Манечка, или Не спешите похудеть (сборник) Борисова Ариадна

Манечка, или Не спешите похудеть

(Повесть)

Ее избыточный вес и невысокий рост дополняло крапленое веснушками круглое лицо. Это невыразительное лицо с серыми глазками, носом-пуговкой и унылым ртом подковкой вниз было обрамлено слабыми завитками оттенка ивового листопада. В диссонанс к осенним волосам она, независимо от времени года, носила платья праздничных летних тонов, поэтому напоминала на строгом фоне библиотеки Научного центра залетевшую сюда по ошибке пеструю бабочку. Коллеги называли ее Маняшей, как и соседи по многоэтажке, где она со времени рождения жила ровно тридцать лет и три года, а за спиной — «просто Маняшей» за пристрастие к латиноамериканским сериалам. Детское имя подчеркивало ее инфантильность, да и вообще она была похожа на толстую девочку, несправедливо поставленную кем-то в угол, да там и забытую.

Только мать, известная в городке и на сто рядов заслуженная учительница физики, с малолетства величала Маняшу официально, по имени-отчеству — Мария Николаевна. В уважительном, казалось бы, обращении крылся немалый изъян, потому что отец у дочери отсутствовал.

Дома мать была такой же занудно правильной, как в школе, что, однако, не мешало ей, поймав на мелких прегрешениях, больно стукать Маняшу по лбу костяшками твердых педагогических пальцев. При этом мать тяжко вздыхала:

— Дура ты, Мария Николаевна, дура круглая и толстая…

«Дуре» могло быть шесть лет, семнадцать или двадцать пять — роли не играло. И в отчество, выговариваемое с особой горечью, и в сами слова мать втискивала слишком многое, в чем не отдавала себе отчета.

После внешкольных воспитательных методов на лбу Маняши долго оставались красные пятна. А лишь сходили одни, она снова что-нибудь проливала, забывала или опрокидывала, и возникали новые.

В детстве мать отвозила дочь на лето в деревню к дедушке Савве. Звонила ему предварительно, чтобы вызнать, там ли сестра Кира, и, если та была у деда, откладывала поездку на другой день.

Однажды тетя Кира прибыла спонтанно. Мать с Маняшей, гостившие у деда, не успели вернуться в город. Маняша видела, как дедушка суетился и заискивал перед дочерьми, как украдкой от матери, привстав на носки, неловко чмокнул в лоб высокую тетю Киру, а та даже не позаботилась нагнуться. Чувствуя давнюю смуту, обуревающую троих взрослых, думала: неужели маме и тетке нравится мучить деда? Пусть бы они никогда к нему не приезжали.

За столом родственники безмолвствовали. Раздавалось только робкое чавканье дедушки. Первой настороженную тишину нарушила мать. Когда Маняша потянулась к общей миске за последним кренделем, мать ударила ее по руке ложкой и простонала:

— Ест и ест, и как только не лопнет! Вся в Николая, тот тоже ни в чем свои хотелки умерить не мог!

Маняша привычно покраснела от стыда, а отчасти от огорчения, потому что мать забылась в гневе и сама схватила крендель, но надкусила и бросила. И тут Маняша приметила, что никто на нее не смотрит и не считает, сколько чего она съела. Все были чем-то возбуждены, все сидели красные. Щеки тети Киры покрылись малиновыми пятнами. Вилку она сжала так сильно, будто собралась проткнуть ею кого-то. Побагровевший дедушка переводил затравленный взгляд со старшей дочери на младшую.

Тетя Кира, слава богу, взяла себя в руки и сделала вид, что в упор ничего не слышала. Кривая задиристая усмешка на разрумянившемся лице матери погасла. Чуть повременив после обеда, тетка ушла без «до свидания». Дедушка не кинулся вслед, он как раз увидел, что мать учит Маняшу правилам жизни посредством безжалостных костяшек.

Дед всегда сочувствовал маленькой растяпе, а тут считал виноватым себя. Перепуганная Маняша прибежала к нему, бренча обнаруженным в кружке зубным протезом:

— Деда, деда, к нам ночью мертвец приходил!

Дед был сконфужен. Откуда девочка шести лет от роду могла знать о существовании искусственных зубов, если никогда их не видела отдельно от человека? Зубастую низку с младенчески розовой пластинкой нёба дед в расстроенных чувствах забыл в кружке с водой на полке умывальника. А Маняша, видимо, захотела пить. Ну и выпила, заметив главное содержимое кружки слишком поздно… Поэтому, когда мать разоралась на безответную внучку и по обыкновению тукнула по лбу, чем моментально довела ее до рыданий и икоты, старик со злости выложил то, что давно угнетало его простую честную душу:

— Чего вытворяешь-то, учительша хренова? Ребенок тебе в чем виноват? Нагуляла, так сама и носи грех свой!

— Ах, нагуляла?! — с готовыми слезами в голосе закричала мать. — Я — нагуляла! По-вашему я, выходит, шлюха… Что ж, спасибо за правду, Савва Никитич, наконец-то глаза мне открыли!

Прижав руку к груди, она со щедрым размахом поклонилась деду в пояс, а когда поднялась, щеки ее полыхали, как исхлестанные.

Дед смутился, но не отступил:

— Ты, давай, лишних слов-то мне не приписывай…

— Я, может быть, и шлюха, — повторила мать, с мстительным удовлетворением отпечатывая слова. — Да только не родной вы мне отец, так не вам меня и судить!

Маняша присела в углу за шкафом. Она догадывалась, что странным образом является не то причиной, не то следствием застарелого конфликта.

Слово «шлюха» было ей известно. Между магазином и автобусной остановкой работал пивной ларек. Вечерами у грубо сколоченных стоек взволнованно толклись местные мужики. Складывая губы хоботками, как пчелы, они шумно тянули кудрявую пену из больших стеклянных кружек. Отволновавшись, мужики расслаблялись и начинали о чем-то разговаривать, перемежая беседу круглым хохотком. Одинаковые пенно-седые усы подрагивали и тихо опадали под вспотевшими носами. Скользкие, точно маслом сбрызнутые, словечки ловко вливались в ленивые речи. Маняша сразу сообразила: эти слова подсобные, приложенные к другим, как пряный соус для основного блюда. Можно без них обойтись, но с ними вкуснее…

Что они на самом деле означают, растолковала знакомая девочка постарше, когда наивная Маняша приправила разговор одним из масляных слов. Легкая на слух лексическая добавка обернулась тяжкой тайной: «Сука — значит шлюха. А шлюха — это…»

Маняша долго не могла избавиться от постыдных дум. После девочкиных объяснений обманчивые слова как будто вывернулись наизнанку. Теперь они напоминали красно-сизые, тошнотворные кишки боровка, зарезанного и выпотрошенного на ее глазах весною в соседском дворе.

Из уст матери ужасное слово вылетело впервые. Вспомнив о Маняше, она охнула, больно ухватила ее за локоть и выволокла в сенцы. Дверь захлопнула с таким оглушительным треском, будто решила отгородиться от дочери раз и навсегда. Однако дверь тотчас же и открылась. Вышел дед и, покряхтывая, уселся рядом на крыльцо. Опустив головы, старый да малая сидели молча, пока мимо громко стучали каблучки светло-серых туфель — словно кто-то гвозди в ступеньки заколачивал.

Маняша не решилась поднять глаза на сердитую материну спину. Хвалясь безупречной чистотой, заносчивые туфли торопливо понесли мать по тропе. Маняша глянула на свои измызганные, только вчера купленные сандалии. Вздохнула и стала слушать дедушку. Он начал говорить, едва проскрипела затворенная за матерью калитка.

