Манечка, или Не спешите похудеть (сборник) Борисова Ариадна

— Какая разница, — махнула она рукой и залилась пунцовой краской.

Хихикнув, он потер грязными пальцами, словно поймал моль:

— Наш ответ — твой магарыч.

— На бутылку, а? — сориентировался бородатый. — Сами-то, извините, фиг найдете!

— Сначала ответ, — стойко сказала Маняша.

— Менты днем в вытрезвиловку заграбастали на пятнадцать суток.

— Почему?

— Юбилей же городской нынче, — туманно произнес бородатый, поскреб в терниях скулы, ойкнул и снова извинился.

— Муниципальные власти сговорились с судейскими, придумали наказание вроде штрафа — помойки в деревянных кварталах драить. Большой чин, говорят, из Москвы нагрянет, вдруг да блажь ему вдарит в башку по нашим шанхаям с ревизией прокатиться, — зачастил владелец кожаной куртки, откинув в требовательном жесте ладонь. — Суда, поди, не было еще, успеешь забрать, если так тебе нужен Геолог.

Поддержанная деньгами учтивость бродяг простерлась дальше — самолично вызвались проводить Маняшу до вытрезвителя. Он, как выяснилось, находился всего в двух остановках от автовокзала.

— Штуку ментам отдашь, — наставлял по дороге старик в кожанке.

— Какую штуку? — не поняла Маняша.

— Тысячу рублей, — завистливо хихикнул он. — Или две, смотря что за менты попадутся… Ну, удачи.

— Кто он вам, родственник? — так же, как бродяга, осведомился пузатый пожилой милиционер с майорскими звездочками на погонах.

— Д-да, дальний, — подтвердила она, запинаясь.

— Что ж вы так плохо приглядываете за своим родственником? — строго спросил майор. — Совсем облик человеческий потерял. Лечение ему требуется. От алкоголизма и от нервов. Трудоустроить надо. Молодой, здоровый, а вон как опустился — стыд-позор.

— Конечно-конечно, обязательно, — промямлила она, роясь в сумочке.

Майор мельком глянул на купюру «штучным» достоинством и покачал головой.

— Не отпустите? — испугалась Маняша.

Милиционер опять качнул головой, и она сообразила:

— Сколько надо заплатить?

— Три, — нехотя сказал хранитель порядка.

— Три тысячи?!

Маняшин голос опустился до скорбного шепота. У нее столько не было.

— Почему три? Может, две? У меня есть две… То есть почти столько, без двухсот рублей… Прошу вас…

— Я, извините, не взятку с вас требую, — обидчиво отчеканил милиционер, багровея. — Такая сумма положена по штрафу.

Маняша отвернулась, чтобы он не видел, как отчаяние выбивает из нее слезы. Где взять деньги? Завтра после суда бомжа отправят в приемник-распределитель, и там уже точно не освободят.

Багровость постепенно оставила майорское лицо. Складывая на столе бумаги, он с интересом посматривал на медлившую девицу сквозь прозрачную плексигласовую перегородку. В теле, как ему нравилось, роста небольшого, кудрявая, вся в светлом, будто нарядилась на праздник. А глаза горестные, но все равно сияют. Дался ей этот алкаш. Родственник, ага! Видали мы таких родственников.

— Скажите, пожалуйста, — ее голос был тих, но тверд, — а завтра его куда отправят?

— Вот уж не знаю. — Майор развел руками. — Наше дело — содержание до суда, а там — как судья решит. Ваш родственник, между прочим, вел себя не очень пристойно, оказал сопротивление, поэтому пока находится не в палате.

— Где же?

— В камере.

Майор отвернулся, давая понять, что разговор окончен. Посетительница села в угол на скамью с явным намерением держать осаду. Майор мешкал: самому прогнать или кликнуть дежурного, отлучившегося куда-то? И снова невольно залюбовался: носик покраснел, поплакать успела, щеки зарумянились. Волосы чудные, цветом как у него — облако русое. То есть у него-то раньше подобные были. Сейчас дымок поредел, макушку прикрывает едва, лишь с боков курчавится по-прежнему весело и легкомысленно, не по чину и возрасту, приходится коротко стричь…

Милиционер с сожалением подумал, что у него вполне могла быть такая симпатичная взрослая дочь. Уж он бы проследил, с кем она путается, ни к одной сволочи близко не подпустил бы… Мужика б ей хорошего. Не соображает, сколько придется маяться с этим шалопаем. Молодая, глупая.

«А сам ты? — усмехнулся майор своим мыслям. — Себя вспомни! Девки штабелями по сторонам падали, были и умницы, и красавицы. Кое-кто любил тебя, дурака. И где оно все?»

Не заладилось у него с молодости. Был на хорошем счету, но пропустить не отказывался по маленькой и не заметил, как пошло-поехало — холостяцкие компании, попойки… Опомнился, ушел со следовательского места, женился на первой попавшейся. Не ошибся. Супруга, обнаружилось позже, оказалась вполне, не стыдно показаться на людях. Верная подруга, не раз и не два спасала от спиртной беды и готовила здорово, дай бог каждой. С нею он дослужился до майора.

