в телевизоре и наконец моргнул.

– Знаешь, мам, мне все равно. Делай что хочешь, – сказал Илья. – Обо мне не беспокойся.

– Нет, это мне ничего не нужно! – воскликнула Тамара Сергеевна. – Я просто хочу, чтобы ты был счастлив. Я даже написала стихи – они там, на серванте. Так все сложно!

– Ничего подобного. Все просто, мам! Пойду греть рассольник.

Давно не выдавалось такого спокойного вечера! Почему-то все сомнения разом отпустили, и Илья с чистой совестью отправился бродить по нордическому замку.

Просто удивительно – тут все осталось по-прежнему! Коварная волшебница Изора плескала по ветру белокурой гривой, улыбалась и никого не любила, маг Бальдо свистел над головой кожаными крыльями, а Тара с незнакомым кукольным лицом все время бежала впереди и размахивала мечом. Когда она прыгала со скалы на скалу, становилось особенно ясно, что она чужая – привидение, не имеющее ни веса, ни плоти, ни смуглой нежности, обретенной на нетском пляже, ни слез, ни желаний, ни смысла, ни жизни…

– Илюша, трубочку возьми! Тебя, – крикнула из соседней комнаты Тамара Сергеевна.

Она пыталась смотреть телевизор, но в ее руке был конверт с ужасающей красной розой.

Как ни странно, звонил Илье младший лейтенант Наиль Мухаметшин, причем с улицы Созидателей.

– Вы там в засаде? – обрадовался Илья.

– Еще чего! Просто подъехали на патрульной машине. Только тут тихо совсем. Двенадцать часов, а ни «Волги», ни убийц нету. Ты, Илюшка, наверное, врешь все? Сочиняешь? Мы на месте, ничего не обнаружили.

– «Волга» есть, – обиделся Илья. – Вчера днем она приезжала к режиссеру Попову, но он у Маринки спрятался.

– Какой Маринки? Какой режиссер? Что ты несешь?

– Режиссер в Москву уехал. Насовсем, со страху, – сообщил Илья и пересказал Наилю то, что услышал в туалете от Кирилла.

– Ладно, этот факт мы тоже проверим, – пообещал Наиль. – Какая-то группировка вполне может на этой «Волге» работать. Хотя к чему им режиссер? Бабок у него много, что ли? Проверим. А вот старик из девятой квартиры в порядке. Зачем ты говорил, что его сегодня мочить будут?

– Ты уверен, что он в порядке?

– Конечно! У него свет горит. На звонки в дверь он не открывает, зато играет на гармошке.

– А что он играет? Не «Амурские волны»?

– При чем тут волны? – удивился Наиль.

– Это условный знак, что его убивают. Если ты там рядом, прислушайся.

Наиль не ответил. В трубке послышался абстрактный треск пустого пространства. Илье показалось, что он улавливает далекие рулады гармошки. Потом эти смутные звуки перекрыл голос Наиля:

– Не могу понять, что играет, – слишком громко. Но веселенькая такая музычка.

– Наверное, «Марш энтузиастов». Это значит, деда не убивают и все хорошо.

– Чего же тут хорошего! Не удалось провести задержание с поличным. Каждую ночь я сюда ездить не могу.

– Наверное, вашу машину бандиты засекли, – предположил Илья. – Вы, часом, сирену не включали?

– Да ну тебя, Илюшка! Я думал, ты мне нормальную информацию слил. Я думал, убийство смогу раскрутить. А тут полоумный дед барыню играет, а больше ничего. Нуль.

– А ты нашел пропавшего гражданина Носенкова? Или ту старуху, у которой жил розовый кот? – напомнил Илья.

– Сюда не лезь! Здесь проводятся оперативные мероприятия. Я ведь и другую старуху нашел – она месяц назад под поезд бросилась. Угадай, где жила? В том же подъезде, наискосок от деда. Все умерли! И теперь все дела о пропавших объединили в одно. И передали Макарычеву! Макарычев опытный, но мне надо свое дело раскрутить, понимаешь? А ты про амурские волны гонишь. Тетя Тома не зря меня предупреждала. Говорит, ты часто фантазируешь, потому что рос без отца.

