Манечка, или Не спешите похудеть (сборник) Борисова Ариадна

Вино исчезало медленно, но верно. Почти всю двухлитровую бутыль сам гость и опустошил. Виталий побаивался себя дразнить. Если чуть выйти за определенный предел, возжелается больше, а там уже сладкое и слабое по сравнению с сорокаградусным зельем вино не поможет утолить огневую жажду. Поэтому Виталий был как стеклышко, а Вано хорошо захмелел. Маняша начала зевать, скромно опустив голову и прикрывая рот рукой. Как бы грузин ни хватил, он это заметил и понял, что пора и честь знать.

— Ты хороший мужик, Выталик, — сказал прочувствованно. — Жаль, что не хочешь идти в мой бригад… Ну, мне надо торопиться. Завтра на работ.

— Как выпивший поедешь? — забеспокоился Виталий.

— A-а, нормально, — грузин беспечно махнул рукой.

— Вдруг гаишники остановят?

— Пускай. Один прав отберут, другой куплю.

Виталий вышел проводить. Мужчины покурили у крыльца.

— Слушай, жениться думаешь, э? — с деланым равнодушием осведомился Вано.

— Нет, — помешкав, ответил Виталий. — Нет пока.

— Вах, — удивился грузин. — Почему?

— Не могу. Видишь ли, я… алкоголик, — честно сказал Виталий. — И еще тут у меня, — он постучал по груди, — тут у меня тоска…

Вано изумленно поднял брови:

— Ты что, дорогой? Какой такой тоска? Какой такой алкогол? Это разве причин, когда такой женщин? Милый, теплый, красивый, как цветок нежный! Такой жена будет! Зачем зря голова крутил? Зачем мне не давал Маняща? Ты — собак на сено, да? Чего молчишь?

Виталий отвернулся с раздосадованным лицом. Вано вздохнул:

— Нет. На меня не смотрит Маняща. Только на тебя смотрит. Извини, Выталик, я думал, ты нормальный, а ты… Эх! — Грузин с силой втоптал окурок в землю.

— Я боюсь! — громким шепотом крикнул Виталий. — За нее боюсь. Вдруг я сделаю ее несчастной? Что тогда? Я — бродяга, хотя дом у меня есть, и работа любимая была. А сейчас — ничего. Дом чужой, все чужое, внутри — ржа, я бомж не снаружи, я — бомж внутри, понимаешь? Зачем ей такой?

— А ты не боись, — серьезно сказал Вано. — Маняща тебя любит. Правда, я вижу. Такой любовь один раз в жизнь бывает. Это — счастье, когда такой любовь. И ничего делать не надо. Душа у тебя хороший. Совсем не отпетый, не ржавый душа. И ты сам Манящу любишь. Я вижу. Я завидую тебе. Белый зависть, правда! Такой женщин, вах! Вы два половина — один человек. Большой ошибка сделаешь, смотри! Если хочешь, давай я свой бригад сюда привезу, познакомишься? Может, на работа к нам пойдешь. Отличный ребят!

— Спасибо, Вано. Не надо, извини. Дай сам в себе разберусь.

— Ну, как хочешь. Разберешься — приходи. Адрес знаешь.

— Да, помню, ты говорил. Может, приду…

— Подумай, Выталик! Оч-чень хорошо подумай! — заорал Вано из машины, заводя мотор.

Стол был чист. Маняша уже спала. «Вроде не быстрая на вид, а все успевает, и не заметишь», — обыденно, по-домашнему подумал Виталий. Стараясь не тревожить, прикорнул рядом и сразу провалился в темноту без мыслей и снов.

Вечерами они подолгу прогуливались по утрамбованной песчаной дорожке. На задворках она вела к смородиновым кустам и березе неподалеку от озера. Маняша шла впереди. Держалась прямо, но плечи сжимались от радости и смущения. Знала, что Виталий на нее смотрит.

Под березой рябилась круглая лужа, усыпанная желтыми, с линялым исподом, листьями. Виталий стелил старое лоскутное одеяло на жухлую траву, садился и вдыхал отдающую баней свежесть воды, настоянной на березовом листопаде. Маняша растирала в пальцах усатые зерна злака, занесенного сюда неразборчивым ветром.