Что-то из сумбурного его рассказа Маняша тогда поняла, что-то просто почувствовала. Деду, уразумела она, хотелось выговориться, выпустить из сердца надсаду, а некому было. Лишь годы спустя Маняша до многого добрела собственной ученой головой. Не ученой, а именно ученой, ударение на «у», ведь время от времени ее лоб продолжал испытывать доказательства незыблемой учительской правоты.

…Бабушка сошлась с дедом вопреки желанию дочери Натальи. Тетя Кира была общим ребенком и не упускала случая подчеркнуть свою «полноценную» близость к родителям. А дед Савва, рано овдовев, воспитывал девчонок, никого не выделяя. На деньги, вырученные за многодойную женину корову, справил старшей одежку поприличнее, комнату ей снял в городе рядом с пединститутом. Потом Наталья сама привыкла выкручиваться на стипендию и стройотрядовский заработок. Приезжала, к зависти Киры, в туго затянутом новом пальто, в купленных на спекулянтском «толчке» импортных сапогах. Блестя вприщур голодными злыми глазами, напевала частушку, в которой рифмовались «талия» и «Наталия». Савва Никитич радовался Натальиной самостоятельности и одновременно огорчался, слыша в ее недомолвках торжество и упрек: не на твои средства, отчим дорогой, одета я и обута. Из деревенской деликатности ни разу не укорил огурцами-помидорами, не виданными на домашнем столе. Овощи катились с теплиц прямиком на базар — в уплату за аренду комнаты для студентки.

После института Наталья получила место в учительском общежитии. В работе сразу отличилась, организовав какие-то оригинальные олимпиады, и спустя несколько лет затейливыми путями выбила себе квартиру у городского отдела народного образования.

А тут и вторая дочь подросла вместе с требованиями кистей, красок, дефицитной акварельной бумаги. Учителя открыли в Кире неведомо откуда свалившийся талант к рисованию. Младшая отправилась в далекий город, в университет с художественным факультетом. Ее обучение спросило больше сестриного и оставило во дворе из всей живности одну старую, подслеповатую собаку.

Прежде двор был истоптан ногами и выжжен солнцем, как бок глиняного горшка. Дед взрыл и взрыхлил эту каменную твердь, до последнего комочка просеял-протер напополам со старым навозом. По осенинам к крыльцу вплотную подступала темная картофельная ботва, украшенная поверху невинными белыми цветочками, а с исподу чреватая тяжелыми клубнями. Славное природное удобрение старик вывозил на тележке с заднего двора опустевшей колхозной фермы до тех пор, пока здешние власти не прочухали, что пропадает зазря хороший компост. Самосвалы и грузовики мигом очистили многолетние золотые залежи.

Соленый мужицкий пот и навоз превращались в выручку, перетекающую в Натальины теоремы-формулы и Кирину изобразительную грамоту. Неизвестно, гордилось ли коровье дерьмо на каком-нибудь своем клеточном уровне честным вкладом в дело просвещения. А вот сестры и словечком никому не обмолвились, на чем пышным цветом произрастал финансовый минимум их образовательного максимума. Они, напротив, явно стеснялись примитивных ухищрений Саввы Никитича и его самого.

— …вот и осталася Кира в стародевках, — сказал дед, сидя с Маняшей на крыльце.

— Что такое «стародевка»?

— Которую замуж не берет никто. — Дед раскраснелся и чуточку оскалил крупные желтые зубы, совсем как тетя Кира, когда гневалась на Маняшу. — Кому нужна станет этакая-то вобла? Из диет не вылазиит, юбка на мослах болтается, сама курит… тьфу! Воображает — прынцесса на горохе!

Он помолчал, отгорая. Жалел уже, что выплеснул малолетней, безгрешной душою внучке давно накопленную обиду на дочерей.

— Я вот как, внуча, думаю: ничего хорошего не получается, если у человека в голове, окромя грамоты, других жизненных мыслей нет. А ты гляди в оба. Гордыней не майся, не зарься на чужое. Просто живи.

Маняша смутно догадывалась о дедовских думах и переживаниях. Мир в ней обитал необихоженный, первобытный, но рассудительный и восприимчивый по-своему. Было в Маняше то, о чем не подозревали ни мать, ни тетка, и лишь дед чуял прозорливой крестьянской сметкой.

Оставляя дочь в деревне, мать не знала, где и с кем та, с попустительства деда, проводит все дни. Маняшиного друга звали Мучача. Был он старый козел и алкаш. Настоящий козел, не иносказательный, и алкаш самый настоящий. Хозяйка Мучачи, соседка тетя Света, давно рукой махнула на неуемную скотину. Как ни привязывай, все равно удерет. Козел терпеливо ждал, когда кто-нибудь из мужиков у пивного ларька ему «поставит». Потом, шумно дыша, аккуратно посасывал пиво из большой консервной банки. Мужики угощали Маняшу пряниками и уважали за добровольный пригляд за козлом. Наклюкавшись, Мучача обычно валился неподалеку на травку и посматривал на всех осоловело и одобрительно. Но порой на него находило. Тогда он начинал воинственно трясти бородой и таращить из-под рогов бешеные разбойничьи глаза. Выискивал, к кому бы придраться. Никто, кроме Маняши, не мог его усмирить.

Зимой блудный козел возвращался во двор на лечение от алкоголизма. Тетя Света его принимала, потому что мужики по уговору подбрасывали товарищу то сена, то комбикорма, так что хватало и чушкам. А как только первые былинки начинали радоваться солнцу и открывался пивной ларек, хозяйка выгоняла постояльца на вольные хлеба. Козел вприпрыжку мчался к Маняше. Вдвоем они бежали к ларьку, по которому Мучача тосковал всю долгую зиму, пережив ломку и трезвость. Он знал: там его приласкают, дадут выпить, а завтра — опохмелиться. Его там любят…

Маняша не разделяла жгучей неприязни матери к людям и животным, от которых исходил праздничный, перебродивший дрожжевой дух. Узнав по приезде, что козел сдох, она плакала целый день без передышки. Мать выведала о причине Маняшиного горя и в досаде треснула ее по затылку, отчего вконец рассорилась с дедом и прекратила деревенские каникулы дочери.

Той весной Маняша подружилась с мальчиком из соседнего подъезда. Она подобрала у березы во дворе мертвого мышонка, а мальчик увидел и велел ей завернуть находку в газету. Научил специальным словам, которые надо приговаривать, плюясь во все стороны, если наткнешься на какого-нибудь покойника:

Мальчик сбегал домой и принес золотую коробочку из-под духов. Они поместили бедного мышонка в эту прекрасную коробочку, выкопали ямку у березы и похоронили…

Заслышав свист на улице, мать кривила рот:

— Мария Николаевна, тебя. Как собачку подзывают.

Маняша замечала, что нечто другое, более смачное, чем «собачка», вот-вот готово было сорваться с языка матери.

Мальчик во дворе подкидывал зеленый резиновый мяч и плясал от нетерпения в ожидании кудрявой подружки. Его синие славянские глаза живописным контрастом сияли под дугами черных бровей на скуластом овале смуглого татарского лица. Он был красив той особенной красотой полукровки, когда генетические коды двух народов, переплетясь, превращаются в неподражаемую картину, составленную из ярко выраженных национальных черт. Старше на три года, он всерьез считал себя не просто ее другом, а телохранителем, не обижал сам, и попробовал бы кто-нибудь обидеть его подружку!

Мальчик брал Маняшу за руку и говорил всегда одно и то же:

— Ну, пошли.