– Что-что? Когда это она тебе успела такого нарассказать?

– Я уже звонил сегодня, но тебя дома не было.

– Я, наверное, на вокзале был – провожал режиссера Попова. Он удирал от серой «Волги».

– Да ну тебя!

Вот так всегда – никому не понятны простые вещи.

Только когда Наиль бросил трубку, Илья вспомнил: у старика Хоменко есть номер его мобильного. Если старик не звонит и играет на гармошке что-то веселое – может быть, и барыню, – значит, у него в самом деле все в порядке.

Но почему в порядке? Куда подевались убийцы? На Попова переключились? Зачем? Мстят за покойного Гамлета и его отца? Или их Алим Петрович нанял прикончить Попова? А может, они просто Анжелику ищут? Кстати, где она?

Вопросы низались один за другим, но ни одного ответа не было. Голова у Ильи тяжелела. Нордический замок медленно таял перед глазами, как мороженое на блюдечке. Проговорил что-то прямо над ухом гнусавый вокзальный голос. Фирменный поезд Нетск – Москва дрогнул, тряхнул бомбошками на розовых занавесках и тронулся. Анжелика-Изора, тоже вся в розовом и потому малозаметная в сумраке купе, помахала белой неживой рукой. Она долго еще потом улыбалась и качала головой – совсем как в компьютерной иконке: «Прощай, Илюшка!»

А Кирилл Попов, кажется, так и остался сидеть в углу. Тогда что за брюки высовываются из-под верхней полки? Так и есть: это на плечиках висит чей-то черный костюм, неприятный, похоронный.

Сейчас даже женихи носят все белое, включая ботинки. А вот Тазит ходит только в черном. И Леха тоже. Алим Петрович хочет, чтобы его телохранители походили друг на друга, как двое из ларца… Стань таким, как Фруктикон… Мы в день счастливый юбилея хотим вам от души сказать: живите вечно, не старея, а мы вас будем обожать… Тара, Тара, ты не знала, что случится в этот день… И сели на лугу под липки…

– Илюша, ты потерял чувство меры!

Это сказала Тамара Сергеевна. Илья поднял на нее испуганное лицо. На его щеке отпечатались кубики клавиатуры, в глазах стоял ужас.

– Что? Утро уже? – пробормотал он.

Однако был еще вечер, вернее, глухая ночь. Новый день только-только родился и едва обозначился в календаре. Он еще клубился где-то далеко на горизонте. Он был закрыт сплошными тучами, над которыми шли своим обычным путем невидимые звезды, а луна холодно отражала невидимое солнце. День понемногу готовил свои чудеса, неприятности и удары. Всего этого еще надо было дождаться.

Первой неприятностью стала очередная буря. Ветер выворачивал хлипкие цветные зонтики и ломал их паучьи лапки. Ночью налились громадные лужи, а дождь и не думал кончаться. На работу фуроровцы добирались полумокрые, будто принимали сидячие ванны. Снегирев явился в полиэтиленовом дачном дождевике с остроконечным капюшоном. «Ой, гномик!» – приветствовал его нахальный сынок Лидки Хромовой из колбасного, который уже радостно скакал вдоль витрин.

Толяну Ухтомскому было в то утро особенно невесело: его товарищи очень страдали от непогоды. Все члены ложи алкоголиков уныло сгрудились на крыльце «Фурора», под козырьком. В своих затрапезных нарядах, с сырыми сигаретами в зубах, они походили на группу грибников-неудачников, которая только что вернулась из ближних рощ, где нет ни одного гриба.

Илья проникся общим унынием. Он оделся во все бирюзовое и с отвращением глянул в зеркало. Шапочка до бровей, тусклый взгляд, угрюмая улыбка. Может ли все это нравиться Таре? Илья попробовал лицом выразить преданную любовь, но вышло что-то такое глупое и неприличное, что он покраснел и отскочил от зеркала.

Работать, только работать! Тяжелые ящики – враги тяжелых мыслей. Интересно, нашлась ли Анжелика?