В детстве она ходила с дедом Саввой на сельский ток. Когда-то тут на полях выращивали пшеницу. Дедушка запускал руку в золотой сноп, извлекал из него пригоршню зерна и на глаз определял качество. «Как появятся всходы, стебель в трубочку пойдет и заколосится — гляди в оба. Все равно что зубки у дитяти прорезаются, — рассказывал дед Маняше. — Самое важное время наступит в месяц наливки зерна. Оно должно быть не морщинистое, не худое. Доброе зерно емкое, плотное, и цвет у него румяный…»

Виталий притягивал Маняшу к себе, и они лежали тесно, будто сливались в одно спелое продольное зерно в теплой почве. Запрокинув головы к увядающей небесной сини, вбирали в себя мощный нутряной запах земли. Ветер мягко сплетал светлые и темные кольца волос. Казалось, они двое жили и будут жить так вечно — старый дом с его спартанской обстановкой, серебристый предвечерний свет затянувшегося бабьего лета, тепло безмолвной близости. Не верилось в существование на земле другого мира, где постоянно что-то громко взрывалось, падало и поднималось в цене, где проводились выборы и производились военные ракеты. Тот мир чудился жалкой бутафорией на фоне этого, божественного и незыблемого, текущего в вечность. Все в этом маленьком сердце мироздания было прекрасно, подлинно и патриархально, все для них одних — простое и великое, как свет, хлеб и вода. Они нисколько не тяготились однообразием своих святых и грешных дней.

Но настал день, когда казавшаяся бесконечной половина месяца подошла к завершению. Настенный календарь предупредил Маняшу о завтрашнем приезде тети Киры. В календарь можно забить гвоздь, а в текучее время, увы, не забьешь, не остановишь его безжалостный бег. После ужина Виталий закрыл окна ставнями и заколотил новыми досками, словно поставил свежие кресты.

Последняя ночь преподнесла сюрприз, о котором как раз-таки беспокоилась тетя Кира, совсем не предполагая, какой судьбоносный виток она закрутила своей памяткой, оставленной рассеянной Маняше. Тетка будто что-то предчувствовала, поставив для пущей убедительности три восклицательных знака в приказе проверить дачу…

Очевидно, воры не сомневались, что в доме никого нет. Попробовали пройти цивилизованно, открыв секретный засов калитки, не сумели и перемахнули через штакетник палисада. Виталий услышал шаги и говор в сенцах, бесшумно подхватил у печи кочергу и замер у выключателя, собранный, как зверь перед прыжком. Маняша молниеносно накинула платье и встала за спинкой кровати, дрожа от страха, в то же время готовая сжать кулаки или распустить, точно гарпия, пальцы. Едва дверь растворилась и воры зашли, разлитый по дому электрический свет сразу их обезоружил. Они ринулись обратно, но выход уже перекрыли пружинистое тело Виталия и грозно поднятая кочерга. Наученные горьким опытом, похитители разом присели и закрыли головы руками.

«Бедные!» — горячо пожалела мазуриков Маняша. Сострадая кому-нибудь, она тотчас же забывала все причины и следствия, кроме самой этой острой жалости.

Кочерга резко опустилась…

Виталий не собирался пробивать чьи бы то ни было злонамеренные башки. Отставив свое орудие к стене, он развернулся и вздрогнул: между ним и воришками стояла яростная Маняша:

— Не тронь!

Он так изумился, что сделал нечаянный шаг навстречу, и Маняша сильно ударила его ладонью в грудь. Шлепок получился звонкий, как хлопок ладонь об ладонь. Добросовестная красная отметина отпечаталась на груди. Подслеповато щурясь, тати подняли головы и в ужасе уставились из-под скрещенных пальцев на странных жильцов вроде бы необитаемой дачи. «Ба, знакомые все…» — подумал и расслабился Виталий.

Жулики действительно оказались знакомыми. Причем не только ему, но отчасти до полусмерти перепуганной Маняше. Она съежилась, сообразив, что натворила, и Виталий зашелся в хохоте. Он хохотал, сгибался пополам, захлебываясь смехом, шумно вдыхал и, как сумасшедший, смеялся снова. Маняша стояла столбом. Щеки пылали, руку она растерянно вытянула в сторону. Преступную руку, посмевшую ударить любимого человека.

Виталий вытер выбитые смехом слезы. Слабый от него, не без труда приподнял замершую женщину под локотки, прижал к себе. Ласково прошептал в ухо:

— Эй, очнись! Все хорошо, заступница за мошенников! — и уже громко, с отзвуком веселой досады, крикнул: — Баста, карапузики, кончилися танцы! Мося, Кот, да отомрите же вы!

— Оба-на! Геолог! — хрипло и радостно заорал Мося, старик в кожаной куртке, распрямляя с треском баклажанные колени, все так же мелькающие в дырах штанов.

