Манечка, или Не спешите похудеть (сборник) Борисова Ариадна
Когда я после болезни самостоятельно прошаркала в кухню, старуха разговаривала по телефону.
— Кризис миновал, Вова. Все в порядке.
Увидела меня и трусливо кинула трубку.
— С кем это вы, Роза Федоровна?
— Света звонила.
Голос у бабки как у первоклассницы, и глазки такие же — ясные, честные.
— A-а, ну-ну…
Язвить было лень. Если бывший муж еще помнит о бывшей жене, так это его проблемы. Волнуется он, ага, держите карман ширше. Скорее всего лелеял надежду на мою скоропостижную смерть, а я ее не оправдала.
Назавтра я совсем оклемалась и решила прогуляться во дворе. Остатки болезни во мне еще хороводили, но уже бодро думалось об одной переменчивой и относительной штуке. О счастье. Все мои любимые люди живы, есть где жить и что есть. Чего надо? Почему человек всегда чем-то недоволен? Мало в нас, человеках, благодарности. Хотим счастья много и сразу…
Зашла в магазин за хлебом. Мужчина, стоящий в кассе передо мной, заплатил за три бутылки дорогого грузинского вина. Кассирша отбила и крикнула продавщице:
— Маша, подай гражданину три «Мукузани»! — Глянула на него внимательнее и поправилась: — …Господину.
С какой, интересно, бутылки повысилось социальное положение гражданина?
А я по привычке посмотрела на абрикосовый компот… И вдруг что-то такое меня захлестнуло, вся моя женская психология взяла и перевернулась во мне! Да что я себя заживо хороню?! Ну и что — бабушка, до сорока еще жить да жить! Мужа нет, дочь — отрезанный ломоть, сын взрослый…
Свободна! Я — свободна! Да здравствуют дорогие вина, парикмахерская, забытый секс, незнакомый петтинг и остальные немотивированные вещи из журналов для тех, кто свободен!
Я купила три банки абрикосового компота и за ужином под осуждающим взглядом Розы Федоровны съела одну за другой. Все три. Медленно и мстительно.
В субботу Светка принесла маленькую:
— Посмотришь, мам, а? Мы в театр. Комедия в одном действии, идет всего час с хвостиком, максимум полтора… Я ее только что покормила. Ты ведь выздоровела?.. Можно?
— Можно, — махнула я рукой, хотя несколько дней после компотного обжорства чувствовала себя неважно.
Со мной девочка не плачет. Ощущает родственную душу. Смотрит на меня круглыми карими глазенками и что-то очень хорошее лепечет на своем мудром младенческом языке, который понимают звери и птицы. Вон Михаил Самуэльевич ласково мяукнул в ответ, а за окном расчирикались воробьи… Весна.
Говорят, внучка похожа на родителей. А я ничего такого не нахожу. Нет, не походит она ни на дочь с ее слегка вопросительным, будто чего-то ожидающим лицом с высокими округлыми бровками, ни на зятя. У внучки вполне оформившееся личико со знакомыми, но гораздо более усовершенствованными чертами. Это до боли известное мне лицо я каждый день вижу в новом зеркале визави.
Никому не говорю о своих наблюдениях — засмеют. Молодым лишь бы поржать лишний раз. Увы, наступит время, когда смех не станет посещать их так часто, жизнерадостно и бездумно. Пусть они сохранят способность смеяться подольше. Пусть уж, ладно, смеются надо мной, если им нравится, радуются каждому дню девочки, ее вызревающим зубкам, первым «ладушкам». Пусть у них, как и у нее, всегда будут причины для веселья, а для слез — никогда-никогда, во веки веков, аминь.
Так я молюсь потихоньку, сидя с внучкой вдвоем, и на нас снисходят благость и умиротворение.
Роза Федоровна ушла к какой-то своей подруге. У нее подруг больше, чем у меня. Почти все эти божьи одуванчики младше нашей старушенции лет на десять-двадцать, а выглядят на столько же старше. Да и то сказать, Роза Федоровна — член партии с сорок шестого года, закалка как у тезки Люксембург. Я глянула на часы: ой, восемь! Скоро совсем стемнеет, а у дома фонарь разбили, вдруг ногу подвернет?
Явились наконец Светка с зятем, и я осталась одна. Лерка, наверное, припрется к девяти. Где бабка-то шляется?
Тут звонок по телефону, и голос у старухи отчего-то взволнованный:
— Скоро приду. Ты на всякий случай надень кимоно с синими цветами, оно тебе идет. И глаза подкрась.
— Зачем?
— Надо, — загадочно сказала она, как татарин в фильме.
Ну и сюрприз: предстала моя бабуся с мужчиной! Где-то я его видела недавно… Помучившись, вспомнила: тот самый гражданин-господин, что покупал «Мукузани» в ближнем маркете.
— Здравствуйте. — Он снял кепку и застенчиво уставился в пол.
— Познакомься, Ириша, — зачастила бабка, — это Николай, сын Веры Васильевны. Она у меня на юбилее была, в сиреневой блузе и юбке плиссе, помнишь? Славная женщина, мы с ней раньше в стат-управлении работали. Я Николая попросила кран в кухне посмотреть. Он по всяким протечкам большой специалист, бригадир сантехнических работников ЖЭУ..