Мимоходом Илья заглянул в коридор, который вел к кабинету босса. Тазит и Леха черными истуканами стояли у дверей – стало быть, Алим Петрович уже здесь. Телохранители выглядели свирепыми, но неживыми – стало быть, и хозяин не в духе. Единственный из племянников, осмелившийся приблизиться сегодня к «Фурору», с утра топтался в нерешительности на крыльце.

Илья подошел к правилам торговли и сделал вид, что читает. Леха с Тазитом, казалось, даже не дышали. Они лишь пахли крепким дорогим парфюмом, какой любят физически активные и процветающие мужчины среднего достатка. Илья нюхнул парфюм и, чтобы не вызывать подозрений, бросил в ближайшую проволочную корзину бумажку от жвачки.

Зря, наверное, заглянул Илья в этот закуток. И бумажку зря бросил! Только вышел он в торговый зал, как возник неподалеку черный силуэт Тазита. Телохранитель шел не спеша, аккуратно огибая веселые кварталы соков и конфетные вернисажи. Его взгляд парил много выше самых высоких витрин.

В напрасной надежде Илья сделал вид, что не заметил Тазита. Он пошел в молочный отдел. Тамара Сергеевна как раз укладывала в витрине неправдоподобно дырявые сыры и на сына не глядела. Вчерашнее письмо с розой на конверте разбередило ее душу. Неостановимый поток правильных мыслей уносил ее в сказочные дали.

Тазит подошел к Илье вплотную и кивнул стриженой головой. Просто кивнул, без улыбки и без угрозы, но Илье стало не по себе. Он старался не смотреть в лицо Тазиту. Взгляд телохранителя не выражал ничего, зато подбородок… Выбриться дочиста и добела Тазиту никогда не удавалось, и его крутой подбородок, испещренный мириадами темных точек, издали казался голубым, как фуроровские униформы. Илья подозревал, что эта часть лица и есть самое опасное оружие Тазита.

За грозным посланцем Илья пошел безропотно и, как ему хотелось думать, твердо. Но перед его глазами мигом нарисовались картины расправы за то, что он молчал о шашнях Изоры. Картины были страшные и неправдоподобные. Мерещились даже пытки с помощью бронзовых статуэток, пузатых кувшинов и изуверских трубочек от кальяна. Кулаки и подбородок Тазита были не лучше.

Может, до кальянов дело не дойдет, но бить его будут. Илья понимал это хорошо. Вылезли, стало быть, наружу его встречи с Поповым и секретничанье с Анжеликой возле бакалеи. К Кириллу приезжали наемные убийцы на старой «Волге» – значит, тайна Изориной любви раскрыта. Не важно, кем и как. Не сболтнул ли рекламный индус с чайного плаката? Как противно он сегодня улыбается…

Кабинет Алима Петровича был, как всегда, в порядке – шкафчики протерты, кальяны блещут. Вот только букет красных роз выглядит несвежим. Поникли головами, померкли цветы, в вазе сквозит мутная зелень. Илья вздрогнул: устроят матери сегодня нагоняй за такой недосмотр!

Алим Петрович сидел на своем диване, под портретом президента, подогнув под себя ногу. Правую руку он положил на круглый валик, как будто она у него болела.

Костюм сегодня на Алиме Петровиче был не пастельных тонов, а белоснежный. Нет, докторски-белый вульгарен, а Алим Петрович никогда не надел бы ничего вульгарного – в белизне его костюма присутствовала все-таки капелька сливок. Его сорочка отливала старым серебром, а галстук – мутной синевой арктического льда. Белые туфли с искусной строчкой были миланские, и никакие иные.

Илья старался глубоко не дышать, но все же учуял горький, нежный и пряный аромат, который исходил от Алима Петровича. Наверное, именно об этом запахе говорили в «Фуроре», что он специально заказан в Париже, и теперь никакой другой человек в мире не может пахнуть так же, как Пичугин. В сравнении с этим ароматом недешевый парфюм Лехи и Тазита вонял, как ослиный загон.