Потом жена померла при неудачной операции, а он остался с одной звездочкой и двумя шебутными мальчишками. Теперь пацаны уже в колледже — следи, отец, следи! Майор и заглядывать в рюмку боялся, чтоб не подать пример. Без того авторитет небольшой, по жалованью. Время нынче не фонтан, молодежь уважает родителей больше всего за «бабки». А что милиционер получает? Слезы, не зарплата. Уйти бы с ментовки, пенсию давно заработал. Но приходится торчать в вытрезвителе, чтоб он провалился. Зато свободных часов больше, да иной раз, если повезет и смена своя в доску, штрафные деньги идут в карман. Главное, не жадничай, делись с ребятами…

Майор опять кинул взгляд на нахохлившуюся в углу девушку, не стал никого звать и сам пошел открывать «обезьянник». На него выпялились и слегка оживились восемь пар глаз разной степени отрезвления. Он кивнул бомжу:

— Выходи.

— Не понял, — отозвался тот.

— Там поймешь.

В переходнике майор передал ремень и шнурки от кроссовок, снятые с бомжа перед помещением в камеру. Поинтересовался:

— Кто она тебе?

Он не сказал задержанному, кто за ним пришел. Бомж растерялся. Неужели бывшая жена вспомнила или мать приехала? «Дачница!» — осенило вдруг.

Мент ждал.

— Никто, — сказал правду бомж.

— Ну, ты, обормот… — майор прищурился, глянул жестко, внимательно и больше ничего не добавил.

Увидев бомжа, Маняша радостно встрепенулась, вскочила и побежала навстречу, но остановилась за несколько шагов. Избегая глазами, спросила у следующего позади майора:

— А штраф?

— Не надо, — проворчал он. — Идите.

— Спасибо, спасибо!

Сама от себя не ожидая такой прыти, счастливая Маняша налетела на майора, неловко подпрыгнула сбоку и, обдав тонким ароматом чего-то ягодного, земляничного, поцеловала в щеку.

Они вышли в ведущий к свободе коридор. Майор уселся на свое место за конторкой и погладил щеку. На ней медленно таяло прикосновение прохладных губ. Улыбнулся: вот смешная… Поднял голову и вдруг вспомнил об учительнице, с которой начал встречаться после окончания института в начале работы. Тогда казалось, что до исполнения всех грез и планов рукой подать, видел себя Шерлоком Холмсом…

Майор удивился. Сегодняшняя девушка вовсе не напоминала ту, худенькую и строгую. Учительница с пугающей энергией взялась было за переплавку его мягкого, в сущности, характера в нечто незыблемое и невыносимо скучное. Терпел ее нравоучения почти год. Но не это стало причиной побега от нее… А ведь чуть не женился.

Перед глазами возникла шкодливая шестнадцатилетняя сестренка учительницы — с ней он любил посостязаться в словесных играх вроде буриме, вместе отгадывали кроссворды, она рисовала забавные шаржи… Он рассказывал байки о снежном человеке и Бермудском треугольнике, учил подтягиваться на турнике. Испытывал при этом непонятное волнение… Сдерживал себя: прекрати, возьми себя в руки, — дитя, и вообще, при чем тут она, когда собираешься жениться на сестре?.. Но ах, она была чудо — неугомонная, глазастая бестия!

Озорница оставила в сердце след короткий, как укол ножа, болезненный до сих пор, все еще жгуче пылающий виной и сожалением. Однажды в отсутствие старшей сестры, когда он в ожидании прохаживался перед их домом, девчонка, хохоча, налетела на него, свалила на песок дорожки… чмокнула в губы… Он едва не утонул в ее огромных глазах. Подхватил на руки, не думая ни о чем, понес… Они оба сошли с ума. Целовались, целовались на заднем дворе в смородиновых кустах… Тонкие пальцы остервенело рвали на нем рубашку, губы горячечно шептали его имя. Потом что-то случилось… Или не случилось? Да нет же, нет, ничего такого, только… Он опомнился, увидев ее сестру. Выяснилось, что она стояла на дорожке все то время, пока длилось его — их — безумие… Она вернулась с примерки свадебного платья.

Майор тяжко вздохнул.

…А все равно, прекрасная пора — молодость! Он распрямился, вобрал живот. Вгляделся в свое отражение на темном экране нерабочего компьютера, стоящего на столе для придания солидности заведению. Есть еще порох в пороховницах! Хватит прозябать в вытрезвиловке. Снова, что ли, податься в угрозыск? Возьмут! Опыт у него неплохой. Может, с сыновьями станет полегче. Уважения больше, интерес к отцу появится. Раньше мальчишки часто приставали, чтоб рассказал о сыскной работе. Было что рассказать. Задолго до их рождения, как раз в период связи с той учительницей… и ее сестрицей, он, помнится, здорово отличился в раскрытии долгоиграющей шайки Моей и Кота. Взломщики мучили город квартирными кражами…

Майор дернул плечами, стряхивая с себя наваждения не к месту разыгравшейся памяти. Решил завтра же круто поменять жизнь. Мысленно пожелал кудрявой толстушке счастья и принялся заполнять служебные бумаги.

…Маняша семенила за бомжем, опустив глаза, и лихорадочно размышляла, что ему сказать. Все вновь казалось невозможным, не взаправдашним.

— Зачем пришла? — не оборачиваясь, спросил он грубо.

— За вами, — пролепетала Маняша.

Бомж остановился, глядя на нее сумрачно и недружелюбно:

— Я тебя просил?