Сказала бы — сантехник. Не-ет, Розе Федоровне надо все усложнить. Щеки зарозовели, как два абрикоса в сеточке, выпила, что ли? Одобрительно скользнув взглядом по моему кимоно, завертела ручкой за спиной мужчины: не стой столбом, приглашай давай, на стол мечи…
— Николай. — Он неловко ткнулся мне навстречу ребром ладони.
— Ирина.
Вид у него был совсем не сантехниковский. Костюм-тройка, накрахмаленный воротничок рубашки подпирает гладковыбритый подбородок. Господин, только что из офиса. Только рука жесткая, мозолистая.
Нетипичный сантехник молча вынул из пакета зеленый пластиковый передник и толстые резиновые перчатки до локтей. Протекающий кран в кухне починил в считаные минуты. Роза Федоровна, оттолкнув замешкавшуюся меня, успела за это время накрыть на стол.
Николай пошуршал в прихожке пакетом и все так же молча подал мне коробку конфет «Птичье молоко». Поставил на стол бутылку «Мукузани».
— А где еще две? — не удержалась я.
— Что — две? — не понял он.
— Бутылки.
Николай меня тогда в магазине, конечно, не заметил. А тут поднял глаза, и я поняла — восхищен. Еще бы: похудевшая после болезни, подкрашенная и в кимоно, я сама себе нравилась.
— Что? — переспросил он. Вероятно, подумал, что ослышался.
Я засмеялась:
— Не обращайте внимания. Заговариваюсь иногда…
Пришел сынуля и принялся откровенно разглядывать сантехника. Тот забеспокоился, затикал глазом. Я пнула Лерку под столом и тотчас схлопотала в ответ. К счастью, нижняя возня никак не отразилась на учтивом лице сына. Моя выучка.
Вначале беседовали о погоде, потом о предстоящих выборах и ценах на продукты. Стандартный набор тем перед примеркой к более близкому знакомству.
— Николай разведен, — быстро выпалила бабка в паузе. Дождалась момента.
Сын славной Веры Васильевны покраснел.
— Какое удачное совпадение — мамуля тоже разведена, — артистично всплеснул руками Лерка.
— Валерий, сегодня по телевизору фильм с твоими любимыми вампирами, — напомнила Роза Федоровна, оскалив роскошную вставную челюсть.
— Да-да, конечно. Я его у Нинки посмотрю. Там и переночую. Мамуля, бабуля, целую ручки, спок. ночи. Чао, Николай… э-э…
— Семенович, — подсказал сантехник.
— …Симеонович. — Леркино лицо изобразило верх любезности. — Мне теперь завтра прийти, Николай Семидронович, или через неделю? Вы же, надо полагать, надолго задержитесь, Николай Семизвонович? Вам же для полного счастья еще толчок в туалете поменять придется, да, Николай Семипупович? — Последнее Лерка выкрикнул уже за порогом.
— У мальчика переходный возраст, десятый класс, отца нет, вот и распустился, вы, пожалуйста, простите, — голос у бабки многочастотный, как у вьетнамца, одновременно сконфуженный и заискивающий, — фильмы американские любит смотреть про зомбей и мертвецов, — это выпад уже в мою сторону.
Вслушиваясь в затихающий перестук Леркиных скачков по лестнице, я напряглась… И меня понесло. Может, не полностью оправилась после компота?..
Я говорила что попало, а сама в бешенстве гадала, к какой из Нинок ушел сын. Если к однокласснице, то ничего, но если к шалаве-Нинке из соседнего подъезда… Я грубо сказала Розе Федоровне, что величайшая глупость с ее стороны — брать на себя обязанности свахи, пользуясь для организации случки бытовыми неполадками. Пусть вспомнит, кем она мне приходится.
Бабка с сантехником растерялись. Пока они пребывали в ступоре, я предположила, что являюсь не первой незнакомой женщиной, кому Николай преподносит «Мукузани» с целью заманить в постель. Однако здесь-то не на такую напал, стало быть, — до свидания, бонжур, ауф-видерзейн, наше вам с кисточкой, с огурцом-с… В общем, «по плодам их узнаете их». Евангелие от Матфея.
Лерка нарисовался почти сразу же, едва за Николаем закрылась дверь. Под лестницей, наверное, прятался. Развязно осведомился, раскидывая грязные ботинки:
— Как женишок, мамуля?
…Это была первая пощечина в жизни сына. И в моей. Дернувшись, Лерка уставился на меня, будто не веря. Вместе с ударенной покраснела и вторая щека.
Дальше было то, чего я никак не ждала. Мне не прилетело обратно. Сын не заругался матом, не хлопнул дверью, уходя навсегда. Он просто сел на пол и разревелся, как маленький.
Роза Федоровна птичкой запрыгала вокруг, запричитала, не зная, что делать: «Мальчик, мальчик…» Только тогда я, невнимательная, эгоистичная мамаша, по макушку утопшая в личных переживаниях, заметила под носом у мальчика пробивающиеся усы.
Я присела с ним рядом и обняла — кажется, опять-таки в первый раз в его тинейджерской жизни.
— Прости.
— Мам, это я дурак, — прорыдал Лерка. — Хочешь, я отца убью?