И они шли к песочнице под деревянным мухомором. Маняша была уверена: он и в этот раз принесет что-нибудь вкусненькое. Мальчик думал о ней, когда его самого угощали, и оставлял часть гостинца. Быстро проговаривал: «Сорок восемь — половину просим», сам же отвечал: «Сорок один — ем не один» — и протягивал ладонь с долькой истаявшей груши, горстью потных кедровых орехов… Никто, как он, не умел быть счастливым от Маняшиных маленьких радостей и никто так не сочувствовал ей.

Она забыла имя мальчика, но по странной прихоти памяти запомнила его веселые прибаутки и считалки. Если мальчик водил в большой компании, он на последних словах никогда не указывал на нее, быстро перекидывал палец на кого-нибудь другого. Она догадывалась почему. Ведь тому, на ком заканчивалась считалка, надо было тут же сломя голову нестись за остальными, а пухлая медлительная Маняша не умела бегать быстро. Мальчик ее жалел.

Им было интересно вдвоем. Другие дети, примкнув к их дуэту, скоро начинали скучать и уходили.

Маняша рассказывала мальчику о Мучаче и деде Савве. После она познакомила друга с дедушкой. Вместе они побывали на параде, где прямо по центральной городской дороге маршировали солдаты, а следом шли и шли бесконечные людские шеренги.

Откуда-то из толпы налетела на дедушку и поцеловала его нарядная старуха, утирая глаза уголком платка. Один старик хлопнул деда по плечу, второй поздоровался за руку. Маняша тихонько считала, у кого на пиджаке больше наград — у них или у дедушки Саввы. Держась за его пальцы, вглядывалась снизу в лица взрослых и удивлялась тому, какие широкие рты дружно делаются у них во время общего «ура». Дед и мальчик тоже кричали. Морщинистая дедушкина шея тянулась вверх из ворота распахнутой куртки, подбородок с нижней губой смешно тряслись. Кругом на майском ветру трепетали красные полотнища, на фоне музыки, перебивая друг друга, громом раскатывались чьи-то могучие голоса. Горло Маняши перехватывала любовь к деду, к мальчику, к весеннему миру — красному и вкусному, как яблоко…

Все лето Маняша встречалась с мальчиком на детской площадке. Натягивала с утра свой самый нарядный сарафан, красный в белый горох, и вприпрыжку мчалась вниз по лестнице на его зов-свист. Маняша не помнила, во что они каждый день допоздна играли под облезлым мухомором и почему ее так тянуло к этому мальчику. Но знала, что он был единственным во всей ее бедной на мужское внимание жизни, с кем она вполне осознанно кокетничала, ощущая себя маленькой женщиной, любимой всем сердцем беззаветно и нежно.

Вечером отец мальчика, кажется, школьный физрук, и Маняшина мать, исчерпав соседскую деликатность и педагогическую выдержку, растаскивали их в разные стороны. А к осени мальчик куда-то переехал с семьей.

В первом классе Маняша стараниями матери была круглой отличницей. Когда ей впервые сказали об этом, поплакала, решив, что насмешливая учительница намекнула на ее полнотелость. Потом Маняше, конечно, объяснили, что слова «круглая отличница» имеют отношение к пятеркам, а вовсе не к сладким пирожкам и пончикам, продающимся в школьном буфете. Но бегать на большой перемене в буфет она перестала. Начала носить из дому бутерброды с маслом и сыром. С вечера готовила их себе сама, пока мать проверяла тетради. Маняша потихоньку поглощала бутерброды во время уроков, выщипывая из пакета в портфеле так, чтобы никто не заметил. Научилась жевать, почти не шевеля ртом, и кроме обыкновенного удовольствия от еды находила свою прелесть в нелегальных манипуляциях с нею.

Как ни старалась Маняша быть аккуратной, крошки и масло делали свое дело, отчего страдали учебники и тетрадки. Мать не могла понять, откуда берутся на них сальные пятна, поэтому после портфельных ревизий на Маняшином многострадальном лбу прибавлялось красных пятен.

Больше Маняша не таскала бутербродов в школу, но с пищевой тайной не покончила: заранее прятала заветный пакет под подушку и тихо, очень долго ела перед сном. А утром в первую очередь выбирала из постели все предательские крошки.

Мать то мирилась, то снова ссорилась с дедом. Он сам приезжал в город, чтобы поглядеть, как растет и учится внучка. Дедушка Савва жалел ее до конца своей длинной жизни. Перед смертью, к великой обиде тети Киры, успел чин по чину, нотариально, отписать дом Маняше.

Мать пережила его всего на год. Скончалась от рака, так до последнего дня и не простив дочери нечаянного происхождения и того, что, несмотря на всевозможные педагогические усилия, Маняша выросла в апатичную толстуху с постыдной тягой к пище и вялым отношением к бытию. В наследство от матери ей досталась двухкомнатная хрущевка в аварийном доме, а тете Кире — снова ничего, кроме активного презрения к Маняшиной упитанности и серости. Тем не менее тетка сдала свою комнату в общежитии знакомым и переехала к незадачливой племяннице, чтобы взять ее на контроль и диетическое перевоспитание.

В семье, ограничившейся до них двоих, Маняша считалась если не позором, то сплошным разочарованием. По нерасторопности не преуспела в карьере, ни выгодно и никак не вышла замуж. Ходила только на работу, подруг не имела и ни с кем не общалась, если не считать принудительного контакта с теткой.

Тетя Кира, конечно, не лупила ее по голове и вообще пальцем не трогала. Но стала называть Маняшу, как раньше мать, по имени-отчеству. Со смешанным чувством досады и превосходства приговаривала по любому поводу:

— Жирдяйка ты, Мария Николаевна. Жирдяйка и дура…

Внешне тетя Кира походила на деда Савву. Дедушка был добрым и казался Маняше красивым, а назвать красавицей стерву и жмотину тетку было невозможно. Тетя Кира имела костистое лицо с превышающими человеческие размеры темно-карими глазами, прямой фамильный нос, узкие губы, — они едва сдерживали напор крупных зубов, — и хорошо подсушенное всяческими воздержаниями тело. А сверх того — должность главного художника незначительного издательства, маленькую зарплату и большие претензии.

Настроение у тети Киры чаще всего не блистало, поскольку кровать ее, по Маняшиному наблюдению, стояла неправильно: у правой стены изголовьем к окну. Окно выходило на восточную сторону, и поднималась тетка с кровати, следовательно, с левой ноги. А эта диктаторская конечность вертела своей владелицей как хотела.

В одно не прекрасное утро властная левая нога притащила хмурую, плохо выспавшуюся тетю Киру в комнату племянницы, где обнаружились колбасные и сырные остатки ночного пиршества. Тетка жутко обозлилась и с тех пор стала забирать деньги Маняши в день получки, чтобы «жирдяйка» не имела возможности покупать еду по своему усмотрению. Деньги с тех пор распределялись по нужде Маняшиных мелких личных покупок, а часть шла на коммунальные выплаты, текущий ремонт и прочие расходы, которые родственницы делили строго наполовину.

Критически оглядев гардероб племянницы, тетя Кира заявила, что его надо менять решительно и радикально, потому что «…вкус у тебя, Мария Николаевна, отсутствует напрочь». Собрала платья в охапку вместе с плечиками и выкинула на пол:

— На помойку. — Отложила из пачки общих денег солидную сумму: — А это — для твоего нового имиджа.