— Нет, но… я думала… — она смешалась и замолчала, готовая провалиться сквозь землю.

Говорить женщинам правду всегда трудно. Надо было как-то ловко запудрить «дачнице» мозги, как-то хитро увильнуть, не обманывая, но ничего не обещая, чего он не умел и теперь напрягался. Нужные слова никак не шли на ум. Отвык. Бомж уже оправился от впечатления, произведенного на него новым камуфляжем Маняши. Невольно отметил, что голубое, как ни странно, подходит к ее светлому лицу, и подумал, что вчера не осознал в полной мере Маняшиной простой прелести. Слегка подосадовал: он ведь когда-то считал себя чутким ко всему безыскусно выразительному. Когда-то умел ценить малую и неприметную, ничем поверхностным не приправленную красоту… Вот именно — когда-то.

Сердясь на себя за лишние мысли, бомж внезапно понял, что не кто иной, как он — он! — вызвал метаморфозу, сотворенную с серой бабочкой. Маняша оделась так забавно и ярко из-за него — для него. Открытие привело бомжа в смятение.

— Куда идем? — все так же неприветливо усмехнулся он углом рта.

— Я — домой, а вы куда хотите, — сказала она тихо.

За непрошеное и раздражительное, но неожиданно взволновавшее спасение полагалось чем-то отдарить. Бомж рассудил, что отношения с этой недотепой продлятся недолго, а такой вариант искупительной жертвы уж точно лучше помоечной работы под надзором ментов. Не говоря больше ни слова, он зашагал по направлению к автовокзалу. Маняша продолжала потерянно топтаться на месте.

— Эй, пошли! — позвал он.

Она не ответила, посмотрела беспомощно. Повернулась и побежала в обратную сторону.

— Бабские капризы, — процедил бомж сквозь зубы.

Догнал, без церемоний схватил за плечи, развернул. Заговорил, жарко дыша ей в лицо:

— А ты как хотела? Чтобы я тебе в ноги кинулся, на коленях от счастья ползал? Ты — красивая, умная, благополучная, а я — пропащий человек, понимаешь? Я — алкаш конченый, без семьи, без работы, без дела, никому не нужный шатун, зачем я тебе такой?

— Красивая? Умная?..

Маняша выдернула из всего сказанного два слова и резко отстранилась:

— Я — дура! Дура круглая и толстая…

Он удивился:

— Сама так думаешь или кто сказал?

— Разве это неправда? — Маняшино лицо не верило и вопрошало. — Вы не смеетесь?

Бомж громко захохотал. Снова схватил ее, упирающуюся, притянул к себе:

— Плюнь в глаза тому, кто это сказал! Он слепой!

Ему давно не хотелось целовать женщину с такой силой, на грани беспамятства.

На остановке, где последнего в этот день дачного автобуса ожидала изрядная толпа, бомж и Маняша молча стояли рядом. Они не смотрели друг на друга, но всем было ясно, что означает их близость. Ее губы пылали, его глаза сапфирами сверкали на смуглом лице. Ротозеи разглядывали бомжа и Маняшу, пожалуй, с таким же любопытством, как очкастого дылду с кудлатой карлицей, которые весело болтали вчера в очереди и плевать хотели на всеобщее обозрение. Здесь тоже велик был контраст — высокий бродяга в драной куртке с лицом актера из вестерна и смешная расфуфыренная толстушка с румяным лицом — хоть сейчас надевай на нее кокошник и сажай к самовару с калачами… Парочка смотрелась, как персонажи киношного капустника.

Бомж давно научился не видеть людей, а Маняша не замечала обращенных на них взглядов потому, что ее внимание отвлекали смутные, бегучие мысли. Она думала о невероятном переломе обыденности. Темный водоворот утягивал ее безудержную душу, скорее всего к печали и разочарованию, но никакого страха перед будущим Маняша не испытывала. Если бы кто-то вдруг предложил ей выкинуть из жизни эти два неправильных, неправедных дня, она бы отказалась сразу.

Размышляя о том, что, возможно, всю жизнь прожила в ожидании этих дней и дальше будет жить воспоминаниями о них, она увидела давешних стариков. Пьяные и довольные, они копались под фонарем в мусорном баке у привокзальной кафешки… Маняша на всякий случай загородила бомжа собой. Только не хватало, чтобы он передумал на самом пороге невысказанных слов и утопал к бродягам.

Бомж снял досочные кресты с изъеденных временем шелушащихся ставен и открыл окна дома. Маняша обрадовалась: значит, останется не на одну ночь. Может, они, как тайно ею задумывалось, проживут здесь вместе долго? Целых полторы недели до приезда тети Киры. Полторы недели. Длинные, как человеческий век.

Щепая перед печкой лучину, бомж решил: двух дней благодарности хватит с лихвой. Но дальше — аут, милая. Ему бы следовало обойтись с Маняшей по-другому. По-бомжовски. Бомж сделал свое дело, бомж волен уходить. Держаться от нее подальше… Зачем остался вчера под занавес? Смутила ее нежданная девственность, обязала провести с нею ночь. Ночью явилось прошлое, витальевское, разбудило вялую кровь. Дал слабину, чем вызвал Маняшу, вообразившую невесть что, на востребование долга…

Не поздно. Он уйдет незаметно. Завтра… Ладно, послезавтра утром. Она поймет, должна понять. А нет — так не его вина. Не им задумано, что жизнь состоит из встреч и расставаний, в том числе прощаний навсегда.

