Манечка, или Не спешите похудеть (сборник) Борисова Ариадна

— Леди Маняша! — Он шутовски поклонился, а лицо посерьезнело и напряглось. — Не желаете ли вы посетить ночной ресторан с господином бомжем? Есть такой ресторанчик для сов — нелюбителей спать по ночам. Так и называется — «Ночь».

— С вами — с удовольствием, господин бомж, — отозвалась она, принимая игру. — Но у меня нет вечернего наряда…

— Это подойдет, — он сорвал со спинки стула Маняшино платье в красных цветочках, бросил на кровать.

— Мне еще не доводилось бывать в ресторане.

Виталий так и думал. Его идея была рассчитана на это. Коротко кинул у двери:

— Я скоро. Жди, — и вышел.

Маняша спрыгнула с постели, как подброшенная пружиной, метнулась в ночной рубашке к окну. Виталий шагал быстро, почти бежал по усыпанной лунными блестками дорожке.

Она верила и не верила. Сочетание казалось нелепым — бомж и ресторан. И она, Маняша. Как ни переставляй слова, все равно странно и нелепо. Но приятно: ее, будто в романе, пригласили… на поздний ужин? Или на ранний завтрак?

Маняша неторопливо сняла ночную рубашку, застегнула бюстгальтер и надела через голову, а поверх его натянула твердый шелк платья. Подошла к зеркалу. В свете новых событий Маняша почему-то ожидала увидеть перед собой нечто необычное. Леди. Белолицую леди с высоко, чуть надменно поднятыми полукружьями бровей и приспущенными над томными глазами ресницами. С точеным носиком и легкой насмешливой улыбкой на капризных губах. Маняша попыталась изобразить «ледино» лицо так, как его представляла, прежде чем заглянуть в дымчатую глубину старого зеркала.

Ее ждало разочарование — в туманном отражении ничего не изменилось. Навстречу выплыла все та же каждодневная физиономия с незначительными серыми глазами и мягким подбородком. Приподнятые бровки придавали физиономии выражение испуганное и удивленное. Лицо было похоже на мордочку впервые выползшего из конуры щенка.

Маняша расстроилась и внезапно реально, не книжно, осознала, куда ее позвали. Съежилась в боязни: ночной ресторан! Место, несомненно, злачное и аморальное, куда ходят прожигатели жизни и тайные любовники, где, возможно, торгуют телом проститутки — девушки, ступившие на путь чудовищного порока! Что бы сказала тетя Кира?! А вдруг там как раз ужинает (завтракает?) директриса со своим молодым шофером? Всем в библиотеке известно, что он ее сожитель. Увидит начальница в ресторане свою подчиненную, отпущенную ухаживать за здоровой, как бык, теткой, а сотрудница еще и не одна, с мужчиной! Боже, боже! Маняша сжала ладонями разом запылавшие щеки.

«Возьмет и не вернется твой бомж, обманет тебя, глупую, — подумала рассудительная голова. — Вот и прекрасно, не пойдешь никуда. Зато не столкнешься с кем не надо».

«Не может быть, — горячо возразило Маняшино сердце. — Если б хотел обмануть, зачем тогда сказал: „Жди“? Ушел бы так».

Прагматичная голова, еще та подруга с заковыристыми выводами, упорно склонялась к тому, что бродяга исчез навеки. Мелькнула даже мысль, не украл ли он все-таки кошелек. Маняша покраснела и пристыдила голову, подозревающую плохое. Еще немного поспорила сама с собой и сама же с собой помирилась. Успокоившись, села у окна — ждать.

Ждала и думала, какая она счастливая. Он обязательно придет, не обманет, хотя, конечно, не останется с ней навсегда. Ну и правильно. У него — своя жизнь, у нее — своя. Нахлынули воспоминания о последних днях, проведенных с императивной тетей Кирой и не менее властолюбивой Мучачей. Бедные, бедные! Маняша тихо засмеялась, с высоты счастья прощая им все маленькие и большие обиды. Разве теперь их несносное отношение к ней имело какое-то значение? Она очень хорошо понимала и жалела тетку и кошку: одиноких, стервенеющих без любви и душевного тепла…

В то время как Маняша сокрушалась по поводу сердечных причин очерствения домочадцев, Виталий взбегал по ступеням давно оставленного дома.

Доехал до него на удивление быстро, остановив попутку на дороге. Шофер грузовика, могучий седой мужик, оказался молодчина, подобрал, не побоялся ночного автостопщика. Не глянул на его предосудительную одежду и за все полчаса пути не спросил ничего, кроме «где остановить».

Виталий с тревогой нащупывал ключ в нагрудном кармане куртки, целом и глубоком. На ходу выкидывал накопившиеся в нем бумажки, крошки, мелкие гвозди, пуговицы, другую какую-то мелочь. Ключ отыскался аккурат у самой двери. Пальцы тряслись, заржавелая бородка никак не попадала в замочную скважину… Виталий перевел дыхание, заставил себя угомониться. Дверь, словно тут только вспомнив хозяина, сразу открылась.

Запах в квартире был застоялый, нежилой. В ворохе тряпья на вешалке Виталий нашел костюм, ни разу не надеванный после развода с женой, белую рубашку под ним с относительно чистым воротником. Сойдет, манжеты можно завернуть внутрь. Порылся внизу — ботинки на месте, правда, зимние, на меху, но кто о том знает. Быстро вычистил их жирной кухонной тряпкой.