Денег она не вручила, чем дала понять, что создание имиджа племяннице не доверено. В субботу они отправились на вещевой рынок, где без толку проболтались почти весь день, и лишь под вечер разыскали магазин «Великан», предлагающий одежду людям с нестандартными габаритами.

После изнурительных примерок тетя Кира купила Маняше дорогой шерстяной костюм черного цвета с балахонистым пиджаком, темно-серое трикотажное платье прямого покроя с маленьким воротником-косичкой и коричневое, в рубчик, старушечье пальто.

Пиджак висел мешком, длинная юбка крутилась в поясе и прилипала к лодыжкам. Платье без всякого намека на талию как будто специально расширялось в этой все же по-девичьи излучистой области Маняшиного пухлого тела и делало его абсолютно бесформенным. Пальто Маняша как надела, так быстренько и сняла, чтобы не расплакаться.

Тетя Кира раскраснелась от примерочного ража и, обдергав одежду на Маняше, переметнула взгляд в зеркале со сдобной фигуры племянницы на свою поджарую. В полном удовлетворении открыла в улыбке свой избыточный зубной комплект — сочла, что наконец-то ее подопечная выглядит почти comme il faut. Это французское словосочетание было любимым теткиным определением всего, что казалось ей «приличным».

За ужином, поддавшись наплыву бурной сентиментальности, тетя Кира поведала о трех пылающих страстью мужчинах своей жизни. Любови были односторонние. То есть тетя Кира участвовала в них как бы опосредованно, играя роль изящного и тонкого во всех отношениях божества, перед которым млела и трепетала сильная половина человечества. О том, куда мужчины подевались один за другим, тетка не сказала. Маняша не осмелилась спросить, а небрежно брошенная фраза смутила ее до слез:

— Ну, тебе-то с твоими формами, Мария Николаевна, о таком и не мечтать…

Минуты благорасположения у тети Киры выдавались редко. Все остальное время она вмешивалась в любые дела, беззастенчиво рылась в сумках и мусорном ведре в поисках свидетельств Маняшиного чревоугодия и упражнялась в чтении лекций на тему здорового образа жизни. Образ этот, на ее взгляд, заключался в ограничении всех естественных потребностей. Наглядным пособием педантизма, включенного в понятие ЗОЖ, была стопка теткиных панталон, целомудренную белизну которых познало лишь неутомимое и горячее, но безнадежно импотентное острие утюга.

В молодости тетя Кира была одержима разнообразными диетами. В результате страдала теперь хроническим гастритом, поэтому все новые способы голодания и очищения проверяла на племяннице. Маняша каких только диет не перепробовала: обезжиренную кефирную, яблочную, рисовую без соли. Ела одно время только арбузы, пила чай для похудения, глотала разрекламированные таблетки. И только когда тетя Кира притащила откуда-то замусоленную брошюрку под названием «Методы уринотерапии», тихо взбунтовалась:

— Не надо, пожалуйста… Не смогу я, честное слово, ведь затошнит…

Брезгливая тетка выкинула брошюру с облегчением и чувством выполненного долга. В конце концов, раз Маняша не может, то и ее совесть чиста.

Азартно подправляя в племяннице недостатки, тетя Кира сердилась на Маняшину неблагодарность — несомненно, врожденное неумение оценить сердечную заботу и бескорыстную трату постороннего времени. Не скупилась на зловещие пророчества, крича, что ни один приличный молодой человек не возьмет за себя такую жирдяйку и дуру. Тетка забывала, что родственница вдобавок ко всему далеко не юна.

Око у тети Киры было вездесущим, но она не догадывалась о Маняшиной другой жизни — в душе (ударение на втором слоге), где та умела скрываться и где, как в их крохотном душе (с ударением на первом), мог поместиться всего один человек, зато со всеми своими мечтами.

Праздник и согласие наступали в обеих Маняшиных жизнях, когда тетка на несколько дней уезжала в командировку. По вечерам, испытывая одновременно счастье и обреченность, Маняша беспорядочно ела колбасу, копченую рыбу, яблоки, разогревала вчерашний борщ и съедала две тарелки вприкуску с луком. Затем, оставив груду грязной посуды в мойке, с комфортом устраивалась в стареньком кресле и завороженно замирала перед телевизором. Душераздирающие моменты мыльных опер щипали ее глаза — лицо обливалось слезами, а сердце кровью.

Остудив холодной водой припухшие веки, Маняша ложилась спать. Томление, вызванное фильмом и отчасти широким резиновым поясом, не давало ей уснуть. По рекомендации тети Киры она надевала его на ночь для утягивания живота. Покрутившись на жесткой кровати, страдалица с трудом стягивала надоевший пояс, и тело, вываленное из него, как джинн из бутылки, облегченно распускало привычные округлости и складки.

В безмолвном сумраке Маняша гладила свою невостребованную грудь с втянутыми девичьими сосками и, с трудом отогнав подглядывающий образ тетки, предавалась преступным мечтам. Представляла рядом с собой не какого-нибудь хлыщеватого клубного джентльмена, а простого деревенского мужика, предположительно шофера по специальности, с сильными руками и мускулистым прессом. Отдаленно он напоминал Антонио Бандераса.

Ночью Маняшу мучили эротические сны. Она тяжело просыпалась и пила чай со зверобоем, чтобы успокоиться. Долго стояла перед зеркалом, оттягивая ладонями щеки и подбородок. Иногда ей казалось, что стоит похудеть — и она станет красивой, яркой и порывистой, как актрисы бразильских сериалов. Отпускала ладони. Пухлые щеки и мягкий валик подбородка возвращались на место, и Маняшу ставили на место — ближе к магазину нестандартной одежды.

Маняша задумчиво наносила на гладкокожее лицо прогорклый увлажняющий крем. Он помнил еще ее несовершеннолетие, но другого крема не было. Снова поглядев в зеркало, она яростно смывала жирный блеск с лица горячей водой с мылом. Лаково блестя красными щеками, заваривала кофе, готовила многоэтажный бутерброд и, как тесто в квашне, умяв свое пышное тело в кресле, до утра читала любовные романы. Они-то в основном и вдыхали жизнь в ее амурные видения.

Вернувшись из командировки, тетя Кира обнаруживала крупную недостачу провизии в холодильнике и снова кричала, обзывала и пророчествовала. Маняша выслушивала гневную тираду, смиренно опустив лицо. В голове ее, подпитанной днями греховной свободы, роились и торжествовали минуты, проведенные с фантастическим брюнетом, и обидные теткины слова меркли и пустели.

Нет, никто не замечал бури страстей в тихом белесом существе. Это было даже как-то неудобно заподозрить. А Маняшины серые глазки ее не выдавали, глубоко-глубоко, на самое донце зрачков прятали скоромные мысли. Привычно и несуетливо перебирала она формуляры, упорядочивала картотеку, а если не было читателей, ласково переплетала-перепеленывала старые журналы. Порой взгляд ее останавливался на удачном снимке. Маняша долго разглядывала фотографию, где улыбалось или плакало осчастливившее кого-то дитя. Она позволяла себе несколько минут поиграть с малышом. Прячась за железными книжными стойками, беззвучно смеялась и радостно вскрикивала одним движением рта, а ее красавец-мужчина снисходительно наблюдал за этим немым кино с воображаемого дивана. Но стоило проникнуть в мираж любому звуку извне, как Маняша с несвойственной ей прытью возвращалась из своего оазиса в строгую реальность библиотеки.