…Виталий лежал, закинув руки за голову, и рассматривал игру лунного света на потолке. В ячеях, брошенных рябиной из палисадника, словно в неводе, путалась и трепетала сказочная рыба-люстра. Издали в окне мигал огоньками город, сливался с небом на горизонте в полосу мерцающих звезд.

«А в небе горит, горит, горит звезда рыбака», — Виталий пропел в уме строчку из любимой старой песни. Тяжкая горечь поднялась из закоснелой памяти и снова начала жечь сердце на медленном огне.

…Варя не хотела иметь детей. А он хотел. Мечтал, как дома его радостным двойным криком будут встречать с полевых жена и маленький сын. Или дочь, пусть родится дочь, тоже хорошо. Виталий привозил бы ребенку красивые камешки и коренья, похожие на фантастических зверей. Потом они вместе придумывали бы о них замечательные сказки. Он говорил об этом жене. Она не желала слушать, сердилась, закрывала перед ним дверь своей комнаты. Да, у них были отдельные комнаты и отдельные кровати. Варя сразу поставила такое условие. Любила спать одна. Виталий думал, что, покуда он, как вор, крадется к жене по ночам, чтобы получить от нее законную порцию любви, детей у них и не будет.

Варя невзлюбила его частые отлучки. Никому, понятно, не нравится разлука, однако каждый раз после сообщения об очередном отъезде она затевала скандал, и Виталий отбывал с тяжелой душой. Скучая, возвращался тем не менее с предвкушением радостной встречи, рассказов, постели, согретой Вариным красивым телом…

Вернувшись однажды, Виталий застал опустошенную квартиру. На крючке вешалки в прихожей одиноко висел его парадный костюм, внизу стоял чемодан с рубашками и нижним бельем — и это было все. Почти все, кроме незначительных мелочей. Жена увезла даже его коллекцию кимберлитов, кропотливо собираемую в течение многих лет.

Не понимая, в чем дело, не желая ничего понимать, Виталий позвонил ее матери.

— Вари у меня нет, — холодно ответила теща.

— Где она?

— Не знаю. Но искать не советую.

Виталий все еще не мог врубиться. Теща вслушалась в недоуменное молчание на другом конце трубки и не выдержала, сказала язвительно:

— И с разводом препятствовать не рекомендую. У Вари другой мужчина. Более обеспеченный. Не геолог.

Он не успел крикнуть, какая она сука. Такая же, как дочь. Теща поспешила бросить трубку.

Виталий ничего не стал сообщать своей матери. Мать жила в другом городе и редко вспоминала о старшем сыне. Полагала, что сделала для него все возможное, пусть существует своим умом, взрослый мужчина, не мальчик. Внуков она не ждала. Мать была занята проблемами новой семьи и усиленно омолаживалась в косметических салонах, делала подтяжки на лице и теле. Хотела соответствовать нестарому второму мужу и юным детям от этого брака. Виталий не обижался, он никогда не был с ней близок. Но и отец, также обремененный другой семьей, давненько исчез из поля зрения.

После развода родителей Виталий воспитывался в деревне у деда с бабушкой. «Деда-баба», не разделяя, называл он их. «Сметанником» называли его соседи, тоже старики. Деда-баба любили внука, тогда единственного, без памяти. Вырастили Виталия, успели выучить…

Полторы недели Виталий пил без просыху, хотя не так уж, как оказалось позже, Варвара была ему дорога. Просто заели обида и одиночество. От того запоя его спас Егор, сокурсник и друг с детских лет. Родом Егор был из дедушкиной деревни. Летом он отобрал пробы сульфидных руд в истоках реки одного из дальних северных районов и теперь счастливым голосом сообщил по телефону, что пробы подтвердились. В них нашли кристаллы касситерита — минерала, содержащего в своем составе олово.

— Поздравляю, — мрачно сказал Виталий.

— Э-э, что с тобой? — удивился Егор, уловив его настроение. — Не рад, что ли?

— Почему же не рад — рад, — Виталий невольно изобразил на лице улыбку, словно друг мог его видеть. — Просто, понимаешь… Варька от меня ушла. Все.

— Чего — все?

— Все — все. Ладно, пока.

Через час Егор заявился собственной персоной. Ввалился в дверь большой, веселый, шумный, и в доме сразу будто посветлело. Оглядывая голые стены, присвистнул:

— Д-а-а… Здорово Варюха тебя обчистила…

Они разговаривали всю ночь. Пили, само собой. Егор привез литровую бутылку «Столичной» и закуску к ней.

— Я, Виталька, всегда знал, что нам, геологам, к женщинам привязываться ни к чему, потому и не женился. До времени, — гуторил он беззаботно, по-походному кусищами кромсая хлеб и колбасу.

Виталия задела его бестактность:

— Ну да, никто же, кроме меня, не женат. То есть я-то уже не женат…

— А ты посчитай на пальцах, кто хотя бы по разу не разведен. Ну? То-то. У тебя, скажи спасибо, детей нет, а у других наших?

— Спасибо, на здоровье, — вставил Виталий желчно.