— Не надо. Пусть живет…
— Ну да, пусть живет, у него же теперь будет другой сын, есть для кого жить…
— А у тебя будет братишка.
— На фиг он мне нужен…
— Это не он тебе, это ты ему нужен — старший брат.
— Мамуль, ну что ты говоришь! Нам и так хорошо… И никого не надо, правда?
— Правда, — сказала я.
И запнулась.
Лерка насторожился. Но мне удалось незаметно перевести опасный разговор в другую плоскость: перешли на Леркиных одноклассниц, на Нинку первую и Нинку вторую — шалаву. Сын сказал — она раньше приходила к Светке, и он с ней в «города-реки» играл всего каких-то четыре года назад. А я Нинку девочкой и не помню.
Давно мы с сыном не болтали так хорошо и долго. До часу ночи просидели в прихожке на полу, аж спина затекла. А Роза Федоровна (я знаю) подслушивала, томясь от ревности у дверей зала, закутанная в шаль поверх пижамы.
Я легла и только задремала, как старуха гаркнула:
— Если он тебе не понравился, так и скажи!
— Кто? — спросонья, я не поняла, о ком речь.
— Сын Веры Васильевны.
— Боже ж ты мой, да забыла я его уже…
— Значит, не понравился… А знаешь, — оживилась бабка, — сын Галины Анатольевны, Иннокентий его зовут, очень хороший человек.
— Искренне рада за Галину Анатольевну-а-а-у…
Я не смогла сдержать громкий зевок и от лени сплагиатничала Светкино:
— Вы, Роза Федоровна, как бомбардировщик налетаете и спать не даете…
Утром все было как всегда. Настолько как всегда, что мне захотелось плакать. Лерка в кухне коротко кивнул вместо приветствия. Уткнувшись в ярко размалеванный журнал, он нечеловеческими кусками поглощал приготовленные бабкой бутерброды. Роза Федоровна размешивала серебряной ложечкой кофе и, сидя сбоку, с обожанием смотрела на правнука.
— Иришк, — перевела она млеющий взор на анонс на обложке. — Что такое «термоядерный адюльтер»? Почему термоядерный?
— М-м-м…
— Не слышу, скажи громче!
— Зачем вы ко мне с дурацкими вопросами лезете? — вспылила я, мгновенно вспомнив, кто кому кто. — У внука своего спрашивайте!
— У какого внука? — прикинулась слабоумной Роза Федоровна.
— У блудливого!
Лерка гнусно захихикал и улизнул в комнату. Я оглушительно чихнула и пошла-поехала, остановилась где-то на десятом «апчхи», — многозалповый чих обычно случается со мной от расстройства.
Бабка подсела ближе, сунула под нос салфетку.
— Будь здорова, Ириша… Думаешь, не понимаю? Думаешь, я через это не прошла? Сволочь Вовка. Плюнь на него. Плюнь — и разотри! Я — за тебя. Не потому, что у тебя живу… Ты скажи — я к дочери уеду, если хочешь… Только я ж к тебе привыкла, как к родной, и счастья тебе хочу… Я же, Ириша, теперь не могу без тебя!
Так я услышала самое странное в моей жизни признание в любви.
…Вот и все.
Внучке вчера исполнился годик. Я, с одной стороны, бабушка, с другой — свободная незамужняя дама, сама себе руль и ветрила. И этим дорожу. С отпускных купила шубу. Правда, не норковую — каракулевую и с рук, но почти совсем не ношенную. Летом родился брат моих детей, дядя моей внучки, сын моего бывшего мужа, внук бывшей свекрови, новый правнук нашей бабки, а мне никто.
На Вовку я плюнула по совету Розы Федоровны. Прямо в лицо, когда случайно встретила в автобусе. Наслаждение получила термоядерное! Жаль, людей было мало.
Время от времени к нам в гости приходит сантехник Николай с неизменной бутылкой «Мукузани». Сын Галины Анатольевны, хороший человек Иннокентий, помог нам с ремонтом. Один коллега недавно сделал мне предложение. Но он тоже разведенный, и я еще посмотрю. И потом, как я объясню ему Розу Федоровну? Ведь не поймет!
Живу я замечательно, делаю что хочу, хожу куда хочу, покупаю что хочу, не плачу уже миллион лет… Как говорится, не дождетесь!
P. S. Вот только абрикосовый компот я теперь ненавижу.
Человек снега
Снова на улице идет снег. Сугроб за окном улегся белым медведем, обнял заснувшее крыльцо. Я выхожу во двор. Снегопад как будто притормаживает, пододвигается, давая мне место, словно принимает. Стою одиноко в нижней чаше песочных часов, ловлю снежинки и убеждаюсь в вещественности времени. Не хочу верить ладони, пустой и мокрой, будто только что отнятой от плачущего лица.
Дорога вилась по распадку между холмами, волнистой линией соединенными в синеве вершин. Отшлифованные колесами полосы били в глаза искрами и бежали навстречу, завораживая глаз обманчивой бесконечностью движения. Каждый поворот открывался новым, никем не написанным пейзажем: причудливым нагромождением обвала, щедро залитой солнцем прогалиной в сквозном перелеске, и хотелось крикнуть: «Остановись, мгновенье!» Водитель что-то вполне музыкальное насвистывал под аккомпанемент мотора. Настроение Юрия пело в унисон весне и тому невероятному, таинственному, что ждало в деревушке, затерянной в продутой мартовским ветром тайге. Слегка волнуясь перед встречей, Юрий снова и снова перебирал в уме содержание председательского письма, которое запомнил почти наизусть.