Кажется, здесь должна была валяться кожаная куртка. Нету, уволок кто-то… Зато на гвозде у дивана висит вполне приличная ветровка. Ну, вроде все. Виталий помедлил на пороге, скользнул по заброшенному жилью отстраненным хозяйственным взором, будто видел его впервые. Отметил захватанные грязными пальцами обои, потемневшую краску двери, тронул треснутое автомобильное зеркальце, небрежно сунутое в паз косяка. Уселся на корточки, пытаясь сконцентрироваться на ощущениях и разглядеть под полом булькающую топь. Но ничего там не было. Линолеум покрывал слой песка и грязи, нанесенный обувью бессчетных гостей и забитый в отклеенные стыки.

Виталий пригладил у зеркальца растрепанные отросшие лохмы. Может, побриться? Да ладно, черт с ним, не до марафета — Маняша ждет. Виталий представил, как она сидит у окна, глаз не отводя от дорожки, и сердце ворохнулось больно, растерянно… «Пожалуйста, прошу Тебя, пожалуйста, сделай так, чтобы все у меня сегодня получилось», — стоя у соседней двери, молился он Тому, кого никогда еще ни о чем не просил.

По чужой ночной квартире прозвучала короткая трель звонка. Через минуту сонный голос соседа Мишки недовольно вопросил:

— Кто?

Виталий назвался, соображая, что его прекрасно видно в дверной глазок. В последние месяцы перед уходом из дома он часто занимал у Мишки в долг и ни разу не было, чтобы не вернул. Кое-какие деньжата все еще капали тогда с работы после увольнения.

Сосед открыл, перемежая скрипы и щелчки затворов шумными выразительными вздохами. Виталий зафиксировал пригашенный гнев Мишкиных глаз. Они моментально выпучились в изумлении. Мишка давно не видел его трезвым и в пристойном одеянии. Пока сосед не успел пережить ступор, Виталий заговорил, спеша, глотая окончания слов:

— Прости, разбудил… Тут такое де… Клянусь, всем, что святого оста… клянусь, отдам… Миш, выручи! Не на бутылку… Жизнь моя от этого, может, зависит, Мишка! Три тысячи. Я отдам, я же тебя никогда не обма… Отдам!

— Тебя тут искали, — заметил Михаил, потирая ладонями проснувшееся лицо.

— Пускай! — Виталий в нетерпении махнул рукой.

— Где гулял-то?

— Где гулял, там меня уже нет… Ну дай же, если есть, не томи!

— С женой посоветуюсь. — Сосед растворился в темноте прихожей.

Послышались приглушенные возгласы Мишкиной супруги, шепот, колготня, шарканье шлепанцев. Выплыла она сама — в купальном халате, не по времени бодрая и воинственная.

— Зачем тебе деньги? — спросила сразу на подъеме и без приветствия. За ее спиной мелькал бледный овал виноватого Мишкиного лица.

— Галя, — сказал Виталий, стараясь придать голосу как можно больше значительности. — Галя! Ты Ассоль помнишь?

Соседка мотнула головой в замешательстве:

— Нее…

— Александр Грин, «Алые паруса», вспомни!

— Чего-о? — прошипела Галина, опомнившись и наступая. — Издеваться вздумал? Какие еще паруса? Ты что — идиот, или нас за дураков держишь?! Мало поморочил своими пьянками? Совсем мозги вышибло?

Виталий просунул ногу в дверь, пока соседка не захлопнула ее перед носом:

— Галя, подожди, послушай, Галя…

И тут его озарило:

— Машину хочу продать. За двадцать. Сами знаете, старая, но исправная. Аккумулятор только подзарядить. Мотор в прошлом году поменял. Ходит — будь здоров, оправдает себя.

— А гараж? — заинтересованно высунулся Мишка из-за плеча жены.

— С гаражом — за семьдесят… пять. Извини, меньше не могу.

Оскорбленное лицо Галины заметно смягчилось. Супруги снова удалились в комнату — совещаться. Им не верилось в нежданно свалившееся счастье. Лишь бы Виталька не обманул. Мужик, видать, точно свихнулся. Машина, конечно, так себе, но двадцать — везуха. А гараж! Крепкий, кирпичный, на все сто пятьдесят потянет! Галина лихорадочно рылась в загашниках.

— Двести, точно, — шепотом спорила с мужем, покрываясь красными пятнами. — А то и триста по нынешним-то временам…

— Договорились, Виталик, — сказал Мишка, выйдя через две минуты. Заторопился: — Больше не предлагай никому и с оформлением не тяни. Человек ты вроде порядочный, хоть и пья… Ладно, на тебе задаток. Здесь десять. Хватит пока?

— Хватит, — выдохнул Виталий. — Спасибо.

— Имей в виду, — подала Галина голос из комнаты, — ты, говорят, за квартиру здорово задолжал, да и не живешь в ней. Продавать вздумаешь, так мы купим. Ссуду в банке, если что, возьмем.

— Угу… Последняя просьба. Позвонить можно?

— Звони, — радушно посторонился возбужденный Мишка, пропуская Виталия к телефону в прихожей. — Конечно, звони!

Попросись теперь сосед переночевать у них, он бы, наверное, собственную постель уступил без колебаний.

Виталий набрал номер такси.

— Красная? — удивилась диспетчерша на другом конце трубки. — Почему обязательно красная? Это принципиально? У нас такая одна, «Королла». Подойдет?

— Все равно. Лишь бы цвет…

— Занята пока. Придется подождать.

— Долго?

— Минут двадцать.

— Я подожду во дворе. Звонить не надо.