Не обратив внимания на реплику, Егор продолжал:

— Оставили за собой целый гурт, алименты платят в чужие семьи с бывшими женами и родными детьми, с которыми и встретиться-то путем не могут, деньгами открещиваются… Что — деньги! Пыль! А душа-то, думаешь, не болит? Тебе, между прочим, повезло, чего ты в своих обстоятельствах не ценишь по дурости. Красивая Варюха баба, но не та, из-за которой стоит себя терять. Бросила, обидно? Жить неохота? Вот, право слово, чепуха! Ты, конечно, симпатяга, характером не сволочной, квартира есть — все при тебе, но ведь этого мало, Виталька, мало!

— Чего еще надо? — буркнул Виталий.

— Надо, чтобы женщина, как только тебя увидела, сразу вкипела. И чтоб ты назло всем, кто в такое не верит, понял — не жизнь тебе без нее, а прозябание…

Егор остановился и с вызовом поднял голову к небу. К потолку. В серых глазах плескалась нежность. «Эх, намешал же ты в себе, мечтатель чертов!» — подумал Виталий, уже не сердясь, и усмехнулся:

— Ты-то неплохо, гляжу, прозябаешь.

— А я, может быть, жду свою Ассоль… Смейся, смейся, чего стесняешься! Не внешне на нее похожую, мне другого плана женщины нравятся, а такую жду… одному мне предназначенную, понимаешь ты? Что, банальность сказал? Так найди настоящие слова, чтобы смысл тот же, но не банальность! Я бы к ней тоже прилетел на алых парусах. Вернее, на машине алой — пусть далеко видно, и с букетом алых роз.

Не миллионом роз, не потяну столько, но с очень большим букетом, и мне по фигу, что ты обо мне думаешь!

— Романтик ты, Егорка…

— Ну да, ну, романтик. А ты — нет? Думаешь, романтика ушла за туманом в горы и не вернулась? А мы-то с какого бодуна с тобой в геологию подались? Кормимся сладко, дрыхнем на перинах, ничего тяжелее туалетной бумажки в руках не держали? Не-ет, брат, тут натура, и романтика живее всех живых! Потому и твоя обида далеко заехала. С твоей стороны любовь, разлуки с болью, а Варюха возьми и сделай ручкой. Да еще этой самой ручкой сгребла все, что вместе нажито.

— Пусть, мне не жалко.

— Вот и не говори, что не романтик. Другой бы знаешь как психовал из-за всяких хахряшек. Все-таки есть о чем жалеть. Часы золотые дедовские — именные же были, да? Бабкины татарские серьги с изумрудами — фамильное наследство, ведь забрала? Твои вещи, не Варюхины. Коллекцию опять же…

— Справедливо, — хмуро пожал плечом Виталий. — Ей — обстановка, то-се… Мне — квартира. «Шестерку» оставила.

Разливая водку по чашкам, щербатым и по этой причине Варей не прихваченным, Егор хмыкнул:

— Диву даюсь на тебя. Квартиру кто получал? Не на улицу же хозяина выбрасывать из недвижимой собственности. А «Жигуленку» твоему сто лет в обед.

Виталий обиделся:

— Совсем недавно мотор сменил.

— Да-а! — отмахнулся Егор. — А у Варюхи «мерс» наклевывается. В придачу к коттеджу с бассейном и бизнесменом в нем. В трусах от Версаче… Извини, Виталька, за правду, но жена у тебя всегда налево смотрела. И не любила тебя. Было, может, увлечение вначале, потом — увы. Сама мне говорила, честно.

— Когда это? — вскинулся уязвленный Виталий.

Егор уклонился от ответа:

— Стало быть, поехали. За твое освобождение.

Они выпили. Егор занюхал горбушкой, повертел бутылку в руках, вчитываясь в мелкий шрифт наклейки:

— Хороша-а! Настоящая, «кристалловская»… В общем, что хотел сказать. Унывать тебе нечего, давай завязывай со своей никчемушной хандрой. Встретишь еще свою…

— Одному мне предназначенную? — произнес Виталий с едкой усмешкой, но чувствуя, как злость на жену, вопреки обидным признаниям друга, медленно испаряется из него.

Больше они не говорили ни о Варе, ни о других женщинах. Спорили о степени вероятности ошибок в шлиховых анализах верхних пород, о чем-то еще… В середине ночи Егоровой душе стало тесно, принялись отбивать на табуретках ритм «Yellow submarine», спели любимое из Визбора и «наутилусовские» хиты — обычный репертуар у костра. Егор вспомнил старье из отцовских пластинок и, как заведенный, все повторял «Звезду рыбака» густым «магомаевским» голосом:

В начале сезона Виталий с Егором отправились на полевые в одной экспедиции. Там и случилось то, что теперь не давало Виталию ни спать спокойно, ни жить.

…День клонился к вечеру. Виталий положил в рюкзак образцы и собрался идти на базу, но вокруг стояла такая чудная тишина, что казалось — он находится на самом ее дне. Хотелось вслушаться в прозрачную глубину древнего таежного покоя. Виталий присел на обрывистый выступ, любуясь открывшимся взору раздольем с белыми зубцами вершин по краю. Они резко выделялись на фоне багряного заката. К ушам словно прильнули морские раковины, слышался прибой далеких волн. Миллионы лет назад здесь разливалось кембрийское море… В груди стиснуло, откликнулось величественной красоте. Виталий любил возвращаться с маршрута чуть позже остальных и не спешил.