Алим Петрович не шевелился. Тишина давила на уши. Илья не знал, куда ему приличнее сейчас смотреть – на президента, который улыбался с портрета и ничем уже не мог ему помочь, или на Пичугина, который неизвестно что задумал.

Пичугин оделся в белое, но лицо его было черно. Он осунулся еще больше. Голое его темя казалось полированным камнем, а в глазах стояла такая же зеленая муть, как в забытой вазе.

– Садись, Илюшка, – указал Алим Петрович на кресло той рукой, которая казалась больной.

Блеснул и угас изумруд в перстне. Рука Пичугина легла на прежнее место, на спинку дивана.

Илья сел в кресло. Оно оказалось очень мягким. Чтобы не утонуть в нем окончательно, пришлось принять неловкую позу и сильно растопырить коленки. Локти на пухлые подлокотники Илья тоже пристроил не сразу. Он вспомнил курочку Цып-Цып, которая на рекламном плакате была изображена точно в таком же распластанном виде, только не в кресле, а на сковородке.

Несколько минут Алим Петрович молчал, потом закрыл лицо короткопалыми руками и зарыдал.

Илья всегда приходил в ужас, когда кто-то рядом плакал. Он всегда при этом чувствовал себя виноватым. К счастью, Тамара Сергеевна, несмотря на мягкость своей натуры, плакала редко – печаль она изливала в стихах. А вот слезы Тары были невыносимы. Когда она разревелась на лестничной площадке, Илья, если бы смог, подарил бы ей Попова навеки, лишь бы не видеть ее распухшего носа и мокрых щек.

Слезы Алима Петровича напугали Илью. Он почти перестал дышать и вцепился в подлокотники кресла с такой силой, что под нежной толщей набивки ощутил твердый, невидимый миру каркас.

Плакал Алим Петрович взахлеб, слабым тенором. В горле у него клокотало. Слезы текли между пальцами и капали с подбородка, пятная белизну пиджака серыми точками, как капель метит свеже-выпавший мартовский снег.

Илья оцепенел. Он понял, что видит сейчас картину, после которой ему точно не жить. В ужасе он поднял глаза и стал не мигая смотреть на портрет президента. Президент улыбался уверенно и ласково, но был всего лишь тонкой красочной пленкой на лощеной бумаге, заключенной под стекло.

– Илюшка, – всхлипнул Алим Петрович, не отнимая рук от лица и потому невнятно. – Илюшка, нет ее!

12

– Кого нет? – спросил Илья тихим чужим голосом. – Анжелики Витальевны?

– Ее, ее! – застонал Пичугин. – Ее нет!

Илья сочувственно пошевелился в кресле, два раза вздохнул, но что делать дальше, придумать не мог. Кажется, было бы неплохо, если бы он сейчас тоже заплакал? Он зажмурился, однако слез, как назло, не было и близко. Зато очень чесался нос и всякие другие неподходящие места, как обычно бывает в минуты смущения.

– Ее нет! – повторил рыдание Алим Петрович.

Далее отмалчиваться и тем более чесаться стало невозможно.

Илья выдавил из себя:

– Вы ее не нашли? Может, нужно…

– Не нужно! Ее нет! Нет ее! – тоненько закричал Алим Петрович, наконец открыв несчастное лицо. – Я ее задушил вот этими руками!

Он подался вперед. Илье пришлось посмотреть на его смуглые руки, мокрые от слез, на кольцо с изумрудом, на линии жизни и смерти, пучками расходившиеся по мягким ладоням. Руки как руки, но зябкая волна поднялась с воротника Ильи и шевельнула волосы под бирюзовой шапочкой.

Было ясно, что Пичугин говорит правду. Только правда эта неестественно страшная!

Илья понял, что все теперь будет по-другому, даже если ему удастся вырваться из этих стен. Прав Кирилл: только вагон с розовыми бомбошками спасет от бездны. Да и он едва ли!

– Белая, как снег, холодная, как снег, – раскачивался в диванных подушках Алим Петрович.