Виталий надавил на рычажок трубки, подмигнул Мишке и снова пробежал пальцами по телефонным кнопкам.

— Алло, это ресторан «Ночь»? Можно заказать столик? На двоих. Есть свободный в правом углу возле окна? Тогда там. Да, сегодня, через час. Естественно, оплата за срочный заказ. Спасибо.

В этом небольшом симпатичном ресторане геологи традиционно справляли свои открытия, юбилеи и возвращение после полевых. Контрастная смена продымленных таежных ужинов изысканной едой и ресторанным уютом казалась когда-то особенно стебной. Виталий подзабыл номер телефона, пальцы вспомнили…

Михаил смотрел на него с полуоткрытым ртом.

— Ну, бывайте, — Виталий слегка хлопнул соседа по плечу, приводя в чувство.

— Ты смотри, не обмани! — со жгучей ноткой сомнения и угрозы крикнула Галина вслед Виталию, скачущему через три ступени. — Не сбежишь, из-под земли достану!

Он не ответил. Он был уже на улице.

…Луна скрылась за набежавшими тучами. Звезды исчезли. Маняша, не отрываясь, смотрела на слабо выписанный в темноте контур калитки целый час или полтора, аж глаза заболели. Прождала еще полчаса и неуверенно подумала: скоро. Он сказал — скоро. Снова уставилась на калитку и все-таки вздрогнула от неожиданности, заметив за ней свет и движение. Свет был двойной, от автомобильных фар.

Бестолково мечась по комнате, Маняша сорвала с вешалки пальто, с грохотом уронила стул, задетый крылом взлетевшей полы, и опять прильнула пылающим лицом к стеклу.

По дорожке шел бомж. Это был его силуэт. Но на бомжа он не был похож совершенно. Маняша убедилась в этом, едва он распахнул незапертую дверь, входя. Из-под темной ветровки выглядывали отвороты красивого серого костюма и белая рубашка, волосы аккуратно приглажены, а в руках — букет красно-желтых, чуть пожухших листьев в газетном обрывке.

Маняша не успела или, вернее, не решилась ахнуть от удивления. Взяла стремительно протянутый букет, ощущая его осеннюю прохладу, опустила в листья горячее лицо. Виталий нетерпеливо переминался у двери, пока она ставила банку на стол и любовалась подарком. Ей еще никто не дарил букетов.

— Ты собралась?

— Да…

— Ну, пошли.

Дальше было еще чудеснее. На дороге их ждала красная машина. Маняша поняла, что машина именно красная по высвеченному фарами алому колеру ее передней части. Алый цвет переходил в сочно-пурпурный и темно-багровый к середине. Остальное за задней дверью уходило в темноту.

Красный был втайне любимым цветом Маняши. Все знают, что он нравится дуракам и коммунистам. Хотя на самом деле, думала она, обижаясь за красный, это спелый, наливной цвет радости. Не только парадный, но и плодово-овощной, столовый, им окрашены вечерний закат и солнечная утренняя дорожка на озере. С него начинается радуга…

— Прошу, — Виталий торжественно поцеловал кончики Маняшиных пальцев. — Карета подана!

Приветливый водитель, качнув длинным козырьком внесезонной шоферской фуражки, взмахнул рукой:

— Доброго ве… — и засмеялся: — Доброй ночи!

— Доброй! — откликнулась Маняша весело.

Ресторан был не очень большой, но ослепил Маняшу своим великолепием: золотистыми вензелями на портиках, полированным до зеркального блеска деревом, роскошью шелковых драпировок, янтарным водопадом струящихся к полу с самого потолка. Между столиками сновали с медными подносами прыткие официанты в белых ливреях, все кругом сверкало и волновалось. Людей в сравнительно невеликом помещении было много, все веселые, словно на улице стоял весенний день, а не пасмурная осенняя ночь.

Маняша заробела. Бомж, казалось, чувствовал себя здесь своим и легонько, успокаивающе сжал локоть. Подвел ее к свободному угловому столу. Она украдкой рассматривала шикарные женские наряды. Жалась к углу, стараясь быть как можно незаметней в старомодном и, самой ясно, на редкость неподходящем к здешней обстановке платье.

С крохотной сцены грянула музыка. Маняша не знала, как это называется — джаз, блюз, импровизация, но сразу понравилось. Звучало камерно, нежно, почти интимно и с живым чувством. Виталий заказал что-то старательно-заманчивое, несъедобное на вид. В тарелках красовались витиевато закрученные перламутрово-зеленые спирали с темными «жемчужинами» в глубине. Еще — шампанское, салат с креветками, горячий шоколад и крохотные пирожные-птифуры. Пирожные таяли во рту, но есть Маняше не хотелось, хотя сегодня она почти ничего не ела. От волнения она порозовела и с удовольствием пила шампанское из высокого льдистого бокала.

Лысый мужчина напротив, с увядшей белой хризантемой в петлице, подмигнул ей, а потом пригласил танцевать. Обласканная мужским вниманием, Маняша танцевала легко, словно приходилось делать это каждый день, сама удивлялась своему умению и открыто всем улыбалась. Виталий неожиданно обнаружил, что улыбка у нее, оказывается, чудесная — зубы белые, ровные и ямочки на щеках. Удивился уколу ревности, когда Маняша доверчиво возложила красивые полные руки на плечи лысого, и они поплыли к центру зала в медленном танго.