Близко, из-под торчащего на спуске мшистого валуна, вспорхнул выводок рябчиков, нарушил тишину тревожным писком. Не успел Виталий подосадовать на заполошных пташек, как вдруг со стороны взгорья, где в распадке у расщелины горного ручья трудились ребята, послышался странный нездешний звук, точно бабахнул какой-то снаряд. Следом — адский грохот. На небе ни облачка… Что случилось? Катясь по земле взрывной волной, грохот отдался на скальной поверхности выступа, зябкой дрожью прошел по телу.

Забыв рюкзак с образцами, Виталий со всех ног бросился на страшный звук. Побежал, задыхаясь, по ребрам потерявшего устойчивость каменистого рельефа. Скакал зигзагами по стронутым с места кремневым осыпям, прыгал, как перепуганный заяц, по ломким гребням крутых уступов, по оседающей ступенями шаткой породе, а земля вокруг тряслась и стонала. Над леском, что отделял лагерь от взгорья, мощным столбом взметнулась крапчатая, смешанная с галькой, пыль. В этой пыли бушевало и неистовствовало нечто… Призрачный, пробужденный ото сна доисторический дракон, чей пыльный хвост яростно крутился и взрезал глыбы песчаника легко, будто ломти сыра.

Не разбирая троп, Виталий окунулся в знакомый лесок — теперь он словно парил в мглистом тумане. Пока продирался сквозь завалы свежего валежника, жуткий рев превратился в отдаленный гром и наконец в глухое утробное урчание. Дракон слился с оседающей пылью, обтек и закрыл взгорье серым аморфным телом. Виталий кинулся к узкому мыску перед распадком, взлетел туда, откуда обычно открывалось «орлиное» обозрение, вид на прелестную маленькую долину в ладонях гор, и застыл…

Ни распадка, ни ручья, ни долины больше не было. Далеко внизу еще слабо шевелились вырванные с корнями, искореженные деревья, а выше, до самого верха, неведомая дьявольская сила выгрызла и вылизала грунт так, что обнажились взблескивающие льдом, гладко срезанные слои вечной мерзлоты. По бывшему, распертому и углубленному руслу ручья, по всей истерзанной долине с грозным гулом катился, бурлил, гигантскими кусками сползал густой черный сель.

Виталий в панике спустился ниже по склону, задевая обнаженные корни накренившихся деревьев, рискуя вместе с ними рухнуть в плотную текучую грязь. Нашел место, где оторванный от склона пласт почв образовал в глинистой реке высокий затор. Сель переваливался через преграду, шумно протаскивая за собой валуны и шматы земли, покромсанной с кустами. Тяжкий поток коромыслами изгибал сосновые стволы, ломал их с оглушительным треском и низвергался с крутизны траурным водопадом. Оскальзываясь в поверхностном сыпуне, Виталий подобрался почти к самому краю затора и там, в хаосе изломанного древесного хлама, увидел под косо стесанным комлем ногу в кроссовке Егора.

Виталий плохо помнил, как пытался вытянуть тело друга из-под нависшей отвесно кучи, облитой подвижной шоколадной массой, как ему наконец удалось это сделать после вечности упорных усилий. Помнил только, что, измученный до предела, облепленный скользкой грязью с головы до ног, он до самого конца вслух подбадривал Егора, не веря, что друга больше нет, что он спасает человека, погибшего сразу, в первую же минуту бедствия…

Пропали не все. Двое ребят по какой-то надобности ушли в ближний населенный пункт, откуда должны были вернуться только завтра. Виталий об этом не знал. Два дня он в полном отупении бесцельно бродил по тайге, и вначале его тоже посчитали поглощенным селем. Поиски останков сгинувшей группы под стремительно твердеющей на ветру и солнце коркой грязи совершались без него.

Как во сне миновали похороны, поминки и лечение в стационаре неврологического отделения. Через полгода он узнал, что ресурсы олова, найденные в том районе, по общему прогнозу оказались не столь богатыми, как ожидалось, да и горно-геологические условия освоения представлялись руководству управления слишком сложными. Виталий догадывался, что это не так, но было уже все равно… И никто не мешал ему спиваться. Партию, к которой была прикреплена злополучная экспедиция, закрыли.

Прошлой весной он впервые никуда не пошел. Не ходил не то что в тайгу, а даже из дома. Появились какие-то многочисленные приятели, доставляли водку и закусь. Ночевали незнакомые женщины. Их лица изглаживались из памяти сразу, едва они ступали за порог. Если было чем похмелиться, Виталий по нескольку дней кряду никому не открывал дверь и пил один.

Время от времени к нему стал приходить Егор. Не глядя в забитое грязью лицо друга, Виталий наливал ему тоже. Пили вместе за чье-то здравие и упокой. Понимая, что сходит с ума, он снова отворил дверь всем желающим. В квартире продолжились шумные сборища. Виталий участвовал в них не всегда. Чаще лежал на топчане в углу и как будто издали наблюдал за чужими и чуждыми ему людьми. Они глушили водку, орали, танцевали. Иногда Виталий без особого удивления примечал среди них Егора. Друг заговорщицки подмигивал ему. Из-под глаза на белую рубашку стекала тягучая черная слеза…

Однажды утром после очередной гулянки, стоя в кухне перед краном с грязными тарелками в руках и мучительно соображая, что с ними собирался делать, Виталий обнаружил оползни под ногами. Стыки расширялись, бежали трещинами по всему полу, а сквозь него явственно проступали кипящие островки зыбучей трясины. Перепрыгивая через болотистые разрывы в линолеуме, Виталий добрался до прихожей, надел, что попало под руку, и ушел из дома. До вечера слонялся по городу. К ночи, просидев у подъезда, хотел подняться в квартиру — и не смог. Жуткое видение стояло перед глазами. Казалось, стоит открыть дверь, и мощный поток вырвется наружу, на площадку и лестницу, с треском руша ступени. Виталий понял: пока ужас не прекратится, он домой не вернется.