— Геолог? — не поверил везению Кот, второй бродяга с терновым лицом. Узнал Маняшу и стыдливо прикрыл рот: — Ой, мамочки, это вы, что ли?

Реакции Моей можно было позавидовать. Осклабив одутловатое лицо во всю щербатую челюсть, он широко развел руки:

— А мы тут ищем их, ищем… Наконец-то нашли! Ну, здравствуйте!

— Здорово, коли не шутишь, — усмехнулся Виталий, увертываясь от Мосиных объятий.

Старый бродяга ловко собрал разведенные руки в жест умиления и восторга:

— Пол месяца вас искали!

— Ну, присаживайтесь, — пригласил Виталий. — Рассказывайте, которая это по счету дача на вашем благородном поисковом пути…

— Зачем так сразу, Геолог? — жалобно проговорил Кот и, предваряя возможные возмущения, замахал руками. — Знаю, знаю, ты у нас самый честный, но войди в наше положение!

— Пойми, как нам хреново! — подхватил Мося. — Болт, падла, с хазы погнал, идти некуда. Думали здесь перекантоваться пока. Мы б ничего не взяли…

Прыткие лисьи глазки пробежались по дому, цепко схватывая детали. Вор не сумел скрыть разочарования:

— Да тут ничем и не поживишься, все барахло!

Несмотря на то, что визит незваных гостей не укладывался ни в какие рамки, Маняша согрела чайник, выставила на стол остатки съестных припасов. Старики не заставили долго себя упрашивать, скромно уселись и принялись за еду, стараясь не портить настроения даме громким чавканьем.

Маняша на них и не смотрела. Она уже не вспоминала о нежданном вторжении воришек, слишком занятая завтрашней разлукой с Виталием. А его чувства смешались. Он поглядывал на нее с открытым восхищением, постигая эту новую, неведомую женщину, в пугливости и беззащитности которой опять ошибся. Виталий признавался себе, что, вполне вероятно, мог быть третьим в грабительской экспедиции, не встреться ему Маняша… Эта мысль внезапно его потрясла. Тихая, кроткая Маняша храбро встала между ним и бродягами и не просто попыталась за них заступиться. Она, сама того не помышляя, встала между прошлой и нынешней жизнью Виталия.

От столь благополучной развязки неудачного похода, благодарности за хорошую еду и человеческое обхождение Кот размяк, разрумянился сквозь колючки и почти приручился.

— Вы здесь живете?

— Да, — подтвердил Виталий рассеянно. — Жили.

— До сегодняшнего дня, — пояснила Маняша. Помолчала и добавила: — А зимой, если хотите, поживите вы.

Она, конечно, прекрасно сознавала, какой страшный гнев тети Киры навлекает на свою неразумно осмелевшую голову, но почему-то не волновалась по этому поводу. На фоне главного — расставания — он был мелкотравчатым, почти ничтожным.

Пока старики, каждый в отдельности, безмолвно смаковали и со всех сторон обмозговывали внезапно свалившееся предложение, озадаченный Виталий с любопытством взглянул на Маняшу. Затем нахмурился и заявил, обращаясь, в частности, к Мосе:

— Без бардака. И если что-то пропадет…

Мося хрипло сглотнул. Ему не хватало воздуха.

— Я сети плести умею, — просипел он непрокашлянным голосом. — Сети дорого стоят, если умеючи продать. Самовязка с шелковой нитки всяко лучше китайской капронки.

— Кошку, извините, завести можно? — страстно и заискивающе заглядывая Маняше в глаза, спросил интеллигентный вор. — То есть кота. В доме, должно быть, мыши водятся…

— Ну, Кот! — засмеялся Виталий.

— Есть один на примете, — с готовностью закивал бродяга, растянув кустистые щеки в счастливой улыбке. — Тоже бездомный. Рыжий такой.

Понимая, что в последние часы перед уходом Маняша с Геологом хотели бы остаться одни, старики деликатно запросились перекемарить остаток ночи возле уличной печи под навесом. Идти им все равно было некуда.

— Да что вы, замерзнете. Спите здесь. — Маняша расстелила в углу между кадкой и печкой лоскутное одеяло.

Белая кожа Маняшиного лица золотилась в электрическом свете, длинные ресницы отбрасывали на щеки янтарную тень. В горле у Виталия перехватило. «Как она красива», — поразился он. Красота Маняши не была открытой и явной. Она зависела от падающего на нее луча, от времени дня, от настроения и мыслей — Виталий не мог их постичь.