Он сидел, а она танцевала то с лысым, то с другим, усатым грузином с черными очами, — он церемонно и страстно поцеловал ей руку. Маняше и в голову не приходило, что Виталий тоже мог бы ее пригласить. С кем бы ни кружилась в танце, она смотрела только на него, а он не спускал с нее глаз. Маняша поняла, что он любуется ею, и была абсолютно счастлива.

Знойный грузин приглашал Маняшу несколько раз. Он сильно прижимал ее к себе, так что она чувствовала неловкость и старалась отстраниться. Партнер что-то говорил и говорил ей в ухо мягким свистящим шепотом, щекоча висок щеткой жестких усов. Маняша ничего не слышала и не понимала, только радостно кивала, встречаясь на танцевальных поворотах с глазами Виталия. А они почему-то потемнели до грозового кобальтового оттенка.

«Ему не нравится, что я танцую с этим мужчиной», — сообразила она и, виновато улыбаясь, поспешно сказала партнеру:

— Извините, я устала.

Как раз завершился музыкальный ряд, и Маняша села. Кусая край губы, Виталий непонятно, по-новому посмотрел на нее. Спросил мрачно:

— Пойдем домой?

Она вспыхнула, отметив это «домой», послушно кивнула и с готовностью встала из-за стола.

У выхода черноглазый грузин догнал ступающую за Виталием Маняшу. Придержал за рукав пальто, со значением поигрывая широкими бровями:

— Оставь его, иди ко мне.

— Что? — не поняла она.

Виталий обернулся:

— В чем дело?

— Слушай, дорогой, — грузин повысил голос, красноречивым взглядом окинув небритое лицо Виталия, его не соответствующую осенним обстоятельствам легкую ветровку. — Может, лучше девушка пойдет со мной, э?

Маняша растерялась. Виталий прищурился, глянул на нее и усмехнулся, кривя покусанные губы:

— Ну как, девушка? Пойдешь с ним? Твой выбор.

— Нет, нет, — испугалась она, — я никуда не пойду…

— Девушка остается здесь? — уточнил горец.

— Девушка решила остаться? — голос Виталия затяжелел, тугие желваки заходили на скулах.

— Девушка хочет остаться со мной, — уверенно ответил грузин вместо Маняши, заложил руки за спину и многозначительно закачался с носка на каблук.

— Девушка хочет остаться с тобой, — констатировал Виталий и согласно кивнул, блестя лезвиями суженных, до стального цвета посветлевших глаз.

Мужчины все повторяли и повторяли эту фразу в разных интонациях, с разными ударениями, меняя лишь местоимения. Не давали Маняше слово вставить. Она в безмолвной панике переводила взгляд от одного к другому. Они, кажется, уже не нуждались в ответе. Вообще не обращали на нее внимания. Стояли в позе бойцовских петухов, с веселой яростью устремив глаза друг на друга. Это была какая-то необъяснимая, чудная и страшная мужская игра, берущая начало в беспощадных мальчишеских потасовках. Маняше в ней не было места, хотя она-то вроде и была ее невольной зачинщицей.

— Выйдем, — спокойно сказал Виталий сопернику. Бросил Маняше: — Оставайся, если хочешь.

— Вы меня неправильно поняли! — жалобно закричала Маняша то ли обоим, то ли Виталию снова на «вы», но дверь парадного входа захлопнулась за ними.

На улицу она не вышла, раз велели остаться. Постояла и рванулась к окну фойе. Там, за окном, в желтом фонарном свете, на свободном от машин пятачке у входа, качественно и безжалостно дрались за право обладания Маняшей бродяга и горец. Никакой гордости по этому поводу она не испытывала, а ощущала только ужас и смятение.

В отчаянии Маняша бросилась к здоровенному дядьке в ливрее, монументально слитому со стояком двустворчатой двери:

— Сделайте что-нибудь, пожалуйста! Они же сейчас перебьют друг друга! Позвоните в милиц…

Маняша осеклась. Какая милиция! Виталий только сегодня оттуда. Узнают — ни на что не посмотрят, заберут сразу и больше не отдадут.

Верзила шевельнулся, отлипая от стояка. Опустил вниз, к женщине, задранный подбородок и снизошел до лаконичного ответа:

— Не перебьют.

Маняша помедлила с минуту, крепко сжав пальцы. Кулак тяжелел и пульсировал. Она переживала неистовое, палящее душу желание изо всех сил стукнуть бесчувственного вышибалу по вызолоченной ливрейной груди. А после будь что будет!

Изумленная противоестественным состоянием, Маняша затрепетала всем телом и привычно подумала: «Что бы сказала тетя Кира…» Но далее поминать тетку и разбираться в новых эмоциях было некогда. Мысли и события понеслись с бешеной скоростью. Теряя контроль над собой, Маняша сорвала с головы щегольскую теткину шляпку, с размаху швырнула ее на пол и высоко взметнула пухлый кулачок. Вышибала не отреагировал. Маняша крикнула на все фойе звонко и страстно:

— А пошел ты!..

Вышибала хмыкнул про себя, не дрогнув лицом. Со сдержанным презрением глянул на смешную женщину. Вот дурни, подумал, было б из-за кого молотиться… Но видавшим виды взором измерил сверху вниз пышные женские параметры и нехотя согласился в уме с мужиками: в самом соку бабенка, как груша, вот-вот от спелости лопнет. Правда, психованная и одета не по теме…

Представляя, как Виталий лежит на земле окровавленный, поколоченный до полусмерти, а может, уже убитый, растрепанная Маняша с безумными глазами влетела обратно в зал. Музыкальный галоп отдался в ушах оглушительной дробью. Маняша ворвалась в кучу танцующих и затопталась на месте взъерошенной клушкой. Не зная, к кому из мужчин обратиться, стиснула руки в молитвенном жесте. Глаза перебегали от одного лица к другому, пока все лица не слились перед Маняшей в одно сплошное, равнодушно скачущее колесо.