Время мчалось бешеными скачками — странные новые знакомства, смена лиц и голодных, похмельных дней без друзей, без приюта, без денег. Незаметно пролетело пустопорожнее лето. Окружающих Виталий воспринимал поверхностно, к себе испытывал полное равнодушие. Лишь боязнь встретить людей из бывшей жизни напоминала о недалеком прошлом. Но потом и это ушло. Иногда он ощущал себя сороконожкой, путающейся в своих пьяных ногах, падал, поднимался и бездумно, бездомно бежал по времени снова… До тех пор, пока Маняша не увела его с собой. Маняша, безыскусно мудрая, раздражительно глупая и удивительная. Не похожая ни на одну из женщин, — из тех, кого знал Виталий. Не прилагая особых усилий, она каким-то образом заставила его проснуться и протрезветь. Конечно, не навсегда, полагал он, и даже не на неделю. Да, его покорило Маняшино подкупающее простодушие, да, растрогал ее более чем щедрый подарок в первую ночь… и ее непритворная влюбленность, но ему это совершенно не было нужно, и не нужно сейчас. Он пуст и мертв нутром, как прошлогодний камыш. Так будет до конца. Виталий надеялся, что долго ждать не придется. Ему не хотелось жить.

— Какой красивый вечер, — прошептала Маняша под боком.

Выбираясь из памяти, будто из селя, Виталий устремил к ней подсвеченные луной аквамариновые глаза. Он даже по пьяной лавочке никому не рассказывал о том, что случилось летом его последнего сезона, а тут вдруг язык зачесался. Еще захотелось сказать Маняше что-нибудь возвышенное, сентиментальное. Например, что с ним такое впервые, ведь так оно и было на самом деле… Но желание длилось одно искушающее мгновение и отпустило.

Пусть он останется для нее человеком без прошлого. Ей открыто его тело, и это немало. Жизнь напоследок подарила ему славную, смешную Маняшу, с которой хорошо и чисто. Он был благодарен за эту короткую иллюзию счастья им обеим — жизни и Маняше.

…Она знала, что, если задаст один вопрос, за ним потянутся прочие, и выяснится, как жил Виталий до их встречи. Зачем? Маняше совсем не хотелось выведывать о нем, незнакомом, жившем в неизвестное ей время. Он нравился ей нынешним, грубоватым и хмурым, но настоящим. Таким, пусть ненадолго, он принадлежал Маняше, как принадлежал ей безымянный мальчик из соседнего подъезда, который питал к ней нежные чувства очень давно. В прошлом веке, где навсегда остались детство, дедушка и козел Мучача. Маняша тоже ничего не рассказывала. Они лежали, тихо обнявшись, не играя в слова, не пытаясь произвести друг на друга впечатление. Она считала его просто бомжем, он ее — просто Маняшей.

Звездная полоса за окном понемногу начала тускнеть. Одна за другой гасли в городе звезды. Поздний вечер перешел к ночи, и люди тушили свет. Маняша тихо засопела на плече Виталия. На краешек ее щеки упал скупой лунный луч. Виталий улыбнулся: Маняшина кожа была покрыта тончайшим абрикосовым пушком. Он смотрел, как она спит, по-детски подложив под щеку ладонь. Ноготь на мизинце обкусанный — видимо, давняя, детская еще привычка. Он подумал, что ему нравится Маняшино ночное существо, заливающее нежностью его обмороженное сердце.

Стыдясь душещипательных мыслей, Виталий осторожно высвободил плечо, перебрался через Маняшу и сел на постели. Плечи обдало холодом.

…Какая белиберда! Он передернулся от отвращения, чувствуя себя добычей, дичью, «зайчиком», метко подстреленным старой девой на охоте в мужском лесу. Самое время уйти. Пусть поищет другого идиота для своего каверзного проекта.

Он, конечно, понимал, что она не собиралась его перехитрить. Но ведь перехитрила! Пусть неосознанно, не специально, а все же!.. Виталий представил расцветшие в Маняшиных мечтах сады, коттеджи… бассейны… и почувствовал себя обманутым, словно она, лукаво подсунув ему себя, отняла у него свободу.

Начала томить жажда. Возмутился против трезвости хозяина организм, привыкший к каждодневной спиртовой норме. Чтобы подавить глухой бунт глотки, желудка, всей вожделеющей хмеля плоти, Виталий вышел в кухню и хотел зачерпнуть ковшом воды из кадушки, но только нагнулся над ней, как в черном водяном круге увидел мертвенно-белое лицо. Лицо покойника, с темными провалами вместо глаз и рта.

Виталий отпрянул. Подождал, пока утихнет загрохотавший в висках пульс, и снова приблизился к кадке.

— Егор? — прошептал он, пристально вглядываясь в агатово-зеркальную гладь.