Бывшие одноклассницы при встрече гордо знакомили ее с мужьями и подталкивали своих сплошь гениальных детей, взахлеб хвастаясь их успехами. Маняша внезапно неправдоподобно хорошела, зарумянивалась, губы поднимались веселой подковкой вверх. В глазах скучающих мужей вспыхивали искорки зачаточного интереса. Одноклассницы что-то чуяли, ревнивые их лица моментально вытягивались, и Маняша пугливо сникала. Матери семейств холодновато прощались, уводя свою одушевленную собственность подальше от несуразной толстушки, посмевшей вместо зависти проявить другие чувства.

Как-то раз зимой Маняша услышала в дворницком закутке чей-то гаснущий писк. С гулким сердцем раздвинув расхристанные метлы, пошарила в густой темноте. Тряские от волнения пальцы нащупали ответную дрожь крохотного тельца. Острые коготки с готовностью вцепились в протянутую руку, и писк превратился в отчаянный ор. Требуя немедленного сострадания, ор до краев заполнил Маняшину душу, из которой с отставным шорохом тут же высыпалась внушительная часть лелеемых впусте грез.

До недавнего времени котенок считал себя владельцем молочного бока большой пестрой кошки, а теперь был брошен ею ради уличного зова. Толстенький светло-серый малыш оказался до смешного похож на саму Маняшу. Но сходство оказалось только внешним. Котенок сразу проявил деспотичный характер, безжалостно исцарапав грудь, принявшую его в свое щедрое тепло.

Дома, приподняв котенку хвостик, Маняша констатировала принадлежность к женскому полу. Перебрала кучу имен и почти бессознательно остановилась на кличке Мучача. Поколебалась и решила — пусть. Пусть кошка будет Мучачей. Прижала к щеке, и миниатюрная тезка незабвенного алкоголика замурлыкала громко, затрещала, как будильник. Наверное, ей очень понравилось коровье молоко.

Вечером тетя Кира пришла в нетипично благоприятном расположении духа: Управление образования заплатило за оформление учебника повышенный гонорар. Тетка вооружилась калькулятором и увлеченно занялась проектом будущих покупок. Не замечала Маняшиных виновато бегающих глазок, пока сама не наткнулась на коробку из-под картошки, выстланную старым полотенцем. Запнувшись на полуслове, тетя Кира вытаращила глаза на новую обитательницу квартиры. Сытая Мучача нагло распушила шерстку, мяукнула и, сладко потягиваясь, продемонстрировала раскрывшиеся во всю ширь лепестки нежно-розового зева.

Маняша выжидающе замерла. Тетя Кира оценила ситуацию и выказала небывалое великодушие. О котенке лишь мимоходом было молвлено:

— Чтобы эта тварь у меня в комнате не появлялась.

О своей минутной слабости тетка позже сильно жалела и трижды пыталась выкинуть непрошеную жиличку в подъезд, но всякий раз ее останавливало высокомерное выражение кошачьей мордочки. Перед явным нахальством тетя Кира пасовала и отыгрывалась на безвольной племяннице.

Мучача требовала внимания и ухода. В выходные тетка, скрепя сердце, молча выкладывала на стол определенную сумму на пропитание животного, и Маняша отправлялась рыскать по магазинам в поисках свежей рыбы. Кошачий ребенок рос быстро, к девяти месяцам потемнел шерсткой и преобразился в прелестную дымчатую особу с повадками и характером маленькой пумы. Теперь над Маня-шей начала властвовать и эта своенравная персона, к чьим кипучим инстинктам дикорожденного существа хозяйка питала боязливое уважение, с покорностью снося царапины и укусы.

Мечты как-то притупились, потеряли былую живость и остроту. Не находя теплого приема, разобиженный красавец все чаще покидал Маняшу, а если возвращался, то ненадолго. Возможно, витая в космическом мыслительном пространстве, научился занимать чьи-нибудь чужие фантазии. Или, по мужскому обыкновению, охладел к той части совместной жизни, к которой женщины и спустя годы относятся с романтическим значением, а мужчины несерьезно и редко.

Маняша хорошо высыпалась. На работе меньше случалось огрехов, да и коллеги стали относиться приветливее — библиотекарши в большинстве были заядлыми кошатницами. Зато по вечерам огорчений хватало. Тетя Кира ждала какой-то престижной стажировки, а отправлять ее, кажется, не собирались по негласной причине малоперспективного предпенсионного возраста. В издательстве тетка старалась не злиться, но дома ее зажатые днем эмоции распускались пышным и мрачным цветом.

Через неделю тугодумное начальство известило тетю Киру о стажировке чуть ли не за час до начала регистрации на авиарейс. Прихватив давно заготовленный чемодан, ликующая тетка отбыла в аэропорт в отсутствие племянницы. Кусочком магнита прилепила к холодильнику деньги и инструкцию, как поступать и что делать в том или ином случае. Под грифом «Обязательно!» следовало: «Проверь дачу!!!» — и на гвозде оставлен ключ от дачного замка. Дачей тетя Кира называла старую избу дедушки Саввы.

Близкая к городу деревня незаметно исчезла, превратилась в пригород, а затем в дачный поселок. Тетка, втайне считавшая отцовский дом своей собственностью, ездила туда с весны по осень с большой охотой и неугасимым огородным пылом, а Маняша с нежеланием и тоской по дедушке.

Наскоро проглядев руководство к действию, отпущенная на волю Маняша сунула деньги и ключ в карман пальто и радостно помчалась за продуктами для себя и Мучачи. Полмесяца раздольного одиночества, вкусная холестериновая еда, масса времени, невозбранный просмотр вечерних фильмов! Единственный минус: придется проведать дачу. Не отволынишь, тетка все равно узнает, так что лучше сделать это как можно скорее.

В первом же магазине Маняша купила батон с маком и свиную тушенку. Маняша любила есть ее, просто намазывая на хлеб. Свежей рыбы не оказалось, и пришлось брести в автовокзал. Дачный автобус курсировал с него через каждые двадцать минут.

В зале сновала и гомонила толпа жаждущих ехать во все концы районного света. Внимание Маняши привлекла интересная пара, стоящая в хвосте очереди к кассе. Он — долговязый, худосочный, в очках, но с приятным лицом. Она — горбатая, кривоногая карлица. Игнорируя обращенные на них взгляды, они увлеченно беседовали. Из чего-то неуловимого угадывалось, что это супружеская пара. Мужчина был внимателен и ласков к жене явно не на публику, не из жалости к ее убогому виду, а просто потому, что любит, и потому, что она — его женщина.

Маняша не удержалась и села на скамью напротив очереди. Нашарила рукой оставленный кем-то журнал и прикрылась им, искоса разглядывая своеобразную чету. Очевидно, он говорил что-то веселое — горбунья отвечала горловым хохотком, похожим на петушиный клекот. Маняша наблюдала, примеривала себя на ее место и стыдилась своих мыслей. Порывалась встать и уйти, но все сидела и сидела. Не то чтобы ей нравился этот тощий очкастый мужчина, на Маняшу просто снизошел восторг вроде упоения перед шедевром. Такой восторг вызывается выразительностью, а не художественной красотой.

Пара потихоньку приближалась к кассе. Беззаботный разговор не прекращался, карлица похохатывала и прикрывала ладошкой густо накрашенный рот. Мужчина смотрел на нее, смотрел и вдруг, низко нагнувшись, коснулся губами ее лба. Она слегка отпрянула, обернулась смущенно — не углядел ли кто? Мелькнули счастливые глаза, подведенные куда сильнее требований комильфо… Маняша с головой уткнулась в журнал, не замечая, что держит его вверх тормашками, а когда решилась высунуться, пара уже шла к выходу. Спина мужчины перекосилась влево к жене, шаг он нарочно мельчил, пристраиваясь к ее медленной походке.