В прилежных плясовых прыжках к ней приблизился лысый с хризантемой в петлице, поинтересовался мимоходом на выдохе:

— У вас проблемы?

— Помогите… — путаясь и заикаясь, она объяснила, что случилось.

— Не вопрос, — сказал лысый, перестал прыгать, кого-то позвал и, деловитый, возбужденный, двинулся за Маняшей. Потянулись к выходу, оживленно переговариваясь, еще несколько посетителей.

Меланхоличный великан у двери встрепенулся:

— Куда?

— На кудыкину гору, — огрызнулся кто-то.

— Где драка? — обернулся к Маняше на улице раскрасневшийся лысый. — Дружок ваш где?

Сзади напирала радостная толпа. Впереди всех, предупредительно разбросав внушительные лапищи, ступал хорошо взбодренный вышибала. А у крыльца никого не было.

Народ остановился, разочарованный пустынным видом безмятежного пятачка перед входом. Люди не получили обещанного зрелища. Погалдели, возмущенно поплескали руками и — что делать — разошлись восвояси. Лысый ухмыльнулся:

— Вы не ошиблись, девушка? Может, молодые люди просто сбежали?

Обескураженная Маняша развела ладонями:

— Не знаю…

— Эй, вы не нас ли ищете? — раздался невозмутимый голос Виталия. Следом из тени припаркованного неподалеку автомобиля вышел на свет он сам. Темноту прочертила зарница непотушенного окурка, и за Виталием мирно выступила фигура черноокого грузина.

Маняша ничего не понимала. Непостижимым казалось, что Виталий и его противник, совсем недавно мутузившие друг друга не на жизнь, а на смерть, стоят как ни в чем ни бывало рядом и одинаково ласково улыбаются ей жутковатыми измочаленными лицами. Оба грязные, в налипшей на одежду листве, у Виталия смачная красная блямба под правым глазом, у грузина по ссадине на обеих скулах…

— Маняща, — проворковал грузин, пощелкал языком во рту и выплюнул на асфальт зубной осколок. — Вы меня извините, Маняща. Я не знал, что вы — его девушка. Я думал, вы девушка на один вечер. А вы — нет. Если б знал, Выталика не побил бы.

— Кто еще кого побил! — захохотал Виталий и подмигнул Маняше сверкнувшим синью здоровым глазом.

— Пойдем, обмоем это хорошее дело, — предложил грузин.

Виталий заколебался, но переборол себя:

— Поздно уже. То есть рано. Утро скоро.

Маняша молчала, потрясенная тем, как ее назвали. «Его девушка». Голова неожиданно приятно закружилась. Наверное, подействовало выпитое шампанское.

— Давайте отвезу вас домой тогда. — Грузин гостеприимно распахнул перед ними дверцу машины.

В дороге Виталий трогал пальцем набухающий синяк и думал, что, в конце концов, мероприятие получилось замечательное. Даже лучше, чем он рассчитывал. Незапланированная, но добросовестная дуэль отлично его встряхнула. Волны ревности, которой не испытывал сто лет и успел забыть, что это такое, все еще горячо прокатывались в груди.

Бомж чувствовал себя здесь не отщепенцем — прежним Виталием, и мечтал обставить все по возможности красиво и сказочно. Он не ожидал, что причина его великолепной голливудской задумки — наивная пухлая леди, особенно потешная в деревенском платье, вызовет неподдельный ажиотаж. Недооценил. Или так случилось благодаря контрасту? Кругом без толку слонялись примелькавшиеся незанятые красотки в надлежащих месту и времени безукоризненных прикидах. Со стрелами-ресницами, с ногами от бюста, как у его бывшей супруги…

Завтра… он уйдет. Надо заставить уйти свое тело, которое быстро привыкло к устроенному быту и не хотело повиноваться. Может, намекнуть грузину о близкой Маняшиной свободе?

Огорошенный собственным вероломством, Виталий тут же яростно выругал себя самыми черными словами и порадовался, что в тусклом автомобильном свете не так заметна залившая лицо краска… Неужто так сильно изменило его характер нынешнее пьянство? Либо под действием спиртных паров просто открылись пороки, искусно прятавшиеся в нем, пока он жил как все и считал себя порядочным человеком? То едва не слямзил деньги, чего с ним раньше никогда не случалось, то собрался на самом пике завязанных отношений покинуть милую женщину, чистую перед ним с самого начала, со всеми доказательствами честности и чистоты. И ведь эта нежданно и незаслуженно доставшаяся ему девичья чистота тоже была подарена ему впервые… На Варе он когда-то женился, отбив ее у другого, такого же, как он сам, глупца. Прекрасно знал, что берет в жены не девицу.

Виталий решил уйти завтра же, пока обременительные отношения не зашли слишком далеко.

На прощание грузин крикнул из отъезжающей машины:

— Смотри, Выталик, Манящу не обижай!

Виталий не ответил. Обнял Маняшу за плечи и повел к дому. Всходя на крыльцо, спросил:

— Скажи, если исключить драку — тебе понравилось? Хорошо было в ресторане?

— Да, — рассеянно ответила Маняша, размышляя ни о чем и обо всем. — Хорошо. — И робко дополнила: — Но если бы мы остались дома, мне тоже было бы хорошо.