…Как-то раз, увидев Варю утром без макияжа, — суженный книзу овал без привычных ниточек бровей, изогнутых ресниц, — он тщетно пытался скрыть разочарование и не сумел. Он обнаружил, что обычно она укрупняет и разрисовывает все свое живое, не столь броское, и искусно скрывает под масками и пудрами подлинные дух и чувство. Позже Виталий случайно обнаружил в ванной тюбик из-под краски для волос и сообразил, что цвет волос жены — тон золотого, вызревшего пшеничного снопа — не истинный их цвет. Варя не простила ему разоблачения. Предпочла отдалиться, уйти… А лицо Маняши не прятало никаких тайн. Оно всегда живо и ярко выражало искреннюю, переживаемую в тот или иной момент гамму чувств. Маняшины волосы — буйный ворох тонких, непослушных завитков — были оттенка дыма, сентябрьского тальника на реке, с отливом тающего серебра осенних листьев…

В воздухе, собравшем спокойствие и благость гостеприимного дома, Виталий и Маняша молча лежали рядом, размышляя о себе и друг о друге. «Даже если я больше его не увижу, все у меня будет по-другому», — думала Маняша. Мир вокруг не поменялся, поменялась она сама. Два ее существования окончательно сплелись и слились в одно и, может, поэтому ей казалось, что она стала сильнее, а жизнь обрела цельность и завершенность. Маняша не собиралась ни о чем просить Виталия. У нее этого и в мыслях не было. Ведь никаких планов с ним, кроме «дачного», отмеченного временем и выполненного, она не строила с самого начала.

А он ждал Маняшиных слов. Прикидывал, что сказать, хотя давно понял: его ответ — да. Виталий готовился совершить глупость… или что-то, чему не знал названия. Ожидание волновало его, как мысль о близости, и прошибало горячим током. Но Маняша лежала на краю, не касаясь даже плечом. Она тоже ждала, что он сейчас обнимет ее в последний раз.

Они ждали долго, а потом полетели к звездам, и домовой, бывший здесь настоящим хозяином, сыпал им на веки маковые зернышки дремы до тех пор, пока они не уснули.

Под утро им приснился сон. Весенний сон, и один на двоих.

…Лодка шла споро, подхлестнутая мотором корма напористо взрезала тугую волну. Недавно кончился ледоход. Выброшенная из реки, по берегу ноздреватыми льдинами умирала зима. Зеленые сумерки купались в начинающей проклевываться листве. Резкий речной ветер раздувал грудь Виталия — сердце в ней сжималось больно, часто и отдавало в пальцах холодной дрожью. Маняша, закутанная в лоскутное одеяло, сидела на носу лодки.

На косогоре промелькнули первые дома заброшенной деревни с заколоченными окнами. Кое-где темные провалы зияли мертвой пустотой, лишь в проеме одной избенки белела полуразрушенная печь. Гулко чихнув, моторка подлетела к берегу, и прилив обдал лица сидящих в ней колючими брызгами. Слизывая с губ холодные капли, Виталий с недоумением отметил их солоноватый вкус.

Ноги помнили каждый выступ каменисто-песчаной тропы. Виталий открыл скрипучую калитку, пропустил Маняшу вперед. Старый дом возвышался на пригорке, немного нескладный, но крепкий, бронзовея матерым крестом лиственничных стропил. Крыльцо радостно всхлипнуло под ногами.

Вошли в полутемные сенцы. Нерешительный утренний луч осветил из-за спин гостей заветный угол, где стояла бадья. Виталий нагнулся: на днище посверкивала вода, и в самой середке круга плавала одинокая шафранная хвоинка. Вспомнилось, как мальчишками ставили с Егоркой донки и жерлицы на щуку. Лакомились мелкой рыбешкой тугунком, ели сырой, обмакивая в соль и даже не потроша. Ночью Виталий, мучась жаждой, крался к бадье тихо-тихо — берег чуткий сон деда-бабы…

В доме витали горький аромат сушеных одуванчиковых листьев и запах обжитого тепла. В солнечных бликах на крашенных охрой половицах вспыхивали ослепительные искры. Обгорелый фитиль керосиновой лампы на столе поддразнил язычком, выглядывая из филигранного жестяного гнезда. На кровати лежало незаконченное вязание, будто бабушка отложила его и вышла подоить корову… Виталию вдруг почудилось, что бабушка вот-вот зайдет и бросится ему на грудь, смеясь и плача. А за ней — дед, тщедушный, с прозрачной бородкой, запрыгает вокруг, не зная, как обнять захваченного бабушкой внука.