Маняша почувствовала себя осиротевшей. Отставила журнал — «Автомобиль», как сейчас только обнаружила. В ряду она находилась не одна. Рядом, головой к ней, на скамье спал бомж в замызганной куртке. Из-под козырька его кепки, прикрывая веки, тугими кольцами падали на лоб серые от грязи волосы. Породистый, изящного рисунка нос музыкально посвистывал над полуоткрытым ртом. В зоне немыслимого дыхательного амбре деловито вилась вокзальная муха-долгожительница.

Маняша тотчас забыла очкарика с горбуньей, проверку дачи, рыбу для кошки и саму повелительницу Мучачу, забыла все на свете, с волнением присматриваясь к странно знакомому лицу. Глазки ее отвлеченно заморгали, нечто радужное вынырнуло из дремотно-киношных глубин. Уплотнился и унесся вдаль вокзальный гул — кто-то выключил незримую кнопку звука. Во внутреннем зрении стремительно развернулся экран с гарцующим на коне Антонио Бандерасом. Произошло удивительное: непостижимым образом мечты легко, точно лодки с волной прилива, вошли в реальный мир, а тело как будто разделилось надвое.

Бомж пошевелился, почмокал губами, и старожилка-муха разочарованно отлетела. Маняша очнулась от кинематографических видений. Встала, подошла к винному ларьку и неожиданно купила бутылку водки. Двигалась Маняша как сомнамбула, почти себя не помня, совершенно не понимая, и одновременно с ужасом следила за собой, раздвоившейся, со стороны. Эта новая Маняша растолкала бомжа и сбивчиво объяснила, что им надо идти. Да-да, им вдвоем, быстрее.

Он вполуха прослушал путаную речь и кое-как скумекал, что его куда-то приглашают. Встрепенулся, приметив в хозяйственной сумке незнакомки горлышко своей стеклянной «подружки», изменившей ему в этот день из-за крайней финансовой невезухи.

— Ну, пошли, — сказал хриплым голосом и поднялся резко, решительно, что, кажется, напугало благодетельницу, по чьей пышной фигуре он вскользь прошелся безучастным взглядом.

С нарастающим буханьем в висках Маняша засеменила за сомнительным спутником к выходу, продолжая, как в кошмарном сне, видеть себя сбоку и делать то, о чем ни одним словом не упоминала теткина памятка.

Вести такого в дом, где ждала гордая Мучача, вне сомнений, было верхом разнузданности и бесстыдства, да и всевидящих соседок, даже сквозь туман сознания, Маняша опасалась. Поэтому, вспомнив о задании, преисполнилась некоторой уверенности и устремилась к дачному автобусу.

— Э-э, куда, — неловко обнял ее бомж, обдав сложным букетом перегара, — давай здесь, — и потянул на лавочку под темнеющие кусты.

Маняша дико вскрикнула и отшатнулась. Мужик, сообразив, захохотал:

— Да не то, дура… Нужна ты мне сто лет… Выпьем, говорю.

— Нет, нет, нам сюда…

Следуя слабому всплеску женской ладони, он послушно зашагал в указанном направлении. Странная женщина спешила, а куда и зачем, его интересовало гораздо меньше содержимого сумки. Наметанным бродяжьим чутьем бомж сообразил: отдаст бутылку, если хорошенько попросить, но замешкался и пропустил подходящий момент.

В автобусе уселись порознь. Маняша заплатила бесстрастной кондукторше за билеты, молча ткнув пальцем в бомжа. Смотрели в противоположные окна. В них на лету возникали и исчезали выхваченные светом фар перелески. Маняша с нарочитым вниманием вглядывалась в разрезанный дорогой ландшафт и ничего не видела. Она и вышла полуслепо, машинально, когда автобус остановился.

Привязанный невидимым арканом к сумке, бомж послушно ступал за чокнутой теткой по дороге, затем по тропе, пружинящей опавшей хвоей. Другие женщины, встречавшиеся в тенистых аллеях, шарахались от него, а эта тетка почему-то нисколько его не боялась и, как заведенная, двигалась к одной ей ведомой цели.

Бомж и Маняша шли вдоль темной купы деревьев с синими окошками в ветвях и щербатым диском луны, мимо дачных строений, мимо трусливо брехнувшей из подворотни собаки. Маняша, даже если бы захотела, уже не могла остановить отчаянного движения, ведущего к неизвестности и пусть даже к смерти. Они дошли до старого, но еще справного дома с негостеприимными крестами заколоченными ставнями. Маняша отворила секретную задвижку калитки и отомкнула дверь.

В разгоряченной бегом голове Маняши неожиданно возникла и закрепилась тонкая теория. Она догадалась о физической подоплеке случая, столкнувшего нематериальные частицы памяти и желаний. В сокрытой от разума справедливости случай вполне закономерно вовлек Маняшины мечты в овеществленную карусель жизни. Довольная этой спасительной теорией, Маняша успокоилась.

Бомж наклонил голову, с непривычной робостью входя под низкую притолоку. Вытер ноги о лоскутный половичок, нашарил выключатель, и оба зажмурились. Привыкнув к свету, уселись на лавке у стола, оглядели новые декорации. Она — ради теткиного поручения проверки дачного имущества, он — с проснувшимся любопытством гостя.

Изнутри дом оказался скромных размеров и хорошо помечен временем. Едва ли не четверть пространства занимала беленая печь со сложенным сбоку штабелем дров. За печью виднелась дощатая дверца-перегородка. Из-под нее, словно кто-то там спрятался, высовывались курносые носы потрепанных турецких шлепанцев. В углу под паучьей сетью стояла кадка, накрытая деревянным кружком. В ней, вероятно, когда-то солили огурцы, а сейчас хранилась вода. Рядом с входной дверью примостился умывальник. Стена под ним была выложена керамической плиткой, сверху висело зеркало. Кухня, она же прихожая, вела в две комнаты: клетушку-спальню, откуда выступал край железной кровати с шариками на спинке, и «зал», украшенный стеклянной люстрой с недостающим набором граненых подвесок. Интерьер дополняли обшарпанная мебель и настенные фотографические портреты.

Ничего интересного не высмотрев, бомж громко сглотнул и потянулся к сумке. Тетка отрицательно мотнула головой, мягко подтолкнула к печке. Он неохотно, хотя безропотно занялся подзабытой работой, поневоле и мозги утруждая вопросами. Но прихотливый случай противился разъяснениям, они оба это понимали, что ограничивало их общение односложными словами. Разговоры и объяснения относились к другому времени и обстановке, а здесь казались неуместными и даже глупыми.

Вскоре плита жарко закраснела и распустила приятные волны тепла. Алюминиевый чайник, вскипев, сердито загремел крышкой. Маняша нашла в шкафчике под умывальником кусок хозяйственного мыла, налила в ведро с подогретой водой бурлящего кипятка. Перегородка визгливо приоткрылась, и у раскаленного бока печи поднялись клубы белого пара. В закутке стало влажно и душно, как в бане.

Пока бомж приглушенно материл тетку с приветом и, честно отрабатывая «беленькую», добросовестно сдирал с себя ошметки застарелой грязи, крышка на чайнике снова забилась. Маняша достала из сумки продукты. Стеклянная соперница, озадаченно звякнув, осталась скучать на месте.

До скрипа отмытый бомж стыдливо прокричал, чтобы ему дали, чем прикрыться, и в накинутой на плечо простыне выплыл из импровизированной бани пред потрясенные Маняшины очи. Был он ладный и золотисто-смуглый, будто выточенный из сердцевины старого орешника. Темные спирали влажных кудрей мягко обтекали обросшие скулы, в матовом свете пыльной лампочки хрустальной синевой взблескивали оживленные глаза.