Виталий почему-то громко рассмеялся и потом еще долго и загадочно посмеивался. Она не поняла, почему ее слова показались ему такими смешными. Не обиделась и тоже малость посмеялась — из вежливости.

— Хочешь, завтра опять пойдем? — справился он, открыв заслонку, и закурил в печь.

Виталий загадал: если она ответит утвердительно, он обязательно закажет музыкантам «Звезду рыбака». Ребята немолодые, должны знать песню. И, может быть, сыграют его любимое — «Я хочу быть с тобой». А если Маняша скажет «нет», он поговорит с ней начистоту и уйдет сегодня же, сейчас, не дожидаясь рассвета. Виталий не признался бы себе, что сопротивляется уходу, но с удивлением подметил волнение в груди и невольно затаил дыхание.

— Как ты хочешь, — сказала Маняша с ударением на «ты», улыбаясь радостно и доверчиво. — А я хочу так же, как ты.

Маняше и в голову не пришло, в каком раздрае находится злополучная бродяжья душа. Ничуть не думала она и о том, во сколько обошелся ее сегодняшний выход в свет и откуда взялись у бомжа такие большие деньги. А Виталий в ресторане, кстати, отметил, что она даже не обратила внимания, как он закладывает крупную купюру в белую с золотом папочку меню. Виталий тогда растерялся, досадуя на Маняшину непосредственность и восхищаясь ею.

— Знаешь, я бы выпил чашку горячего чая, — вздохнул он. — Очень горячего и очень густого. Чай бы меня взбодрил.

Взбодрить его после Маняшиных слов мог бы не только чай и даже совсем не чай. Под ложечкой снова засосало. «Ложечка требует рюмочку», — усмехнулся Виталий и шикнул на себя. Его женщина послушно пошла заваривать чай…

Утром он проснулся раньше намеченного. Лежал, разглядывал разводы побелки на дощатом потолке, пока не надоело. Поднялся, как мог, бесшумно.

— Ты разговаривал во сне, — сказала Маняша, не открывая глаз.

— Что я говорил? — непринужденно поинтересовался Виталий и натянул старые дедушкины штаны. Они оказались ему впору. Маняша нашла их вчера в шкафу.

— Ты говорил: «Еще немного потерпи, Егор, сейчас я тебя вытащу». И еще: «Прощай, Егор».

— A-а, ну-ну, — отозвался Виталий, выходя в сенцы.

…Маняша почувствовала на веках тепло солнечных лучей. Показалось, к кровати сейчас подойдет дед Савва с кружкой холодного молока и горячим кренделем в руках. Наверное, она опять на несколько минут уснула. Маняша вдруг поверила, что еще не стала взрослой и толстой, а была пухлой по-детски, и щеки ее покрывал ребячий румянец. В окно лилось летнее солнце. Маняше хотелось понежиться в теплой постели, поспать немного, совсем чуть-чуть перед тем, как она встанет в прохладное утро и побежит к Мучаче, самому доброму и умному козлу на свете…

Маняша удивилась: неужели ей приснилась вся последующая жизнь, и пока не случилось смерти Мучачи, деда и матери, не существовало скучной библиотеки, не было рядом тети Киры и кошки? Значит, не было ни ресторана, ни бомжа, ни проведенных с ним стыдных и прекрасных ночей?..

На этой мысли встревоженная Маняша вскочила с постели. Сорвала с себя ночную рубашку и тут же в смущении снова нырнула под одеяло. В комнату с полным тазом только что выкопанных клубней картошки вошел обрадованный ценной находкой Виталий.

Он поддался чувствам. Решил позволить выбор им, а не голове. По крайней мере, пока. На дачный период, до приезда легендарной тети Киры, судя по скупой Маняшиной характеристике, дамы весьма суровой. Не его дело. Если Маняша нуждается в установленных теткой правилах, пусть поступает, как ей удобно. И все же время от времени становилось обидно за Маняшу. Хотелось взглянуть на тетку взыскательными глазами.

Один глаз Виталия между тем напоминал проклюнутый глазок картофельного клубня, другой сиял в полную силу, и оба по разным причинам были неистово синими. Виталий с удовольствием наблюдал, как из-под ножа, воспрянувшего в сноровистых женских пальцах, выбегают и струятся в миску кольца картофельных очистков. Его завораживали спокойные руки Маняши. Руки текли от предмета к предмету ласково, плавно и вызывали их праздничное оживление. Она не сознавала своей соблазнительности. Платье мягко облегало Маняшино округлое тело, и на летнем зеленом поле распускались в движениях лепестки красных цветов. Виталия зачаровывало все, что окружало Маняшу. Парчой переливался в его глазах сковородный круг жаренного в шкварках картофеля. Стол пятнали подвижные солнечные веснушки, сквозящие в ветках рябины. От кругового вращения ложки вспыхивал золотыми бликами чай с сахаром — Маняша любила сладкий…

«Тихая красота», — думал Виталий умиротворенно, как не думал очень давно. В последний раз, наверное, в тот вечер, когда, осматриваясь кругом, сидел на скальном выступе в наполненной тишиной тайге, и ничто еще не предвещало катастрофы. Но об этом вечере он не вспоминал.

Виталий не вспоминал о нем и позже, за все полмесяца жизни с Маняшей. Смерть друга отпустила его.