«Здравствуй, уважаемая редакция газеты!
Во-первых, поздравляю всех сотрудников редакции с Новым годом, а во-вторых, сообщаю, что наш колхоз шагает в ногу с XXII съездом коммунистической партии и рядом с наукой! Годовой план мы выполнили досрочно, но об этом я писал ранее. А недавно у нас в селе появилось научное явление: многие в тайге видели чучуну, как называют у нас в народе лесного человека. Мы дали ему имя Хаар киhитэ — по-якутски „человек снега“, как зовут его собрата из Гималаев. Весь белый и одет в шкуры, близко к себе не подпускает, убегает сразу. Может ли уважаемая редакция отправить корреспондента в нашу деревню, чтобы он сам увидел явление (в лице лесного человека) и осветил через газету этот научный факт? Лично я, как председатель колхоза, не отстаю от достижений науки и техники и выписываю одноименный журнал. Все мы с нетерпением ждем вашего сотрудника, поэтому просим в нашей просьбе не отказать».
В просьбе не отказали. Редактор вначале скептически отнесся к командировке, но к весне согласие дал, и теперь Юрий ехал навстречу радужной неизвестности.
Чучуна… Снежный человек! Вот будет сенсация! А вдруг удастся изловить?! Сердце сладко екнуло. Слава! Всемирная притом! Слава газете обеспечена. И, конечно, тому, кто принял непосредственное участие…
За приятными думами время пролетело незаметно. Газик наконец притормозил у сельсовета, и на крыльцо выбежал председатель — жизнерадостный коренастый мужчина лет сорока. Мячиком спрыгнув со ступеней, подал журналисту правую руку, левой снисходительно похлопал по плечу шофера.
— Револий Афанасьевич, — отрекомендовался голосом, очень к нему подходящим, с пружинистой картавостью. — Рады вашему приезду. Вечером на общем собрании поставим наш вопрос. Это ж такое открытие!
Время было обеденным, и председатель пригласил к себе. Проголодавшийся с утра Юрий рассматривал веера снимков на стенах и украдкой скользил взглядом по накрытому столу. Жареные караси золотом отсвечивали в глубокой тарелке, лиловатое облачко керчэха — взбитых с голубикой сливок — возвышалось над эмалированной миской. Строгим матовым суриком оттеняла деревенский натюрморт стружка мороженой жеребячьей печени, а улыбчивая хозяйка все хлопотала, внося то сковородку с оладьями, то сдержанно подрагивающий холодец. Револий Афанасьевич громыхнул крышкой подполья, и на столе зарозовела бутылка брусничной настойки. Председатель плеснул в печь сладко-горького питья — угостил, по обычаю, огненного духа.
Чокнулись за знакомство. Бдительное женское око следило за тем, чтобы тарелка Юрия не пустовала. Хозяину не терпелось поговорить о главном.
— Вот, значит, писал я о человеке снега, — начал он. — Наш тракторист Семенов божится, что близко его видел. Семенов в тот день выпимши был немного и в лес за тонкомером ездил. Пока загрузил на волокушу, пока закрепил, темнеть стало. «Еду, — говорит, — а тут, откуда ни возьмись, человек на пути. Лицо белое, сам в шкуре, да ка-ак зарычит по-звериному!» Тракторист с перепугу крутанул руль и чуть в кювет не опрокинулся. Потом целую неделю ходил как стеклышко. Решил, белая горячка началась. А я все-таки человек компетентный, — председатель с удовольствием произнес сложное слово, — сразу принял факт к сведению. Сделал опрос, и что оказалось: многие чучуну видели! — Револий Афанасьевич достал с полки папку с надписью «Свидетельства очевидцев». — Интерес для науки, полагаю, представляет найденная лежка — что-то вроде шалаша, здесь рисунок, смотрите. Люди рассказывают о необычных следах.
— Следы босых ног были?
— Почему? — удивился председатель. — Как зимой босому по снегу? Не зверь же, человек! Будто от торбазов следы. У нас такие давно не носят, валенок в сельпо полно…
Людей в маленький клуб набилось под завязку. Дымили трубками старики, хныкали и смеялись дети. Председатель постучал карандашом по графину, густо прокашлялся и произнес:
— Товарищи! Сегодня у нас на повестке дня вопрос огромной научной важности. Специально для его выяснения приехал корреспондент республиканской газеты.
Юрий встал, назвал себя, и народ захлопал. Вкратце изложив суть дела, Револий Афанасьевич предоставил слово очевидцу Семенову:
— Думаю, там, где следов чучуны больше всего, неплохо бы сети на деревьях повесить, — сказал тракторист. — А меня надо отправить учиться на шофера, пусть трактористом моя Балбара работает, она хорошо «Беларусь» водит.
— Последнее к делу не относится, ты сначала с бутылкой завяжи, — нахмурился председатель.
— Почему курицын поросок в сельпо нету? — забушевала воинственная бабка, потрясая зажатой в птичьем кулачке трубкой. — Как так?!