Нет, померещилось. Лунный свет придал резкости отражению. Катастрофическая слабость от невыносимого желания выпить лишила красок его собственное лицо. Терпеть больше не было сил.

До ближайшего круглосуточного магазина два километра пути, подсчитал Виталий, продолжая рассматривать в кадке черно-белую графику лица. Если объяснить Маняше, она даст денег… Или лучше не будить, взять самому, быстренько сбегать туда, обратно и сказать утром? А еще лучше — удрать от нее с деньгами. Сам же только что думал уйти.

Отражение, вовсе не напоминавшее Егора, подмигнуло и всплеснулось. Несколько бесконечных минут Виталий боролся с собой. Затем, дрожа от стыда и нетерпения, бесшумно оделся и на цыпочках подобрался к дамской сумочке. Она лежала на стуле у кровати под накинутым на спинку цветастым платьем. Маняшин скромный кошелек, прощально звякнув копейками, перекочевал из открытого кармашка сумки в нагрудный карман драной куртки.

Виталий готов был себя убить. Но — после. После того, как в груди разольется вожделенный этиловый огонь… Духовная деградация, подумал о себе отстраненно. Распад зависимой от алкоголя личности. Что ж, примите искренние соболезнования, Виталий Закирович, недостойный член нашего общества.

Дверь предательски скрипнула.

— Вы уходите? — сонно пролепетала Маняша.

— Да, — подтвердил он в отчаянии. — Да, мы уходим. Мы сперли все твои деньги и удираем, как последние сволочи.

— Оставьте мне, пожалуйста, на автобус, — попросила она. — А то отсюда до дома далеко пешком идти.

— Прекрати называть меня на «вы»! — закричал Виталий, задыхаясь от ярости и бессилия. — Я — бомж, а не бизнесмен в «Мерседесе»! Я — вор и пропойца, можешь ты это понять?! Я свою совесть просрал, пропил, мне бутылка водки дороже тебя, дороже всего, даже этой чокнутой жизни!

— Вы… ты не такой, — сказала Маняша тихо, но твердо. — Я не верю.

— Дура, — с сердцем пробормотал он. — Господи, какая дура…

— Дура, — согласилась она кротко. — Круглая дура. Мне с детства говорили.

— За что мне это наказание! — простонал Виталий, бурно изумившись, жалея Маняшу и досадуя на ее безнадежное смирение. — Никакая ты не дура! Ты — просто… Ты — просто Маняша!

— Меня так зовут на работе, — она несмело засмеялась. — Они думают, я не знаю, а я знаю.

— Вот как… Стало быть, просто Маняша, — повторил он угрюмо, вдруг наливаясь темной злобой против тех, кто посмел ее так называть.

— Я не обижаюсь. Это лучше, чем когда зовут Марией Николаевной. Маняша — честнее.

— Наверное, — подумал он вслух. — От Марии Николаевны было бы сложно уйти.

— А от Маняши — нет?

— От Маняши — нет.

— Значит, вы… ты все-таки уходите?

— Я не совсем ухожу. Я… я не могу от тебя так запросто уйти!

— Правда? — прошептала она.

— Да.

Он с размаху сел на скамью и опустил голову, переваривая признание. Помедлив, сказал:

— Короче, так… Вот твой кошелек. Спрячь его от меня подальше.

— Возьмите, сколько нужно. Только ведь поздно, первый час, наверное. Темно, опасно, — сказала Маняша. — А вы… а ты собрался куда-то? Куда?

— Закудахтала, — устало усмехнулся Виталий. — Разумеется, в Сочи, на Канары, к черту на кулички в чертов ресторан…

Он хотел добавить еще пару никчемных злых слов, втиснуть в них остатки смятения и досады. И вдруг в забубенной голове что-то прозвенело. Что-то перелисталось, перевернулось, а может, начало вставать на свои места… В мозг торкнулась шальная, сумасбродная мысль. Из наслоений застарелой тоски вырвался вызывающий и одновременно мечтательный голос Егора: «А я, может быть, жду свою Ассоль… Я бы к ней тоже прилетел на алых парусах. Вернее, на машине алой — пусть далеко видно… Думаешь, романтика ушла за туманом в горы?… Не-ет, брат, романтика живее всех живых!»

Ошеломленный сумятицей в голове, Виталий вскочил так же резко, как сел. Его охватило давно не посещавшее вдохновение, ощущение счастья, неизъяснимое и рудиментарное.

…Он это сделает. Бог ты мой, он это сделает во что бы то ни стало, если даже все псы проклятой жажды погонятся за ним по пятам, алча схватить за горло. И если они вгрызутся в него гнилыми зубами, он все равно это сделает! Последний рывок романтики — в память о Егоре, во имя его несбывшейся мечты. Ради Маняши. И ради себя, черт возьми, ради себя! Потому что… Впрочем, пусть все, что должно случиться, придет само, без его понуканий. Пусть кто-то думает, как думает, и смеется над ним — ему плевать.

— А в небе горит, горит, горит звезда рыбака! — вдруг заорал он громко и весело.

Маняша засмеялась. Виталий нравился ей таким. Опыта общения с мужчинами у нее не было, но она догадывалась, что ее бродяга — особенный, из тех, про кого говорят «штучный товар». Немного, конечно, шалопутный, зато с ним не скучно.