Дух родной избы исторг из горла глухой стон. Виталий подумал: сколько же лет он не был здесь — восемь, двенадцать? А ведь рукой подать, на моторке и четырех часов не плыли. Правда, в стариковском селе никто не жил. Какое-то время оставался сосед Евся — вот и деревня вся… Но Егор однажды сказал, что дед Евсей помер. Никто не знает, сколько пролежал по зиме в одиночестве, усопший, в заранее заготовленном гробу — руки крестом сложены, глаза закрыты…

Виталий с Маняшей недолго пробыли в доме. Вышли, не оглядываясь, словно стыдясь чего-то. Виталий погладил платиновое бревно стены, выдернул отставшую щепку и сунул ее в нагрудный карман куртки. Ржавые петли калитки прощально скрипнули за спиной.

Видение сделало скачок и, оставив лодку скучать на берегу, переместило их в квартиру Виталия. В ней уже сидели гости: Егор, чужой старик, женщина и козел. Никто ничему не удивлялся, будто так и должно быть — мертвые вместе с живыми. Маняша обняла старика и женщину. Егор поднялся навстречу другу. Лицо Егора было чисто умыто, глаза сияли.

— Здравствуй! — сказал Виталий.

— Да, — кивнул тот. — И ты — здравствуй.

— Мы были в деревне, Егор…

— Были — ну и что. — Друг приподнял брови и переглянулся с остальными.

Женщина позвала к накрытому столу. Сморщив лицо приятностью первой рюмки с соленым огурчиком, Виталий повторил:

— Егор, мы были там, в стариковской деревне, понимаешь? Дом деда-бабы стоит нетронутый, такой же красивый, как раньше!

Друг улыбнулся, недоверчивый карий глаз скосив на Виталия. А того понесло в воспоминания:

— Помнишь, как пацанами через чердачное окно лазили — прыг — прямо на зарод! Мама твоя сгоняла нас оттуда хворостиной. Раз у тебя резинка на штанах лопнула, и ты от нее без штанов бегал, помнишь?

Козел, которому Маняша зачем-то налила водки в жестяную банку, коротко взблеял. Словно испустил ироничный смешок.

— В доме ни пылинки, Егор, все цело, просто чудо!

Старик с каким-то странным выражением смотрел на Маняшу. То ли подбадривал ее, то ли сочувствовал. Женщина безмолвно вылавливала из винегрета оранжевые солнышки моркови. Виталий дрожащей рукой выхватил из кармана щепку:

— Все правда, не веришь, Егор?! Вот, смотри! Я ее сегодня из стены своего дома выдернул!

Друг ладонью прикрыл глаза. В сгустившейся тишине неестественно туго прозвучал его голос:

— Положи обратно в карман. Это — на память от деда-бабы. Я… не хотел говорить, огорчить боялся. Вы не могли там быть. Полмесяца назад дом твой сгорел, Виталька. Сгорел дотла. Нет у тебя дома.

— Надо строить новый, — промолвила женщина. Тщательно вытерла салфеткой губы и, сурово глянув на Маняшу, добавила: — Все хорошо на своем месте и в свое время, Мария Николаевна.

…Виталий во сне почувствовал, как ему снова хочется вдохнуть сухой аромат бабушкиных трав, обласканных солнцем копен подвяленного сена, сквозистый таежный воздух, переслоенный дымком вечернего костра… От взгорья к верховому леску скользнули тени друзей-геологов и скрылись на месте стоянки. Палатки экспедиции уже никогда не сорвет гиблый селевой поток…

Виталий с Маняшей не подозревали, что странный сон приснился им обоим. Она недоумевала, откуда в ее видениях взялся чужой, большой и светлый мужчина. Маняша не видела его раньше ни наяву, ни во сне. Виталий звал его Егором. Наверное, это был тот самый Егор, с которым бомж разговаривал во сне во вторую с Маняшей ночь.

Сидя на крыльце, Виталий покурил и оглядел двор. Освобожденное от хлама пространство стало шире, просторнее. Торец высокой поленницы, сложенной из нарубленных старых поленьев, выглядывал из дровяника весело, как пятнистая шея жирафа, отдыхающего под навесом.

Холодная вода в озере на задворках слегка туманилась. Маняша стояла по пояс в желтых охвостьях осоки и наблюдала за тем, как гибкое тело Виталия балансирует на досках мостка с ведрами в руках.