Бомж тоже присмотрелся и обнаружил, что его поработительница вовсе не тетка, как ему показалось вначале. Скорее, пожилая девушка, если так можно выразиться, причем из интеллигентных. «Какая… милая», — дал он ей про себя верное определение между красавицей и дурнушкой. Она потупилась и покраснела, как маленькая. Бомж вздрогнул: что-то детское, неуловимо знакомое мелькнуло и исчезло в характерном повороте женской головы.

Ел бомж, стараясь не жадничать, но видно было: его б воля — съел бы в три раза больше. Аккуратно подцеплял вилкой желтоватые волокна тушенки в белых комочках крупянистого сала, мелко откусывал от батона, подбирая пальцем со стола маковые зернышки. Лазурно взглядывал на чудаковатую незнакомку. Бомж ни о чем уже не спрашивал свою проясненную от дурмана голову, ничего не задумывал наперед. Расслабленно кружился легким праздничным телом в блаженной воронке чужого многослойного тепла, лишь в глубине, внутри чувствуя себя отчего-то воровато и потому неловко.

А Маняша смотрела на него и глаз не могла отвести, как от плывущих кадров замедленной съемки, первозданную красоту которых она сама открыла, сама поставила и сняла. И неизвестным осталось, по какой великой причине в питейной практике бомжа произошло небывалое: напрочь забыл он о той, тщетно прождавшей в сумке, что, собственно, привела его сюда.

Скромный ужин завершился. Маняша потушила свет, стесняясь своей полноты, по-солдатски разделась и юркнула под тяжелое ватное одеяло в лежалый холод постели. Мужчина медлил. То ли тоже стеснялся, то ли о чем-то раздумывал. Но лег — и сразу обнял, горячий, вкусно пахнущий пивным отголоском, чистотой и дубильными квасцами кадочной воды. Тиская Маняшину грудь, нащупал твердые комочки неразработанных молочных желез. Спросил глухим шепотом:

— Детей-то… не рожала, что ли?

Долго не доходил до главного, возился с прелюдией — боялся опростоволоситься. Черт его знает, как получится: давно баба под ним не лежала… И вдруг понял: что-то не так. Маняшино девственное состояние заставило изумленно ахнуть, — милая… милая моя… моя?! — но тотчас же обескуражило и вогнало в недоуменную тоску. Еле слышно выдохнул:

— Зачем?! — и уточнил: — Со мной-то… зачем?

…Потом он лежал, опрокинутый навзничь в черный провал ночи. Сердце колотилось в горле. Маняша перебирала кольца его прядей и, по-птичьи воркуя, говорила что-то пустяковое, бездумное волнистым, ей самой незнакомым голосом. И не было ничего, кроме созвучия движений, единственно правильных во всей суете и бестолочи остального существования. Ни разу не вспомнила Маняша о своем воображаемом друге. До рассвета обе ее слитые воедино жизни пружинисто трепетали, таяли и протяжно обмирали в щадящих мужских объятиях. В настежь раскрытую глубину жадной памяти падало каждое движение, нутро ликовало и обжигалось жаркими взрывами. В легких и длинных горячечных волнах взлетала она в невыразимо высокое, огнем полыхающее небо.

Утром бомж встал рано. Расхаживая по зальцу в небрежно наброшенном одеяле, он стал совсем домашним, уютным. Но тут взгляд случайно зацепился за сумку, и снова желудок сжался в конвульсиях жажды. Утолить ее могла только водка. Только с ней, изменчивой, продажной «подружкой», бомж на время забывал потери, что преследовали его давно и безнадежно. Готов был забыть и эту невнятной виной истомившую ночь. Кончилось состояние безудержного предутреннего счастья, чувство искупления, которое ослепительно вспыхнуло… и погасло.

Привычная тоска забрала бомжа. Он подумал, что девушка… женщина, милая, но уже такая далекая от всего между ними случившегося, сейчас начнет его уговаривать, о чем-нибудь просить и, не дай бог, плакать. Он терпеть не мог бабьих слез. От них обуревало желание сбежать как можно дальше.

Но она молчала.

Не глядя на Маняшу, бродяга, трясясь, как в ознобе, натянул одежду, выхватил из сумки бутылку, кепку нахлобучил на ходу. Стукнувшись о притолоку, спросил:

— Э-э… Как зовут-то тебя?

— Мария Николаевна, — сказала она и добавила, помедлив: — Можно просто — Маняша.

— А меня — Виталий, — буркнул он. Вздохнул с облегчением: — Ну ладно, пока, — и осторожно закрыл за собой дверь.

…Медленно и торжественно несла Маняша по улице свое усмиренное тело. Мужчины оглядывались вслед. Она удивлялась их откровенному интересу и смущенно оправляла разлетающиеся полы длинного коричневого пальто. «Инти-инти-инти-рес, выходи на букву „с“», — улыбалась Маняша.

Неразделимой каплей влилась она в кипучий водоворот людского потока, наполненный многими жизнями, переживая его укрупненное одушевление. Не мимо нее, а рядом прошелестел болоньевой курткой старик с волнующим лицом Хуана Карлоса. Задела углом баула, провисшего, как гамак, большая женщина, облитая южным загаром. Наклонив лобастую морду, пробежал бездомный пес в ошметках линьки. Юная девушка споткнулась и толкнула локтем, ойкнула, извинилась и затерялась вдали… Маняшу ошеломила мысль, что такое с нею уже было. Очень давно, на параде, когда недолго и невероятно пронзительно были близки все без исключения люди.

Маняша шла своим обычным дробным шажком, не замечая того, как на свет во всей своей яблочной спелости выбирается она сама — румяным здоровьем налитая, кудрявая и звонкоглазая. Шла домой, решив первый раз в жизни прогулять работу, такое у нее было настроение. Тьфу на тебя, тетя Кира, до окончания командировки, далекого, как конец света. Прости, Мучача, за первую одинокую ночь…

По пути Маняша купила в магазине полкило безголовой трески для кошки. Помешкала возле витрины с колбасными изделиями, свернула в кондитерскую. Постояла у прилавка, поглядела на пирожные и печенья, наверное, очень вкусные, всевозможных конфигураций, с многообразием сладких начинок. И ушла…

Весь день провела она у телевизора, но почти его не смотрела. Слегка задремывала, рассеянно поглаживая Мучачу. Пробуждаясь, лениво собиралась пожарить оставшиеся в морозильнике котлеты, но желудок почему-то помалкивал. Маняша забывала о котлетах, вообще забывала о всегда такой желанной еде. Мысли в голове путались и рвались, как дачные паучьи сети под взмахом веника. О чем только она не размышляла в искусственных попытках отвлечься, оттянуть воспоминания о прошедшей ночи. Пока еще не готова была минута за минутой перебирать в памяти нюансы движений, скупые и потому яркие зарницы оброненных слов. Все то, что стало нынче явью, виделось ей насыщенным, свежим, казалось острым и будоражащим в противовес библиотеке, тете Кире, всей размеренной жизни, сродни чему-то революционному и даже криминальному.

Маняша боялась, что ей попадет на работе. Но напрасно ждала она вызова «на ковер» к начальству. Величественная директриса прошла, обозначив встречу легким кивком. Никакой реакции не наблюдалось в ее беглом равнодушном взгляде на вопросительное, виноватое Маняшино лицо. Старшая библиотекарша была, как всегда, бесстрастна, значит, не засекла прогула. Маняша неожиданно обиделась: невидимка она, что ли?