Он дрожал мокрыми ресницами и дышал тяжело, всем телом. Он плакал:

– Белая, сладкая! Нежная! Илюшка, ты это понимаешь? Имела, что хотела. Ела, что желала. Одевалась в Париже – вот так у подиума она сидит, а так Шварценеггер с женой. Покажет только пальцем – все, что захочет, то ее. Белая, сладкая! За что?

Илья смотрел на президента, как на икону, и поминутно покрывался гусиной кожей ужаса.

– Любил ее – кто так любит? Все имела! Изменила. Илюшка, другой ее имел! Другой ее трогал! Как быть? Разве я зверь? Один раз простил, плакал, она плакала – все хорошо. А она снова к тому пошла. Что я ей сделал? Чего не дал? Почему пошла? Не молчи, Илюшка!

Илья собрался с силами и прошептал:

– По глупости, наверное.

– Да, верно, Илюшка! Глупая она! Женщины все глупые! – обрадовался Алим Петрович и размазал по щекам вновь выкатившиеся слезы. – Она ведь вся моя была – белая, белая! Вчера с балкона по простыне слезла и ушла. Умная, скажешь?

– Не скажу, – осмелел Илья.

Отвага Анжелики его ужаснула. Еще он вспомнил, как хитро Кирилл от нее прятался. В мужском туалете от бандитов не скроешься, а вот от женщины…

– Глупая – босиком ушла! А тот сбежал от нее, трус! Она босиком ходила по улицам. Почему ко мне не шла? Тазит ее в сквере нашел, в Привокзальном поселке. Она мокрая была, грязная, кашляла. Глупая, да? Илюшка, я сам ее отмыл. Я плакал, когда ее мыл! Она такая красивая, белая, белая! Она вся горела. Я позвал Кроткова – он мой врач, хороший врач. Он все понимает. Кротков укол сделал, таблетки дал, а я сидел рядом и плакал. Она ведь была моя, а стала того, кто ее марал. Кто он такой? Чем лучше? Ты понимаешь, Илюшка?

Вот это Илюшка в самом деле понимал!

– И что делать? Как я мог потом к ней прикоснуться? Сначала она в грязи была, которая на улице – дождь ведь, лужи. Это ничего. Этого я не боюсь. Я ее отмыл, а грязь на ней осталась. Это уже не дождь! Это тот, другой! Он брал ее сколько хотел, а потом бросил. На улице! Я больше не мог даже рядом с ней быть. Противно, противно! А она на меня смотрела – теплый у нее глаз, карий, нет других таких глаз! Она мне сказала: «Ты такой противный, Алим. Когда тот у меня был, я тебя могла терпеть, а теперь не могу!»

Алим Петрович поерзал в подушках, поднял палец с изумрудом:

– Вот как она сказала. Не стыдилась, прощения не попросила – нет! Не плакала, не боялась – нет! Как такое терпеть? Она была его, вся в грязи. Стала ничья, когда еще дышала. Теперь совсем ничья. Ее увезли в лес и зарыли в вонючие листья.

Только теперь Алим Петрович заметил, что у Ильи зуб на зуб не попадает, и улыбнулся неживой улыбкой. Его слезы высохли, но горе осталось.

Он сказал:

– Ты меня понял, Илюшка? Ты один тут любить умеешь. Тазит жеребец, Леха жеребец, мой друг Сушкин еще хуже жеребец. А ты нет!

Илья вздохнул. Вот так комплимент!

– Ты боишься меня и поэтому никому ничего не скажешь, – спокойно заметил Алим Петрович. – Сам знаешь: будешь болтать – умрешь. Кому мне можно было все это сказать? Я один, кругом жеребцы. Мне плакать хотелось. Теперь легче! Теперь иди, Илюшка. Не бойся! Я тебе хорошо сделаю. Я тебя в охрану переведу, хочешь? На видеокамере сидеть будешь, хочешь? Сможешь?

Илья благодарно кивал. Правда, сидеть сиднем и высматривать на тусклых мониторах, не стащил ли какой-нибудь покупатель пачку пельменей, ему не очень хотелось. Но он был рад, что Алим Петрович больше не плачет и в нем, Илье, не нуждается. Кажется, теперь можно подняться и уйти? Уйти, не получив статуэткой по затылку или кальяном под дых? Вот счастье!