— Давай сюда, — хорохорился Мося, тряся брылами и протягивая руку за ведром. Ему почему-то показалось обидным, что Геолог решил натаскать им воды в кадку и железную бочку. — Мы совсем старичье, по-твоему? Сами не принесем?

На Мосе красовались брюки дедушки Саввы. Маняша позволила бродягам отобрать что-нибудь для себя из дедовского гардероба.

Завтракали впятером. Пятым был рыжий котяра, на удивление толстый, пушистый, с нахальными зелеными глазами. Бездомную зверюгу успел спозаранку откуда-то притащить за пазухой Кот. Будто вовсе не был бродячим, малый кот с ленивым достоинством пожирал кильки в томате из банки. Мося страшно суетился, подливал всем чаю, очевидно, чувствуя себя здесь уже хозяином.

— Кошечку бы нашему Рыжику, — умильно лопотал Кот, запуская пальцы в густую кошачью шерсть и жмурясь от удовольствия.

— Кошечку я вам как-нибудь принесу, — пообещала Маняша. Она подумала, что дурной нрав Мучачи станет гораздо терпимее, если у нее появится друг.

— Обойдешься двумя, — строго предупредил Кота Виталий. — А то дай волю — разведешь тут кошачий питомник.

Прощаясь со стариками, Маняша сказала:

— Если нужно будет, позвоните.

— Откуда? — пожал плечами Мося.

Такую редкую вещь, как сотовый телефон, еще мало кто имел. Маняша всего раз видела мобильник у директрисы.

— Тогда придите. Только вечером, днем я на работе. В общем, вот… — Маняша черкнула на бумажке адрес.

Бродяги долго махали им вслед у калитки.

…И снова было то, с чего все началось, только в обратном направлении и в утреннем свете: бомж и Маняша шли мимо трусливо брехнувшей из подворотни собаки, мимо дачных строений, вдоль деревьев с диском слабого солнца на голых ветвях, по узкой тропинке, пружинящей палой хвоей…

Дачный автобус довез их до вокзала. Надо было опять привыкать к этому миру, где они теперь ощущали себя немного лишними. Не в силах сразу расстаться, бродили по городу, заново с ним знакомясь, открывали для себя не замеченные ранее, трогательные и веселые городские подробности: круглые часы, впаянные в монолит высокого здания, — обе стрелки остановились на числе 12 в неизвестно каком Новом году; маленький колокол, подвешенный над старой церковью между двумя могучими колоколами, словно заботливо охраняемый ими; половину вывески на доме — «…херская». Первая половина — «Парикма…» — была вертикально прислонена к стене.

— По Тверской, Ямской, Херской, — пропел Виталий, смеша Маняшу.

Время бежало по улицам рысаком, а прощание затянулось. Не вписалось в скачущее вечным галопом движение минут и часов. Маняша смотрела в лицо Виталия с углубленными складками в углах твердого рта и предчувствовала, что отпущенная судьбой радость еще не израсходована. Что-то будет, по-детски поверила она, что-то хорошее и светлое, как Новый год…

Когда стемнело, Виталий испытал два жгучих желания. Ему захотелось уцепиться за Маняшу с безумной силой, с отчаянием человека, падающего вниз с головокружительной крутизны, и одновременно не видеть, не знать ее никогда. Больше того — напрочь забыть Маняшино милое, опасно родное лицо. Она так и не попросила его остаться или прийти к ней после. Маняша явно прощалась с Виталием насовсем, и он не знал, благодарить судьбу за Маняшу или проклинать.

Они подошли к знакомой Виталию улице. Сглотнув сдавивший горло ком, он сказал:

— Я когда-то жил в этом квартале. Давно…

Маняша остановилась:

— Вот мой дом.

Как громом пораженный, Виталий воскликнул:

— Твой дом?! Не может быть!

— Может.

— Но это же… — Расплывчатые мысли, как палые листья в тумане, закружились у него в голове. — Мы встречались в детстве?

— Встречались, — сдержала улыбку Маняша.

— У тебя был красный сарафан!

— Да, в белый горошек. А у тебя — зеленый мяч.

— Почему ты не сказала сразу, что ты и есть та девочка?..

— Ты не спрашивал. Да и зачем?

— Чтобы я не был груб с тобой… Тогда, вначале, — эти слова дались ему с трудом.

— Ты не был груб. Ты был честен.

— Я помню твое окно, — вздохнул он. — Во-он! Твое? Оно светится.

— Тетя Кира, должно быть, приехала еще утром…

Он бросил на Маняшу неуверенный взгляд, прикоснулся губами к ее прохладной щеке:

— Может, когда-нибудь встретимся. Город у нас небольшой.