— Не курицын, а яичный порошок, — терпеливо поправил Револий Афанасьевич. — Но давайте, товарищи, тише, и по существу!
— Существо это, однако, как ребенок, — предположила женщина из первого ряда. — Может, конфеты любит? Или печенье…
— Печенье, конфеты! Ферма совсем худая стала, а они — конфеты! — возмутился растрепанный мужчина, очевидно, начальник фермы. — Не одним же дояркам дырки затыкать!
Зал загоготал.
— Чего ржете?! — обиженно завопил «фермач». — Субботник нужно делать!
— Мы зачем собрались, зубы скалить? — упрекнул сельчан Револий Афанасьевич. — Ферма у нас пойдет вторым планом. На первом плане, как вы помните, — вопрос большого международного феномена, — ввернул он книжное словцо.
— Товарищи, — встал Юрий, — Револий Афанасьевич прав. Вопрос имеет чрезвычайную государственную важность. Газеты, наверное, читаете: есть версия, что снежный человек — существует! Но еще никому не удавалось это по-настоящему доказать. Большая удача для вас, что реликт появился именно возле вашего села. Если действительно получится поймать чучуну, то слава… — Юрий запнулся, — не пройдет мимо! Весь мир узнает о вашем участии в науке. Начнут приезжать научные экспедиции, партия и правительство не останутся в стороне. На колхоз обратят пристальное внимание, откроются новые перспективы…
— Трактора новые дадут!
— Ферму, может, построят!
— Клуб!
— И магазин!
— Курицын поросок! — взвизгнула старушка.
Перекрывая радостный гомон, кто-то зло прокричал:
— Нет никакого человека снега! Нет его, лжете вы все!
Юрий нашел крикуна глазами. Это был высокий седой старик, стоящий у двери. Лицо его, прорезанное крупными линиями морщин, болезненно кривилось. Стукнув кулаком о стену, он бросил: «Ду-ра-ки!» — и вышел, с силой хлопнув дверью.
Вслед старику понеслось запоздалой волной: «Сам дурак!», «От дурака слышим!».
— За обзывательское отношение к людям выключить Васильева из членов колхоза! — побагровел шеей начальник фермы.
— Точно — выключить! А исключить — еще лучше! — заверещал какой-то шутник.
— Наказать надо!
Председатель попытался настроить собрание на миролюбивый лад:
— Успокойтесь, товарищи! Должны понимать: Васильев — человек пожилой, одинокий, поэтому со странностями. Как к работнику, претензий к нему нет, сторож хороший. Но меры по недостойному поведению, конечно, примем. — Графин снова затрезвонил. — Тише, пожалуйста! Что подумает о нас газета в лице товарища корреспондента? Итак, следует создать комитет…
Согласно значительности событий, комитетчиков временно освободили от производства. На следующий день с утра был назначен сбор для обсуждения плана поисков и поимки чучуны.
После прокуренного клуба Юрий с наслаждением вдохнул прихваченный морозцем воздух. С приятностью вспоминались лица колхозников, разгоряченные грядущими переменами, только презрительная гримаса старого злыдня портила торжественную картину. Председатель о чем-то разглагольствовал впереди. Юрий не слышал, завороженный звенящей таежной тишиной.
Позади скрипнул наст тропинки. Длинная фигура метнулась за дерево. Что за чертовщина?..
Подошедший к крыльцу Револий Афанасьевич нетерпеливо окликнул спутника. Юрий сделал вид, что собирается сходить до ветру, и дверь за председателем закрылась. Из-за дерева показался высокий силуэт… Тот самый старик. Бледное лицо его при свете луны казалось лицом покойника. Ни слова не говоря, он внезапно бросился к Юрию и заступил ему тропу, трясясь то ли в нервном исступлении, то ли безмолвно рыдая.
— Что с вами, что вы?! — Юрий не узнал своего вмиг охрипшего от ужаса голоса.
— Не лови… Не лови человека снега! — еле смог выдохнуть старик.
— Вы же с-сами сказали — с-снежного человека нет. — Зубы Юрия постукивали, но он уже почти взял себя в руки.
Стыдясь порыва, старик прикрыл лицо рукавицей.
— Я — сторож, дежурю сегодня на ферме. Нельзя отлучаться, пойдем, корреспондент. Там послушаешь меня.
— Хорошо, сейчас только предупрежу Револия Афанасьевича.
— Обо мне не говори…
Председатель был изумлен. Каков молодец! Не успел ни с кем познакомиться, уже на танцы! На танцы же, да? А куда еще! Ну, дело молодое…
Юрий не стал разубеждать.
Шли долго и молча. В размеренных шагах старика ни следа не осталось от недавней взбудораженности, напротив, чувствовалось какое-то особое холодноватое достоинство.
Март, буйствующий днем, устал и продрог. В скольжении луны было что-то от пластики зверя, тайга за селом проваливалась в темноту. Потянуло запахом навоза, особенно терпким в морозном воздухе, и показались контуры больших построек. Старик распахнул обитую шкурой дверь:
— Заходи, корреспондент.
Юрий простер над плитой озябшие руки. Старик подбросил дров в печь. Несмотря на худобу и сутулость, совсем не старческая, упругая грация сквозила в движениях, и легкие седые волосы взлетали над плечами маленькой метелью. Сизые струйки табачного дыма поплыли из каповой трубки к полуоткрытой дверце печи. Свет пламени падал на сухощавое, с правильными чертами лицо, кажущееся теперь выточенным из дерева. Звонко постреливали еловые поленья, в дымоходе гудела крепкая тяга.