Илья привстал из проклятого кресла, в котором у него даже ягодицы вспотели. Он стал осторожно пробираться к дверям.

– Стой, Илюшка! – сказал вдруг Алим Петрович и снова помрачнел лицом. – Ты ее помнишь?

– Анжелику Витальевну?

– Да. Помни ее! Красивая, белая, большая. Глупая! Свою крепко держи – как там ее зовут? Аня?

– Ксюша, – подсказал Илья тоскливым шепотом.

– Ксюша. Есть такое имя. Имя хорошее. Красивая? – вдруг оживился Алим Петрович.

– Не очень. Так себе. Конечно, ничего, но не очень.

Не хватало еще, чтобы Бальдо пожелал увидеть Тару!

– Красивую бы тебе надо, – заметил Алим Петрович. – Но эту все равно держи, от себя не пускай никуда. Корми хорошо, пои, подарки дари – любить будет. Но следи за ней хорошо! Они все глупые.

Глупые, глупые! Да у кого ума хватит понять, как случились такие страшные вещи?

Илья в тот день машинально, но очень охотно грузил фуроровские тяжести. Когда потеешь и кряхтишь, минутами удается совсем не думать.

– Илюшка, влюбился, что ли? Маяковский от страсти дрова колол, а ты ящики таскаешь, – потешался начитанный Снегирев. – Смотри, только на Аньку не посягай – Анька потенциально уже моя.

– Срамец ты, Потапыч! Как только язык поворачивается такие слова изо рта выпускать, – одернула его уборщица Мухина.

– Я не с вами говорю, леди, а с молодежью. Да, Илюшка, я в сравнении с тобой крутой мачо. Ты глянь на себя: в глазах ни искры мысли, нос висит, вместо начищенных штиблет дурацкие кроссовки. Кто на тебя западет?

– Отстань от парня, Потапыч, – вдруг глухо сказал Толян Ухтомский. – Не видишь, что ли, у человека на душе плохо. А тут ты трындишь! Уйди. Плохо ему.

Кто, как не Толян, мог понять, что такое настоящая тоска!

Но прошел и этот страшный день. Конец у него выдался самый обычный – быстрая осенняя тьма и дождь.

Илья выскочил из «Фурора» и пошел по знакомой пустой аллее. На ней не водились больше чудовища. Они не пялились красными глазками с помоек, не хлопали драными крыльями и не норовили залепить пощечину мокрым тополиным листом. Все страшилы и пугала умерли! Остался один настоящий страх и настоящая смерть, которую Илья все еще не мог себе представить. Он шел и очень хотел, чтобы дождь сделался сильнее, чтобы ветер завыл сиреной и холод пронял до костей. Тогда вышло бы что-то вроде таскания ящиков – средство забыть и не думать.

– Здравствуйте!

У, этот чинный, писклявый голосок! Он послышался сзади. Тут же Снарк, жизнерадостный, как всегда, дал Илье дружеского пинка в поясницу.

Илья остановился.

– Где вы были вчера? Я вас искала, – с укором сказала Алена Фролова.

Она показала знакомый фуроровский пакет, бирюзовый в свете дня, но бурый в потемках. В пакете, кажется, снова были молоко и хлеб.

– Я думал, ты деду передачу в обед носишь, – сказал Илья.

– Вчера да, ходила в обед. Полчаса с веревкой возилась, пока привязала. Вас же не было! Куда вы подевались? А сегодня после школы пришлось идти с бабушкой к зубному, потом в музыкалку.

– У, так ты еще и играешь? – усмехнулся Илья. – Не на гармошке ли?

– На фортепьяно. В этом нет ничего смешного! Почему вы уходите с работы раньше времени? Хорошо еще, что вчера к дому номер 18 никто не приходил – ни днем, ни вечером.

– Я знаю.

– Откуда?

– О, я все знаю! Люди на серой «Волге» ездили совсем в другое место. Как раз и днем, и вечером…

Страницы: «« « ... 7891011121314 » »»