Виталий устремился к спасительной тени арки. Прислонился к стене, прижал к груди руку — дыхание жгло, саднило, рвалось судорожными толчками. Или сердце. Отдышался, и что-то острое кольнуло ладонь. Он запустил пальцы в нагрудный карман куртки. Щепка. Светлая с внутренней стороны, платиновая с наружной, заостренная таким образом, как случается, когда выдираешь ее из отслоившейся от дерева щербины.

…Маняша стояла на ступенях, пока ее разгоряченное лицо не обрело свой привычный цвет. Толкнула дверь подъезда и шаг за шагом начала всходить по лестнице, впервые обозначая себя главным действующим лицом в будущей пьесе. Но Маняша не старалась представить, что сию минуту произойдет. Она вдруг вспомнила детские мордашки в журналах, и набухшие бутоны ее нераскрытых сосков заныли тревожно и тонко.

Маняша не сумела противостоять мечтательному натиску. Поверх страха перед тетей Кирой и виной перед кинутой на соседку Мучачей сами собой, без всяких усилий с Маняшиной стороны, принялись выплетаться радостные мысли о том, чего она добилась. Мысли были прозрачные и оборочно-кружевные, как облака. Маняша ласково им улыбалась. С этой улыбкой она и переступила порог квартиры, потому что дверь распахнулась сразу, словно тетя Кира догадалась о возвращении блудной племянницы и следила за ней в смотровой глазок. А может, так и было.

Тетя Кира стояла, крепко скрестив на груди руки, и клокотала праведной яростью. Левое теткино веко мелко подрагивало. Тетка смотрела сквозь Маняшу, будто за ней прятался какой-то человек, хотя на площадке никого не было. В проеме кухни мрачно вздыбливала исхудалую спинку Мучача, вдосталь опробовавшая несладкого житья у соседей. Тетя Кира вознамерилась открыть рот, чтобы дать волю словам. Заготовленная речь была призвана изобличить гнусную шлендру, тварь и жирдяйку Марию Николаевну во всех смертных грехах.

Но взрыва не последовало. Издав нечленораздельный звук, тетка внезапно захлебнулась. Зашипела в сиплом выдохе и потухла, как подмоченный бикфордов шнур. Она увидела Маняшино лицо. На нем, до каждой веснушки известном, а сейчас абсолютно незнакомом лице, серыми светлячками сверкали неправдоподобно яркие глаза. Шокированная тетя Кира ахнула и невольно ощутила краткий миг эстетического восторга, совершенно неуместного в этой ситуации. Оправдались худшие подозрения. Тетка поняла, что случилось с Маняшей. То, что случается с девушками в ужасных любовных романах, которые подлая племянница читает в огромном количестве…

А Маняша съехала спиной по косяку двери на порог, уронила лицо в колени и затрясла плечами. Плакала отступница явно не в покаянии. Изумленная Мучача, округлив чайные глаза, дивилась тому, как чудно ведет себя, выходя из повиновения, — ее бестолковая, непозволительно долго отсутствовавшая где-то хозяйка.

Живописная троица пребывала на прежних позициях, когда в полуприкрытую дверь постучали. Это был не звонок, а именно стук, быстрый и прерывистый. Человек вошел.

— Знаешь, — сказал он наэлектризованным от возбуждения голосом, — я забыл показать тебе одну маленькую, но очень важную вещь.

Человек не заметил ни тети Киры, ни Мучачи, сел на корточки перед Маняшей и раскрыл ладонь. На ней лежала обыкновенная деревяшка.

— Щепка, — всхлипнула Маняша. — Из стены дома на берегу…

— Да, — подтвердил Виталий. Он ничуть не удивился тому, что ей известен его сон. — Та самая щепка. А я решил начать новую жизнь.

Тетя Кира нагнулась ближе к мужчине. В ней резко проснулось острое женское любопытство, такое же неуместное, как давешний восторг. Но тетка не выдержала критического напряга полярных чувств и, накренившись, свалилась на пол.

И тут в дверь громко позвонили. Не постучали, хотя было прекрасно видно, что дверь приоткрыта. Именно позвонили, причем очень требовательно. Виталий и Маняша дружно подняли головы. Тетя Кира нашла в себе силы захлопнуть рот. Мучача с интересом мяукнула.

На лестничной площадке стояли трое. Вернее, четверо. Правда, здоровенный рыжий кот не стоял, а сидел на руках одного из двух стариков весьма непотребного вида. Третьим был пузатый майор.