Терзаясь смутными предположениями о невменяемости сторожа, Юрий чуть не пропустил мгновение, когда тот заговорил тихо, почти шепотом, словно обращаясь к себе.
— Жизнь рождается из искры. Горит все сильнее, сильнее… Огонь пожирает тальник и березу, жизнь гложет темного человека и белого, пока не съест совсем. Серый пепел развеет ветер, и ничего не останется от огня жизни.
Юрию всегда нравилась поэтичность якутских метафор, но сейчас, ожидая скорейшей развязки, он еле скрывал раздражение. А рассказчик все тянул.
— Не торопись, корреспондент. Мои мысли, как кони, разбежались в разные стороны. Погоди, в табун их соберу.
«Табун» собирался добрые четверть часа.
— Это случилось в год, когда в тайгу, где кочевали эвенки, свалился с неба горячий камень и ушел под землю. Был день снегопада, повернутый к людям темной спиной… В ту двухцветную пору родила женщина мальчика с волосами черными, как земля. А через несколько минут родила женщина второго. Волосы у этого мальчика были белые. Первый ребенок был я. Второй — мой брат.
Весть разнеслась, что у Васильевых сразу два сына родились, черный и белый. Люди по-разному думали. Одни говорили: второе дитя светлое, как жители верхнего мира, значит, к добру. Другие о страшной примете шептались. Отец шамана вызвал. Жадным шаманским духам не понравилось бедное подношение, и они сказали, что белый ребенок проклят — заранее беды чуя, поседел в чреве матери. Решили родители окрестить мальчика в церкви. Русский поп долго рассматривал его и проворчал о плохом знамении. Много, мол, стало грехов на земле, вот и родился чудной ребенок… Отвернулись люди от нашей семьи, как от заразной.
Мать называла меня Харачан, а брата Хаарчан — Черныш и Снежок. Жили мы на окраине, почти в тайге. Рыбачили в безлюдных местах. Мальчишек опасались: те, что постарше, камнями в нас кидали, дразнили обидно… А детство наше все равно хорошее было.
Когда мы с братом прожили примерно четырнадцать зим, отец занемог. Мать поила его отварами, хотела шамана позвать, но к утру отец помер. Тогда недуг вселился в тело матери, сузил изнутри ее шею и заставил дышать часто и трудно. Мать позвала нас, покуда могла говорить: «Птенчики мои, Черныш и Снежок! Одни остаетесь. Завтра болезнь отберет мой последний вздох. Не подходите ко мне! Возьмите корову с телкой и ступайте к дяде. Нехороший он человек, но единственный ваш родственник, некуда вам больше идти. А чтобы никто не заразился больше, огнем из камелька подожгите дом… Помогайте друг другу, будьте неразлучны, как небо и земля. Прощайте, сиротки мои, Харачан, Хаарчан».
Ушла мать вслед за отцом, и мы все сделали, как она велела. Дядя поселил нас в коровнике, боясь заразы. После недели принял. Мы были нежеланные приживалы, ютились в холодном углу, выполняли черную работу по дому и во дворе.
Снежок оказался работником никудышным. Примемся навоз убирать, он лопатой поскребет, уставится на игру солнца в жиже и все смотрит, смотрит. Или на сенокосе — грабли бросит, начинает цветы разглядывать. Люди его сторонились, а бессловесные твари любили. Бабочки слетались к ладоням, белки с деревьев спускались к нему. Я с косой маюсь, исхожу седьмым потом — брата нет нигде. Кричу — не откликается. Ищу и вижу: стоит мой Снежок на поляне, руки в стороны, а на них птицы сидят и поют. Он не шелохнется, чтоб не спугнуть. Говорит потом: «Брат, ты видел? Птицы на небо меня брали. Там, где самые высокие облака, мама мне улыбалась». Ну как сердиться на такого?..
Скоро дядя понял, что одного из нас даром кормит. Едва Снежок на глаза ему попадется, кричит: «Нахлебник чертов, белое отродье!» А пуще дяди начал досаждать его помощник-слуга Баска, скорый на расправу Был он черный, как головешка, зла и силищи неимоверной. Даст затрещину — мешком на землю валишься. Шибко стал донимать Снежка, белизне его кожи завидуя. Брат никогда не жаловался. Так три зимы прошло…
Жила у дяди сиротка Дария. Работала, как мы, не покладая рук, мыла, стирала, детей его вместе со старой нянькой Огдо нянчила. Росточку Дария была небольшого, носила старое хозяйкино платье, а оно ей ниже лодыжек. Будто не по земле ходила — поверху плыла… Взглянешь на нее — смущалась, но примечал я: сама порой на Снежка засматривается. Мне грустно становилось — почему не на меня? Чем я хуже брата? Не белокожий, так ведь и не черный, как Баска.