…Они разговаривали на односложном, исключающем пустой треп азбучном языке, как люди древних веков. Именно такой язык оказался наиболее приспособленным к их простому бытию, к совпадению мыслей, чувств и событий. Телевизора в доме не было, внешний мир сюда не лез, и все намеки на цивилизацию исчезали к ночи с электрическим светом. Невидимый простор становился шире, делился не на сколько-то миллиардов людей, а всего на двоих.

Погода благоволила к ним. Солнце сияло хотя и отстраненно, но лучи его в обеденные часы были почти по-летнему щедрыми. Тепла хватало и для вечера. Виталий не помнил такого доброжелательного сентября. Печку они топили раз в три дня. Еду Маняша готовила на уличной печи под навесом. Виталий находил благодать во всем, даже в этих нехитрых трапезах. О водке он теперь вспоминал нечасто и радовался, что доставало воли препятствовать беглой жажде. Это было уравновешенное время, лишенное внешних вибраций, будто вырезанное из вечности специально для Виталия и Маняши.

Синяк ее стараниями скоро сошел на нет, и Виталий посвятил день разным делам, ставшим неотложными. Город представлялся назойливо суетным и неосновательным. Любой муравейник в лесу, с его бурливой деятельностью, казался значительнее, чем душные улицы с их бестолковой толчеей. Виталию и раньше случалось воспринимать городскую жизнь так же. Вернувшись домой с полевых, он жадно предвкушал встречу с Варей, городом, развлечениями, в которые окунется вместе с женой, и неизменно разочаровывался. Его снова влекло к тайге, к суровым хребтам и опасным речным перекатам… А сейчас тянуло к Маняше.

Он продал, как обещал, машину и гараж соседям. Мишка за спиной Галины заговорщицки шепнул:

— Ну, как у тебя? — и почему-то показал палец, опущенный вниз, словно римлянин на гладиаторских боях.

Виталий поднял свой палец вверх, и сосед кивнул, понятливый и счастливый. Под конец беготни по оплате коммунальных долгов Виталий встретил знакомого из геологического управления, и тот сообщил, что вновь начали муссироваться слухи о разработке месторождения, открытого Егором.

…Почти весь этот день Маняша просидела в ожидании у окна. Но она не скучала. Во-первых, навязывала на прохудившиеся дедовские носки новые пятки, добавляя к ниткам вырезанные из эластичных колготок тонкие ленты для крепости. Во-вторых, слушала дедушкин радиоприемник с сито-образным кружком и двумя немудреными кнопками «вкл» и «выкл». Какой-то чиновник из мэрии читал очень убедительный доклад о дедуктивных решениях и стратегии, призванной улучшить будущее города-юбиляра и, следственно, горожан. Маняша представила этого чиновника и других, тоже убедительных, важных, сидящих в недосягаемых глубинах правительственных домов, оснащенных противопожарными устройствами, сигнализацией, военизированной охраной. Вспыхивали и гасли даты, юбилеи, праздники, визиты высоких гостей. Эпоха горстями-неделями отсыпала крошево буден. Серые, деловитые, как мыши, копошились часы-минуты в негостеприимных кабинетах, где творились реформы и планы, по-архитекторски именуемые проектами. Отставив на минуту вязание, Маняша задумалась об одном-единственном условии хорошей жизни для людей. Оно было таким явным, что сделалось стыдно за представителей власти. Для такой жизни не нужны никакие стратегии. Нужно, чтобы власть относилась к народу как к себе. И все. И нет иных дедуктивных решений.

Маняша нажала кнопку «выкл» и заткнула чиновнику его болтливый рот. Начала размышлять обо всем, на что бы ни наткнулись глаза. Через каждые пять минут они устремлялись к калитке и небу. По небу шествовали облака, прошитые сбоку, по оборочно-кружевной подгонке, самолетной строчкой…

Виталий приехал на такси с кучей продуктов и букетом красных роз в хрустящей упаковке, и снова Маняша не спросила, откуда взялись деньги. Бывшая жена непременно потребовала бы отчета, с последующим нытьем о сотнях, выкинутых на ветер за букет. А Маняша, румяная от восторга, носилась с трехлитровой банкой и розами по дому и то сюда их пристраивала, то сюда. Везде цветы казались ей к месту, но хотелось поставить так, чтобы и розам было удобно, чтобы хватало им света… Никогда еще не получал Виталий столько удовольствия от подношения подарков.

В обращенном к нему взгляде сияли благодарность и несмелая нежность. Виталий теперь знал: Маняша не из тех женщин, которые входят в горящие избы, а к коню она вообще бы не подошла, не то что остановить на скаку. Она была из тех женственных и жертвенных, редчайшей породы, чье предназначение — ждать. Ждать, сколько будет нужно. Хоть сотню лет. Или робко и молча идти за своим мужчиной куда угодно — на каторгу, на необитаемый остров, на край света, и жить для него. Маняше достаточно было его благосклонной улыбки, слова, касания — маленьких свидетельств причастности, — они наполняли ее радостью, как солнцем. Маняшу не занимали ни домашняя роскошь, ни отдых на море, никакие другие заменители счастья. Ей необходим был только он, Виталий, со всеми слабостями его расшатанного мужского мира.

Маняша вытянула потерянного человека из страшного лета, из черного селя. Виталию сказочно повезло. Возможно, таких, как она, больше не осталось на свете.