В обед решила пройтись, зашла во двор соседнего дома. Посидела на скамейке, следя за детьми у качелей.

— Тетя, ты чья? — подошел к ней храбрый розовощекий малыш в яркой, до рези в глазах, оранжево-желтой куртке.

— Ничья, — призналась Маняша.

— Почему здесь сидишь?

— Отдыхаю…

— А-а, — вежливо кивнул мальчик. Согнул правой рукой большой палец левой руки к внутренней стороне запястья, показал Маняше: — Смотри! Так умеешь?

Она попробовала. Выяснилось, что не умеет. Мальчик снисходительно заметил:

— Моя мама сразу научилась.

— Я не могу…

— Ничего страшного, — утешил великодушный малыш. За какие-то пять минут он рассказал содержание нового мультфильма и о друзьях в детском саду, где сейчас карантин. Сообщил, что мама делает такие волосы, как у Маняши, «в пакермахерской». Исчерпав темы, повертелся рядом и убежал.

Маняша проводила словоохотливого мальчишку глазами. Пламенная куртка смешалась с остальными, такими же колоритными. Разноцветные пятна менялись местами со скоростью калейдоскопических картинок. Дети играли во что-то быстрое.

Маняшу поразило, что считалки остались те же, из ее детства. Дворовый фольклор был жив, хотя вряд ли кто-нибудь из этих ребят смог бы дать исчерпывающий ответ, почему именно немцу, а не кому-то другому досталось «по затылке».

Когда Маняша удалялась со двора, «ее» малыш крикнул:

— До свидания! — и лихо скатился по металлической горке.

К крыльцу библиотеки подъехала машина, точно вызванная детской считалкой. Правда, не грузовая, какой-то навороченный джип. Из урчащих бархатных его недр вынырнула директриса в приподнятом послеобеденном настроении и любезно улыбнулась шоферу.

Маняша поняла, что надо спешить, ковать железо судьбы, пока горячо. Пока еще стойко решение, на которое она вдруг сиюминутно отважилась.

Во взоре начальницы сквозило всегдашнее пренебрежение. Но, пройдясь глазами по строчкам заявления с просьбой о внеплановом отпуске, директриса все-таки поинтересовалась:

— По семейным обстоятельствам?

— Да, по семейным, — забормотала Маняша, опустив светлые ресницы и густо алея щеками. — Тетя у меня заболела, слегла…

«Краснеет, будто влюбилась, — подумала директриса с досадой, не догадываясь, как недалека от истины. — Просто Маняша! Тетка, говорят, узурпатор еще тот… Ладно, покуда осень и все на местах, отсутствие одной сотрудницы непогоды в отделе не сделает. А летом она у меня как миленькая отработает в отпускной пик».

— Хорошо, — произнесла сухо, подписывая заявление. — Идите, поднимайте вашу болезную родственницу на ноги, — и смягчилась, бросив на блаженную Маняшу сочувственный взгляд: — Попросите в бухгалтерии, чтобы аванс выписали. Скажете, что я распорядилась.

Получив большие деньги — зарплату за прошлый месяц и отпускной аванс, Маняша чуток посидела в своем отделе для приличия и потихоньку сбежала. Понеслась прямиком в магазин верхней одежды. Обыкновенный, не великанский. Купила давно приглянувшееся ей приталенное пальто твердого драпа, голубое, с синим, мелким, как ворс, крапчатым рисунком. Дома переоделась в любимое платье, спрятанное от тети Киры за шкафом. Платье было летнее, шелковое, в красных цветочках по темно-зеленому полю, с полосой светлых полотняных кружев у воротника и на рукавах по локоть. Оно удивительно шло к Маняшиному лицу, делая его свежее и как-то даже задорнее. К пальто Маняша подобрала оставшийся от матери молочно-белый воздушный шарф и прошлогоднюю фетровую шляпку тети Киры цвета приглушенного осеннего неба, кокетливо присборенную сбоку.

Зеркало ли польстило, или просто совпали настроение и одежда, — отражение изменилось до неузнаваемости. До Маняши вдруг дошло, что, пусть не красавица, она вполне comme il faut. Правда, можно было с уверенностью сказать, что тетка пришла бы от теперешнего вида племянницы в шок и ужас, но Маняша не располагала временем страдать по этому поводу. Быстренько побросала в сумку кое-какие вещички, сгребла с дивана злобно фыркнувшую Мучачу и еще раз глянула в зеркало. Тревожно и бесшабашно улыбнулась себе — ну, ни пуха! Сама же бодро ответила: к черту! — и, чтобы закрепить везение, плюнула через левое плечо…

— Далеко собралась-то? — подозрительно оглядывая Маняшу, перебила соседка ее сумбурную просьбу о временном приюте кошки.

— Далеко, — подтвердила Маняша. Мучительно покраснела и соврала: — В командировку послали на полторы недели. На повышение квалификации… Мучача будет хорошо себя вести, она только дома привередничает, с чужими вежливая. Возьмите, пожалуйста, некуда кошку девать, прямо беда. На еду я оставлю, за догляд отдельно тоже…

Соседка перевела задумчивый взгляд с кошки на протянутые деньги, и глаза ее загорелись.

— Ну что-о, пожалуй, не так долго, — протянула, колеблясь, но уже прикидывая, на что потратиться.

— Ой, спасибо! Вы не представляете, как меня выручили!

Маняша поторопилась всучить кошку с деньгами, пока соседка не передумала. На бегу, с подкатившей волной вины, прокричала:

— Мучача сухого корма не любит, ей бы рыбку да молочка!

В автовокзале бомжа не было. Маняша измерила здание шагами вдоль и поперек, даже у мужского туалета постояла, — изучала якобы вывешенное неподалеку маршрутное расписание. Напрасно всматривалась в людские толпы, то выбегая на крыльцо, то таясь в зале ожидания, и вдруг поняла, что позавчера бомж, может быть, появился на вокзале случайно. Кто знает, в каких присутственных и, наоборот, скрытых от глаз местах носит человека, ни к чему не привязанного, вольного убивать время, где и как придется. Но теперь получалось, что и Маняше, отлучившей себя от дома, идти некуда. Не одной же переться на дачу. Что там делать одной?.. Она уселась на вчерашнюю скамейку.

Поздно вечером все Маняшины надежды потухли и скисли. Уныло плетясь к выходу, она раскидывала умом, как бы ей снова половчее соврать соседке, что командировка сорвалась, и воротить обратно отданные на Мучачины нужды деньги. В том, что саму Мучачу вернут без проблем, Маняша не сомневалась.

У дверей она столкнулась с двумя сильно траченными годами и жизнью личностями. Один, с висячими бульдожьими брылями и лисьими глазками, был одет в новую кожаную куртку с чужого плеча, но из дыр его ветхих штанов высовывались сизые, как баклажаны, колени. На физиономии второго топорщились пересеченные основными частями лица кустики терновых колючек, свисающие с подбородка пыльной метлой. Многонедельные заросли, если приглядеться, не сумели спрятать под собой остатки былой интеллигентности.

В приливе ужаса и решимости Маняша загородила бродягам проход. Первый воззрился на нее с угрюмым недоумением:

— Че надо?

Она объяснила.

— Виталий? — откликнулся на ее вопрос бородатый и не без любопытства уставился на расфранченную дамочку. — Геолог?

— Не знаю, — пожала плечом Маняша. — Высокий такой, синеглазый.

— Геолог, — обрадовался чему-то брыластый. — Такая у него кликуха. Родственник, что ль?