Баску она боялась смертельно. С остальными девками Баска не церемонился — щипал-хватал крепко при всех, так что визг поднимали. А с Дарией бывал приветлив, даже заигрывать пытался. То за косу потянет, то сзади подступит и шепнет что-то в ухо. Тут как тут Огдо неподалеку оказывалась, делала вид, что срочно понадобилась ей Дария. Сердилась на Баску: «Отстань от нее!» Он тоже злился: «Что, бая-той-она ждет, худоба облезлая?» Нянька ему: «Пусть хоть одна останется, да не с тобой, лицо-котелок!»
Однажды случилось несчастье — пала у дяди любимая лошадь. Днем была здорова, а к вечеру пала. Баска обвинил в порче «белое отродье». Прибежали с дядей на покос и жестоко избили Снежка. Я не знал, на другом конце с парнями зарод ставили… Нашел брата под кустами, отнес в шалаш. Не вышел на следующий день косить. Дядя узнал об этом, но смолчал. Совесть зашевелилась, или кто упрекнуть осмелился, не знаю.
Вместо дыхания у брата — хрип, вместо лица сплошной кровоподтек. Ну, хоть глаза целы, да лишь бы, молил я духов, печень горлом не вышла.
Дария наведалась. Я сел у шалаша караулить — не выследили бы девчонку. Снова черные мысли закрались в душу мою… Не меня выбрала. Его, его, не похожего на настоящего человека! Пригляделся днем к брату. Ростом мы в отца удались. Высокий Снежок, худой, но крепкий, хоть и ослаб от побоев. Волосы белые-белые. Глаза — льдинки прозрачные, словно солнцем просвеченные изнутри. Правда, мои-то черные куда зорче в мир смотрели… А может, наоборот, он видел то, что мне было недоступно. Недаром же первым заметил, какая красивая Дария. Люди такой красоты не понимают. Им бы поздоровее, чтоб румянец на щеках и бока ходуном, а Дария — нежная, платье — дождем с плеч, коса не пристает к спине, стрелкой следом летит… Видел ты, корреспондент, как солнце после зимы с сопок показывается? Так вот, похожа была Дария на первый весенний луч…
Начала она приходить чуть не каждую ночь, отпаивала брата отварами. Мне тревожно было. Бегал кругом — не слышно ли чего, не ищут ли Дарию. А эти двое не только меня, а и никого в целом свете не видят. Возьмутся за руки и смотрятся друг в друга, как в зеркало.
К концу лета Снежок на ноги встал, и я предложил к русским его работником устроить. Отправились к купцу Никодимову в тамошний городок, что был поблизости. Купец подивился и взял. Сначала все хорошо шло, но стал брат совсем странный и работал кое-как. Никодимов им недоволен был. Я сильно огорчался, ругал брата, да без толку. Хотел купец Снежка выгнать, а тут революционные дела начались. Никодимов бежал, люди его остались. Жили пока, ждали, что дальше будет.
Брат девичий венец из бересты смастерил. Вырезал тонкие узоры, прошил края разноцветным конским волосом. Кончился покос, но еще сено возили. Венец был при мне. Увидел я во дворе Огдо и попросил Дарии подарок от брата передать. Старуха заплакала: «Что ж вы с братом наделали-то! Доложил кто-то хозяину, что Дария бегала к вам, еду без спросу брала… Сколько ни заступалась хозяйка, ты своего дядьку знаешь — разве так оставит? Меня нарочно к соседям отправили, чтоб не помешала… Велел хозяин наказать Дарию. Баску просить не нужно, в лес потащил… Плохо теперь Дарии, не до украшений ей… Четвертый день лежит, бредит…»
Света невзвидел я! Не помню, как примчался в город, а сказать Снежку ничего не могу, ни сил у меня, ни слов. Он догадался по моему лицу о беде. Понеслись в деревню, не прячась, — будь что будет.
В усадьбе непривычно тихо. В той половине дома, где батраки живут, дверь настежь открыта. Зашли мы. Народ столпился, и хозяйка здесь. Нет только дяди и слуги его… Расступились люди, пропустили нас. Дария на нарах лежала. На голове — венец, руки на груди сложены и глаза закрыты. Коса к полу изломанной стрелкой струится.
…И словно не я, а само горло мое страшным криком имя ее прокричало, эхом слилось с голосом брата. Только тогда понял я, как дорога мне была Дария! Пусть не меня любила! Счастлив был бы тем, что жива!.. Плечом к плечу столкнулись в дверях со Снежком, разбежались в разные стороны.
До рассвета бродил я в тайге. Чего скрывать, брата винил во всем. Из-за него умерла… Из-за него! Глянул в небо — где ты, Дария? Вижу: воронья стая летит. На юг птицы собрались. А среди черных ворон — белая!.. Говорят, раз в сто лет такое случается. Какая же птица красивая была! Перья на солнце, будто серебряные, блестели!
Понял я: Дария весточку отправила. И сразу свет зажегся во мне… Да что это я? Отчего снова по чужим тропам плутают ослепшие кони — неразумные мысли мои? За что Снежка осудил?!