…В вытрезвителе майор уже не работал. Сегодня он, сотрудник угрозыска, напал на преступный след. Некий дачник сообщил майору по телефону, что в доме таком-то, где, по его сведениям, никто в это время года не живет, постоянно горит свет. Вероятно, дачу облюбовали то ли воры, то ли бомжи — суть одно и то же. Майор затребовал машину и выехал немедленно. По темноте он не приметил знакомой дороги, лишь в сенцах дома всколыхнулось что-то памятное… и пропало.

Ломать дверь не пришлось. Два бомжеватых старика встретили блюстителей закона спокойно. Заявили, якобы хозяйка сама предложила им перезимовать на ее даче.

— Мося! Кот! — искренне обрадовался майор старым знакомцам. — Неужто вы! — «Сколько зим, сколько лет!» — хотелось крикнуть ему в наплыве чувств.

— Мы, мы, гражданин начальник, — проворчал Мося, почему-то не разделяя его неподдельную радость.

Потенциальные воры продолжали уверять, что живут в доме на легитимных основаниях, и в качестве доказательства показали бумажку с адресом, оставленную хозяйкой.

И вот теперь…

Майор вылупился на тетю Киру, в некоторой прострации лежащую поперек прихожей.

— Ты?! — в страшном изумлении возопил он. — Это ты, Кирочка?! А где… где твоя старшая сестра?

— Мент поганый! — завизжала тетя Кира без всякого перехода от ступора к исступлению и легким броском взмыла с пола. Одна ее рука вцепилась в милицейский китель между грудью и горлом, другая нещадно царапала майору лицо.

— Моя сестра умерла!.. — кричала тетка, плача. — Моя несчастная сестра! Вспомнил, гнусный гад, подлый жирдяй, безмозглый тупица! Бедная, бедная Наталья!.. Она ждала! Я ждала, когда ты придешь… Столько лет ждала!.. А ты не пришел! Вон, полюбуйся, валяется твоя дочь с любовником! Вся в тебя — такая же…

— Я не знал, Кирочка, честное слово, я ничего не знал, я рад снова встретиться с тобой, клянусь, — бормотал майор, отбиваясь от бешеной женщины. Одновременно он слегка сжимал ее слабеющее от крика и рыданий тело, что все больше напоминало не совсем официальные объятия. Остальные, включая Рыжика и Мучачу, молчали, в полном опупении от происходящего.

Тетя Кира на одном дыхании проверещала бурлящие в ней слова, упала майору на грудь и отключилась.

— Где кровать? — заорал он. Очнувшийся Виталий безошибочно указал пальцем на дверь теткиной спальни, словно был здесь не первый раз.

— Потом все объясню, — пробубнил майор, с трудом затаскивая в комнату безвольную тетю Киру. С багрового, исполосованного ногтями милицейского лица капал жаркий трудовой пот. Кроме того, оно выражало мощный комплект чувств, не последними из которых можно было назвать ужас и счастье.

Майор захлопнул за собой дверь, но, вспомнив первопричину своего появления в квартире, распахнул снова и рявкнул:

— Кто пустил воров на дачу?!

— Я, — созналась Маняша.

— Все забирай, Мария Николаевна! — послышался из глубины спальни стон тети Киры. — Дачу забирай, квартиру, все имущество! Делай что хочешь — дари бомжам, даром всем раздавай, я бесправна!

Майор шикнул на бродяг:

— Чего стоите? Пшли вон! Чтоб всю дачную округу караулили, поняли? Если хоть чашка-ложка где пропадет, с вас спрошу!

Дважды напоминать не пришлось. Стариков как ветром сдуло. Позже выяснилось, что вместе с ними исчезла Мучача.

Маняша все еще сидела на полу.

— Живая? — спросил Виталий.

— Да, — ответила она деревянными губами.

Отопления пока не дали, в каменном доме было жутко холодно. Окоченевшая Маняша не могла пошевелиться. Чтобы согреться, и по разным другим причинам, она опять заплакала.

— Ты что? — Виталий принялся растирать ее руки. — Тебе плохо?

— Мне хорошо, — пробормотала Маняша.

— Тебе всегда будет хорошо, — пообещал Виталий.

— Почему?

— Потому что мне нравится, — сказал он, — когда мне хорошо. А хорошо мне тогда, когда хорошо моей жене. И хорошо бы для этого в моей новой жизни заиметь жену… Ты выйдешь за меня?

— Хорошо, — согласилась Маняша и совсем согрелась.