Он не пытался раздвинуть границы ее скудного любовного опыта. Предоставлял полную свободу действий. Она стыдилась поглядеть ему утром в глаза, уверенная, что слишком быстро постигает нюансы ночных развлечений. Виталия умиляли Маняшины шаловливые, в то же время застенчивые и оттого еще более чувственные прикосновения к его телу. От них по коже пробегала томительная, слегка болезненная дрожь, похожая на сердечные судороги. На миг действительно казалось, что сердце вот-вот остановится.

Большинство толстушек обычно воображают себя грациознее и обольстительнее, чем они есть на самом деле, но тут, подозревал Виталий, наоборот, — не догадываясь об истинной своей привлекательности, Маняша полагала, что она некрасива и неуклюжа. К ней совсем не подходили грубые определения «полная», «тучная», «грузная», все в ее теле было круглое, пухлое, нежное, с живой игрой переходящего света в плавных рельефах мягких выпуклостей и впадинок.

По утрам Виталий просил Маняшу полежать обнаженной. Ему нравилось смотреть на нее, рассматривать всю, начиная от мелких русовато-пепельных завитков над головой, заканчивая крепкими, коротковатыми пальцами ног. Пальчики были такие чистые и белые, что у него возникало желание прильнуть к ним лицом, ощущая губами природную гладкость маленьких ногтей. В тех местах, где кожу закрывало платье, она матово светилась. Маняша стеснялась чужих глаз, поэтому ее не видело и солнце. Особенно белоснежной, с перламутровым отливом, была грудь, где на вершинах тугих конусов еще не открылись розовые бутоны сосков. Под грудью, как под весенним сугробом, пряталась волнистая тень. В облачке живота, обозначая середину тела, утопала круглая метка пупка. Нервничая и сковываясь, Маняша прикрывала ложбинку под животом рукой с безупречными линиями кисти и прелестными ямочками на фалангах. Смуглые руки Виталия на Маняшиной груди казались ему еще темнее. Ослепленный молочным блеском ее кожи, он чувствовал, как к низу его живота устремляются горячие токи. Виталий весь вибрировал от желания сейчас же, сию же секунду раствориться в этом влекущем теле. Напряженная плоть совершала первые торопливые нырки туда, где Маняша была жарче и нежнее всего. Он отдавал себя без остатка и одновременно вбирал в себя ее солнечное излучение, и они двигались вместе с жизнью по животворному земному пути.

…Однажды вечером к дому подъехала машина. Недоумевая, Виталий остановился посреди двора с охапкой дров. Он собрался было истопить печь. Поверх калитки замаячили мужские руки. В левой топорщился букет разноцветных астр, правая стискивала внушительную бутыль вина. Неизвестный почему-то молчал. Виталий кинул охапку на землю и побежал открывать калитку. Объяснилась причина загадочного безмолвия гостя: в зубах он едва удерживал огромный арбуз в сетке и тесемку коробки с тортом.

— Гамарджоба, Выталик! — радостно сказал Вано, как только его рот освободился.

— Жоба, жоба, Вано, — ухмыльнулся Виталий и крикнул выпорхнувшей на крыльцо Маняше: — Смотри, кто к нам пришел!

Она прижала к лицу ладони: «Ой, здравствуйте…» — и, взмахнув подолом, заскочила обратно.

— Застенчивый, — кивнул грузин и восхищенно закатил глаза. — Такой женщин, вах!

— Ну-ну, — проворчал Виталий. — Что встал, генацвале, пошли к дому.

Маняша успела вынуть из подполья разносолы в стеклянных банках, купленные Виталием на рынке. Красно-зеленые, они красиво гармонировали с ее летающим вокруг стола платьем.

— Печка, о-о! Сердце — печка! — воскликнул грузин темпераментно. — Какой теплый дом! Давно не видел! Можно я сам затоплю? — и бросился к печи.

Вечер словно погрузился в сироп — таким был густым, ярким от цветистых грузинских тостов. Красное вино, конечно, тоже было грузинским, изготовленным по старинному рецепту и присланным родственниками Вано из самой Кахетии.

— Чистый кахетинский виноград, слушай, — нахваливал он. — Сорт саперави, сочный, сладкий, цвет, как небо над Кавказом, как вода в Иори, как твой глаза, Выталик, такой же синий-синий… Пей, Выталик. Ты сильный, ловкий, тебя хмель не возьмет. Иди ко мне работать, а? Я — строитель, прораб. Умею дома делать. Оч-чень красивый. Научишься камень ложить — много денег зарабатывать будешь.

Мой бригад любой дома строит: хочешь — большой, хочешь — маленький, но всегда красивый.

Для Виталия неожиданно оказалось важно, кем он выглядит перед новым приятелем. Полная скрытой горечи речь о геологических изысканиях произвела впечатление на Вано. Виталий говорил, с приятностью замечая, что тот смотрит на него с искренним уважением, а Маняша — распахнув глаза и сцепив пальцы под подбородком.

— У нас тоже медь добывают и мрамор, нефть много, уголь тоже много, — гордо сказал грузин, когда Виталий выдохся.

С каждой рюмкой оказывалось, что в Грузии есть все, и это все Вано почему-то связывал с зимней погодой — теплой и мягкой, как здешний сентябрь за окном.

— Что ж ты свою родину оставил? — грубовато спросил Виталий.

— Чтоб круглый земля посмотреть, — не моргнув глазом, пояснил Вано. — Уже много разный земля видел, много дома строил, много язык знаю. Вот совсем больше увижу, больше дома построю, денег много накоплю, уеду домой и женюсь.

— Невеста-то у тебя есть?

— Нет пока. — Грузин бросил выразительный взгляд на Маняшу. — Может, здесь хороший девушка найду…