В любом хорошем человеке что-то плохое отыщется, а в брате я дурного не примечал. Когда ярился я на весь свет и под горячую руку обижал его, он все равно был добр ко мне. Когда я прихварывал, он за меня исполнял работу, как мог. Когда отчаяние червем въедалось в меня, только он утешением был. А когда голодали, последний кусок лепешки отдавал мне…
Если бы люди не отталкивали, лучше Снежка во всем срединном мире не нашлось бы человека. Такой он чистый и светлый. А люди… Они хуже ворон! Даже эти крикливые птицы не гонят своего собрата, не бьют за то, что другое у него оперенье…
Вместе, подумал я, уйдем в город. Тут как раз Снежок навстречу и говорит: «Харачан, не приношу я никакой пользы. Неприятно людям на меня смотреть. Зачем глаза им мозолить буду? Решил поселиться в тайге». — «Что ты, — говорю, — не можно жить одному!» В мыслях у меня не возникло сказать — и я с тобой… А он невесело так усмехнулся: «Не один я в тайге, всяких зверей много».
…Ночью сгорел дядин дом. К счастью, не весь, и не пострадал никто. Кроме Баски. Его обугленный труп потом в самом пепелище нашли. Подозревали, конечно, Снежка. Не нашли. Дядя хотел в тюрьму меня упечь, но сход рассудил, что я за брата не ответчик. Да и молва до наслежного головы, видать, дошла о загубленной ни за что девушке. Отступился дядя, но пригрозил — если еще раз увидит, живым мне не бывать.
Подался я в другой улус, южнее нашего, где, слыхал, заработки больше. Ночевал по покосам в стогах, пробавлялся ягодами, кореньями. А осень уже, холодно. Отощал так, что, казалось, ребра друг о друга стучали. Просыпаюсь раз — рядом брат сидит. Утку принес. Развели мы костер. Я спрашивал, точно ли он поджег дядин дом и с силачом Баской как умудрился расправиться? Смолчал Снежок. О Дарии тоже молчали — свежа рана… День прошагали без слов. К вечеру подсказал мне Снежок ближайший путь до улуса и опять пропал. Добрался я до этих мест. И здесь, оказалось, беднота, но все же посчастливилось — взяли в табунщики.
Со Снежком мы виделись редко. Встречались в полуразрушенной юрте, про которую люди дурное болтали. Он в ней и жил первое время. У меня все поджилки тряслись, когда ветер в пустом камельке завывал, жуткие шорохи слышались. Брату — хоть бы что. Ничего не боялся. Пришел я как-то, а на пороге с ним — зверь… Чуть я не помер от страха: стоят в проеме белый призрак в лохмотьях и старый седой волк, глаза у обоих горят… Не зря народ эту юрту стороной обходил.
Что ел Снежок, чем жил — о том не рассказывал. Немного погодя вовсе разговаривать перестал. Если нуждался в чем-то, знаками, бывало, покажет, и то нечасто. Но вид у него был здоровый.
Пока я работал, пока изводился в мыслях о брате и двойную жизнь вел, вокруг много нового произошло. Случалось от белобандитов, потом от красных табун защищать. Раненый лежал, голодал без работы, побирался по людям, в колхоз вступил… Но после того, как потерял я Снежка, внешний мир глубоко опротивел мне.
Исчез мой брат. Искал я его в тайге и думал — что он за существо? Ведь с детства нет-нет да мелькала мыслишка: ненастоящий человек Хаарчан. Однако именно тогда я осознал, кто из нас двоих настоящий.
Он.
Я же… Я — черная тень его.
Счет дням я утратил, все слонялся возле брошенной юрты. Звал Снежка, обезумев от горя, и чудилось, что не брата — себя потерял. Люди отыскали меня и не узнали во мне прежнего человека. Поместили в дом для тех, кто не похож на них. Там я много лет воевал с памятью, пока не научился жить в наружном мире одной оболочкой, как высохший пустой камыш. Мысли о брате глубоко в душе закопал, схоронил. Сумел уверить голову и сердце, что не было у меня брата, что выдумал я Хаарчана, глядя в дни больного одиночества своего на упавший в ладони снег…
Выпустили из больницы — уже война завершилась, кругом новая жизнь. Сказали: здоров, иди. Пошел я и опять стал жить с людьми. Выделил мне колхоз домишко на краю, где обитаю с тех пор. Зимой земля белая, летом — черная, один за другим побежали полосатые годы-бурундуки… Недавно занемог. Болит слева под ребрами, будто птица внутри завелась и стучит клювом, на волю вырваться хочет. Понял я: умру скоро. Снова навестили мысли о брате… Без боли, без вины — тихие мысли.
Раз ночью слышу: скребется кто-то в дверь. Кто, думаю, пожаловал? Ко мне и днем-то никто не заглядывает. Дверь открыл… И поднялось из глубины, крыльями в груди распласталось и чуть не задушило меня безумие мое!..
Еле узнал я Снежка… Давно забыл, что такое слезы, а тут обмяк, повис на нем и плачу, плачу, успокоиться не могу… Улыбается брат… Лицо в морщинах, как у меня… Глаза впалые, как у меня… А у меня… волосы белые — как у него.
Помыл я его, накормил. Космы, до пояса отросшие, подстриг. В одежду человеческую одел. Разговаривал с ним до утра. Не отвечает Снежок. Только рычит и повизгивает. Но вчера что-то похожее на «убаай» сказал — «старший брат», значит. Он меня всегда за старшего почитал.
В свободные дни мы вместе. Ухожу на дежурство — возвращается в тайгу, привык к ней. Снежка-то и видят люди. И ты, корреспондент, из-за него сюда приехал.
Читать бесплатно другие книги:
