Французская жена Берсенева Анна
Еще мама перестала тосковать. Вместо приступов тоски, которые раньше так пугали Феликса, она была теперь постоянно охвачена лихорадочным возбуждением. Как она от этого похорошела! Хотя прежде Феликсу казалось, что красивее, чем его мама уже есть, быть ей невозможно.
Теперь мама сделалась совсем тоненькая – ей та самая ее подруга Наташа говорила, что она стала выглядеть не на свои тридцать два, а максимум на двадцать три, – и какая-то легкая, трепетная.
Почему-то она стала ярко красить губы – они теперь полыхали на ее лице алым переменчивым цветком. Она красила их так с самого утра, даже если никуда не собиралась идти, и волосы укладывала в замысловатую, очень красивую прическу, и надевала маленькое черное платье с открытыми плечами, и черные в серых блестках туфли на высоких тонких каблуках.
Феликсу из-за всего этого казалось, что мама играет теперь постоянно, каждую минуту. Он видел это своим переменившимся взглядом.
– Ты думаешь, что он может прийти неожиданно? – спросил Феликс однажды.
– Да, – кивнула мама. Улыбка блуждала на ее алых губах. – Я жду его каждую минуту. Я люблю его безумно, до боли в сердце, до отчаяния.
«Как можно любить до отчаяния? – подумал Феликс. – А главное, зачем?»
Он всегда знал, что любовь – это счастье, это спокойная радость. Именно так он любил маму, бабушку, дедушку. Но тому, что он узнал про любовь теперь, что перевернуло его сердце и жизнь, тоже невозможно было не верить. Мама была живым доказательством того, что такая вот любовь, как у нее, отчаянная, болезненная, безумная, – возможна…
Еще Феликс мучился виной перед бабушкой и дедушкой. Они всегда и во всем понимали его, особенно дедушка, поэтому ему никогда не приходило в голову что-либо от них скрывать. И вдруг приходится скрывать от них самое важное, что происходит в их с мамой жизни… Эта необходимость и была для него крайне мучительна.
Тем более мучительно это было потому, что он проводил теперь у бабушки с дедушкой гораздо больше времени, чем даже тогда, когда был маленький. Спектаклей у мамы в театре почему-то почти не стало, в кино она тоже больше не снималась, и тоже непонятно почему. И уезжала она теперь в этот свой Нижний Новгород почти каждую неделю.
Феликс понимал, что состояние лжи, в котором он теперь живет постоянно, не может продолжаться долго. Неизвестно, откуда он это знал, но знал же как-то. А значит, скоро бабушка и дедушка обо всем догадаются.
«А о чем – обо всем?» – спрашивал он себя иногда.
И сам себе отвечал: «О том, что мама хочет жить совсем по-другому, что она любит… этого».
Эти вопросы и ответы самому себе изматывали его, и он пытался убедить себя в том, что ничего особенного не происходит. Просто мама собирается выйти замуж. Ну и что такого? У Витьки Коршенкова мама вышла замуж, даже родила ему сестру – и ничего, все рады, а Витька если чему не рад, так только тому, что вместо писклявой девчонки не родился брат. А так с маминым мужем у него отличные отношения, вместе зимой на рыбалку ездят. Вот и он будет ездить… может быть.
Но, говоря себе все эти успокаивающие слова, Феликс не чувствовал ни малейшего облегчения. Ему казалось, что над ним нависает черная туча – все приближается, приближается, закрывает все больше неба… И никуда от этой тучи не денешься, потому что она огромная, она высоко, вверху, а он маленький, и он внизу, и накрыть его своей тенью этой туче так же просто, как накрыть муху.
Феликс смотрел, как муха ползет по стеклу. Занавеска была кружевная, и муху было видно отчетливо. В том, как она ползла, была бессмысленность и глубокое уныние. Противно было чувствовать себя такой вот точно мухой.
– Феликс, ну сколько можно в окно смотреть? – сказала бабушка. – Суп твой остыл. Давай-ка я тебе подогрею.
– Не надо, ба. – Феликс отвернулся от дурацкой мухи, ползущей по оконному стеклу, и посмотрел на бабушку бодрым взглядом.
Во всяком случае, он постарался, чтобы взгляд у него стал бодрый.
Но тут зазвонил телефон. Звонок был резкий, тревожный. Впрочем, Феликсу теперь все звонки казались такими.
– Да, Нина, – ответил дед. – Конечно, мы все дома. – Он послушал трубку и произнес резко, отчетливо: – Я не стану отводить его в метро. Приезжай за ребенком сама. Я должен убедиться, что ты по крайней мере в Москве.
С этими словами он положил трубку на рычаг. Руки у него дрожали.
– Дед… – Феликс подергал его за рукав. – Я же и сам могу в метро поехать.
Он действительно давно уже ездил по городу сам. Да и что тут такого, ему же двенадцать лет!
– Я знаю, что ты можешь, – улыбнулся дедушка. – Просто мы с бабушкой давно не видели маму. Разве будет плохо, если она к нам зайдет? Она ведь совсем у нас не бывает.
Это было правдой. С тех пор как Феликс узнал мамину тайну, она почти перестала заходить к бабушке и дедушке в квартиру. Сначала привозила Феликса в Трехпрудный переулок и прощалась с ним у подъезда, а потом вообще стала отправлять его из дому одного. Ей не приходилось за него волноваться – он всегда звонил ей сразу же, как только входил в квартиру в Трехпрудном.
И почему сегодня дед вдруг потребовал, чтобы она сама приехала за Феликсом?
Мама позвонила в дверь через полчаса. Как она успела доехать так быстро? Дедушка и бабушка жили ведь в самом центре, а Феликс с мамой на Юго-Западе. Их квартира называлась кооперативная, ее купил для мамы дедушка, когда она окончила театральный институт и почему-то не захотела жить со своими родителями.
Раньше Феликс не понимал, почему, ведь жить с бабушкой и дедушкой легко и приятно. Но теперь это было ему понятно… Мама всегда хотела жить по-своему, совсем не так, как они. Она вообще была не такая, как… Как все на свете.
Дедушка открыл дверь. Мама влетела в квартиру так, словно ее внесло вихрем.
– Собирайся! – приказала она Феликсу.
– Одевайся, ты хотела сказать? – пристально глядя на маму, произнес дедушка. – Что он должен собирать?
– Я сказала то, что хотела! – Мамины темные прекрасные глаза метали молнии. – Он должен собрать все, что ему здесь дорого. Мне надоели ваши поучения. Всё! Я расплатилась за вашу помощь сполна. Больше мы не будем обременять вас собою.
– Нина! – воскликнула бабушка. – Послушай себя! Ну что ты говоришь? Как у тебя язык поворачивается?
– Я давно должна была это сказать! – крикнула мама. – Мне просто не хватало мужества это сказать!
– А теперь наконец хватило? И что же такого судьбоносного произошло, позволь узнать? – Дедушкин голос звучал иронически, но Феликс слышал в нем тщательно скрываемую дрожь.
– А ты зря иронизируешь, папочка. – Мама зло прищурилась. – Действительно произошло. Николай вернулся!
Ее голос прозвенел так высоко, что едва не сорвался. Потом в комнате повисла тишина.
– Так… – наконец проговорил дедушка. – Я все-таки надеялся…
– На что же ты надеялся?
Теперь ирония звучала в мамином голосе.
– Всего лишь на справедливость. Надеялся, что убийца трех человек не выйдет на свободу только потому, что он, видите ли, захворал. Зря надеялся! Надо было помнить, что наше государство всегда относилось к убийцам гуманно. Для этой власти они социально близкие личности.
– Ты можешь оскорблять его, сколько твоей душе угодно, – спокойно и холодно произнесла мама. – Называть бандитом, убийцей…
– А как прикажешь его называть?
– … вообще кем тебе угодно, – не обращая внимания на дедушкины слова, продолжала она. – А я знаю, что он лучше вас всех, лучше всех людей на земле. Я это знаю – и мне этого достаточно! Меня не волнует мнение о нем сытых обывателей.
– Господи, Нина, какая же ты все-таки пошлячка, – поморщился дед. – И как могло получиться, чтобы у моей дочери не оказалось не то что твердых представлений о порядочности, но хотя бы элементарного вкуса? Лучше всех людей на земле… – презрительно повторил он. – Хоть сына бы постеснялась.
– Мой сын меня понимает! – Мама повернулась к Феликсу и посмотрела ему в глаза таким пронзительным взглядом, что он почувствовал неимоверную растерянность; у него даже голова начала кружиться от этого. – Филька меня любит, он чувствует, что я не обманываю никого и ни в чем. Я люблю Николая, люблю Феликса, и мы будем вместе. Теперь уже навсегда!
– Какое же ты ничтожество… – медленно, с глубокой горечью проговорил дед. – В такой красивой оболочке – и такая черная пустота. Ты бездарна, Нина, – твердо сказал он. – Ты не умеешь даже изобразить любовь, потому что понятия не имеешь, что это вообще такое. И театр ты поэтому бросила с такой легкостью. Ты бездарна во всех отношениях, – повторил он. – И, кстати, я уверен: если бы у тебя не отняли твоего подонка, а он оставался бы с тобою, то надоел бы тебе через полгода, не больше.
– Ты не смеешь!
Мамино лицо, и без того бледное, побелело совсем. Феликсу показалось, что она сейчас умрет. Он хотел броситься к маме, но не смог. Голова у него кружилась все сильнее, сильнее…
– Смею, дорогая дочь! – Дедушкин голос звучал теперь без дрожи, глубоко и сурово. – Я воспитал бездарное чудовище и смею сказать об этом.
– Ты сам чудовище!
– Конечно, это и моя вина, что ты такая, и я все время думаю: в чем она, в чем?.. Но ведь не я же пятнадцать лет совокупляюсь с человеком, у которого руки по локоть в крови! Я до сих пор помню, как кричала на суде мать того мальчика, которого зарезал твой возлюбленный, потому что тот не вовремя вошел в подъезд! А ты забыла все это? Забыла?!
– Она простила его! – Мама закричала так, что зазвенели хрустальные подвески на люстре. – Слышишь, ты, проклятый моралист?! Эта женщина приезжала к Коле, добилась свидания и сказала, что простила его за все!
– Она сошла с ума от горя, неужели ты не понимаешь, Нина? – устало, с таким трудом, словно у нее онемел язык, сказала бабушка. – Как ты можешь находить в ее горе оправдание для себя? Ведь у тебя самой сын.
Бабушка сидела на стуле, который каким-то образом оказался посередине комнаты. Прозрачные, в синих прожилках руки лежали у нее на коленях. Когда Феликс был маленький, он думал, что бабушкины руки похожи на географическую карту – горы, реки…
– Сын! – Дедушка задохнулся. – Да она хоть сейчас готова сделать его несчастным! Она не желает понять, чем отольется мальчику ее подлая похоть! Она вообще не понимает, что за все это приходится расплачиваться детям! У таких, как она, надо отнимать детей вместе с колыбелью!
– Не смейте его трогать! – крикнула мама, бросаясь к Феликсу.
«Меня ведь никто не трогает», – успел подумать он.
Но тут головокружение сделалось таким сильным, что удерживаться на ногах стало больше невозможно.
Феликс протянул руки к маме, схватился ими за воздух и упал на пол плашмя, как деревянная игрушка.
Глава 13
«Хорошо, что мне подвернулся именно Париж».
Феликс сидел на гранитных ступеньках у самой воды, смотрел на мост Альма и понимал: если бы мог он быть счастливым, если бы не улетучилась у него из груди эта необъяснимая способность, то он был бы сейчас счастлив, глядя на этот старинный мост, и на речные трамвайчики, снующие под его опорами, и на лодки, пришвартованные у берега.
Он поднялся со ступенек, пошел по Сене дальше.
Еще в первые дни своего приезда Феликс заметил и запомнил одно странное свойство Парижа: даже в самых туристических его местах не было ничего нарочитого, ничего прилизанного, пафосного.
И сейчас вот – он ведь совсем недалеко отошел от Елисейских Полей, которые сияют праздничными огнями так, что глазам больно, а идет уже по местности такой тихой и безлюдной, что даже шума машин здесь не слышно. Правда, и в виде самих Елисейских Полей тоже не было ничего глянцевого, но здесь, у пустынных берегов Сены, жизнь шла в какой-то совсем уж неспешной простоте.
Показался впереди сверкающий золотом мост Александра Третьего, но ощущение непринужденной простоты нисколько не переменилось от того, что засияла в лучах на минуту выглянувшего солнца корона Нептуна посередине этого моста.
Усталый, что ли, этот город? Да нет, «усталый» – неподходящее слово. Но то, что Париж ни перед кем не старается, как они в детстве говорили, выпендриться, – это Феликс понимал отчетливо.
Во всей его необъятной красоте не было ни черточки напоказ. А потому и от людей этот город не требовал ничего нарочитого. Он был труден, это безусловно, в нем было много холодной отстраненности, и временность, чуждость свою здесь Феликс ощущал очень сильно.
Но это были временность и чуждость особого рода. Точно так же, он чувствовал, временно и чуждо существует человек вообще – на белом свете.
И правда, хорошо, что случайность привела его именно сюда, а не в Нью-Йорк, например. Правда, в Нью-Йорке он не был. Нигде он не был.
Феликс снова сел на ступеньки у воды. Идти вот так вдоль Сены, выпивая с видом на каждый из ее мостов, было очень неплохо.
В сумке у него лежали половина багета, сыр и бутылка вина, тоже уже наполовину пустая. Он пил вино, заедая его багетом и сладковатым, с шафранно-желтой корочкой реблошоном.
Он полюбил французские сыры с их резкими запахами, от которых Леня, например, начинал спазматически кашлять. Феликсу нравилось, что сыры эти делаются явно не из пластмассы, а что воняют они, как тот же Леня говорит, весенней деревней, – так ему к этому не привыкать. Феликс жил в деревне не один год, и резкие весенние запахи были едва ли не лучшее, что он вспоминал о том времени своей жизни.
Вообще-то он от своей деревенской жизни не открещивался: все-таки она тоже была его, не чужая. Просто он не любил о ней вспоминать и не делал этого ни разу с тех пор, как она закончилась.
Это сейчас она вспомнилась вдруг из-за вонючего сыра. Ну, и от вина он расслабился, конечно. И пусть уж себе вспоминается, черт с ней. Завтра, завтра он постарается выбросить ее из головы, ту жизнь. Как было бы хорошо, если бы удалось это сделать навсегда! Но навсегда уже не получится.
– Я мечтала об этом всю жизнь, мой родной.
Мама сидела на краю больничной кровати и гладила Феликса по лбу, убирала отросшие за время болезни волосы.
– О чем? – тупо переспросил он.
За месяц Феликс стал какой-то заторможенный, он сам это чувствовал. Мама говорила, что это просто из-за гриппа. Говорила, что такое воздействие вирусов давно известно науке. Может, это было и так, хотя Феликс ни о чем таком нигде не читал. Но ведь он прочитал еще не все тома энциклопедии Брокгауза и Ефрона, которая была у дедушки. Может, в каком-нибудь томе сказано и про то, что от гриппа затормаживается сознание. Тем более что грипп дал осложнение, и Феликс переболел еще и пневмонией.
Мама говорила, что привезла его в больницу с высокой температурой, в бреду. Как она забрала его из квартиры дедушки с бабушкой, Феликс не помнил. Наверное, температура и бред начались сразу же после того, как он потерял сознание. Во всяком случае, последнее, что осталось в его памяти, был мамин крик: «Не смейте его трогать!» – а после этого он ничего уже не чувствовал и не помнил.
– Я мечтала о том, как мы все вместе будем жить на природе, – ответила мама. На ее лице в самом деле появилось мечтательное выражение. – Слава богу, наконец разрешено продавать квартиры, уже нет этого унизительного ощущения, что ты приписан к одному месту, как крепостной. Мы продадим квартиру, купим дом в деревне и будем жить так, как мы мечтали.
«Я об этом не мечтал», – хотел поправить маму Феликс.
Но вряд ли она услышала бы его.
– Ради этого я бросила все – сцену, кино, – с тем же мечтательным выражением продолжала она. – Ведь это все тлен, Филька, это ничто по сравнению с любовью. Слава проходит, красота проходит, а любовь остается.
Мамин голос убаюкивал. Может, потому что Феликс еще чувствовал себя слабым после болезни. А может, потому что он был с ней согласен. Он тоже всегда думал, что любовь сильнее всего. И не понимал сейчас, что же есть в маминых словах такое, с чем он никак не может согласиться… Что такое?.. Сознание его плыло, уплывало, будто на лодочке…
– Мы поедем далеко-далеко… – звучал нежный мамин голос. – За быстрые реки, за высокие горы, в зеленые леса…
– В какие горы? – с трудом шевеля губами, спросил Феликс.
Он приподнял руку: ему хотелось пальцами поддержать собственные ресницы, которые прилипали друг к другу, верхние к нижним, как у старой маминой куклы, у той, что хранилась у бабушки. Если куклу положить на спину, вот как он сейчас лежит на больничной койке, то она закрывает глаза, и помешать ей можно, только если придерживать ее твердые пластмассовые ресницы пальцами.
– За Уральские горы. Там знаешь как красиво? Всюду камни-самоцветы. Может, мы даже Хозяйку Медной горы увидим. Помнишь, про которую у Бажова? Я ездила туда к Коле, и мы решили, что нет лучше места на земле. Ты там сразу выздоровеешь. И Коля тоже.
– А ба… дедуш…
Маминого ответа Феликс уже не услышал. Он и вопроса-то не договорил – ресницы у него все же схлопнулись, сомкнулись, и он провалился в сон.
Через три дня, когда его выписали из больницы, выяснилось, что зеленые леса за высокими горами, которые, Феликсу уже казалось, привиделись ему во сне, – никакой не сон, а самая настоящая правда.
Это выяснилось, когда мама привезла его из больницы домой. То есть уже не домой…
Единственная комната их маленькой квартиры была заставлена ящиками и коробками. На одну из этих коробок Феликс присел, войдя с улицы, потому что больше присесть было не на что: мебели в квартире не было.
– Мы уезжаем прямо сейчас, – сказала мама. – Ты не очень голодный, Филенька? Ты же в больнице пообедал. Потерпишь до вагона-ресторана? Там солянка безумно вкусная, я однажды ела. Ты же любишь солянку, правда?
Она была охвачена тем самым лихорадочным возбуждением, которое сменило в ней глухую тоску, иначе, конечно, не стала бы разговаривать сейчас о вагоне-ресторане, о какой-то солянке…
– Какая солянка? – растерянно проговорил Феликс. – Как это – прямо сейчас? А бабушка, а дедушка?
– Бабушка с дедушкой в больнице, – спокойно ответила мама.
– У них что, тоже грипп? – Феликс оторопел. – У обоих сразу? Это, что ли, я их заразил?
– Ну… да, наверное. Они скоро выпишутся. И приедут к нам. Навестят нас.
Мама говорила все это быстро, не глядя на Феликса. И так же быстро складывала в чемодан какие-то мелкие вещички, разбросанные поверх ящиков.
У Феликса похолодело в груди. Наверное, он умер бы, если бы мог поверить, что все это правда. Но он не мог в это поверить. Не мог!
«Мы просто переезжаем в другую квартиру, – догадался он. – Мама же выдумщица, она же всякие сюрпризы любит. Наверное, мы съездим на этот ее Урал, а потом вернемся уже в новую квартиру. Она же всегда говорила, что ей должны были бы от театра двухкомнатную квартиру дать. Вот и дали, наверное. Ну конечно! Мы в конце августа вернемся и в нее поселимся. Мне же в школу надо».
Этот последний аргумент был так резонен, что Феликс почти успокоился. Во всяком случае, он молча наблюдал, как грузчики выносят из комнаты коробки и ящики, как складывают их в «Газель» с закрытым кузовом-будкой.
– А мои вещи? – только и спросил он. – Ничего не сломалось, когда ты их складывала?
Он имел в виду не столько вещи – рубашки его должны волновать, что ли? – сколько все, что он сделал из дерева или из разных металлических деталей. Микроскоп, например, или модель вечного двигателя. Феликс прочитал про нее в журнале «Квант», подшивки которого хранились у дедушки. Правда, и сделанные им приборы тоже в основном хранились у дедушки и бабушки, так что отсюда, из их с мамой квартиры, и перевозить было особо нечего.
Куда повезли вещи, Феликс не видел. А они с мамой сели в такси и поехали на Ярославский вокзал. Мама завела его в вагон; их купе было предпоследнее.
– Посиди пока, Филенька, я сейчас приду, – торопливо сказала она. – Не волнуйся, я не опоздаю.
Так же торопливо она побежала по вагонному проходу обратно. Феликс открыл дверь в купе.
На нижней полке уже сидел один пассажир. Феликс поздоровался с ним, тот кивнул в ответ. Лицо у него было неприятное – чересчур нервное. Как у маминой подруги Лизы, вот какое.
Феликс отвернулся от него и сел на противоположную полку, разглядывая в окно людей на перроне. Хоть мама и сказала, что не опоздает, но он все же волновался за нее. Он-то знал, какая она легкомысленная, как вечно забывает о самом необходимом. Кстати, и билеты ведь у нее, и она вполне может их потерять.
«Это-то как раз ерунда, – подумал Феликс. – Не сильно-то хочется ехать на этот Урал».
Поезд неожиданно дернулся. Феликс вскочил с полки и бросился к выходу из купе. Ну конечно, он так и знал, что мама опоздает!
Но тут дверь купе отъехала в сторону, и мама появилась на пороге.
– А ты уже решил, что я опаздываю! – засмеялась она. – Нет, я все сделала вовремя.
– Что ты сделала вовремя? – не понял Феликс.
Но вместо того чтобы ответить на его вопрос, мама спросила тем же веселым тоном:
– Ну как, вы уже познакомились?
– С кем?
Феликс оглянулся. Это был глупый жест – он и так знал, что в купе только один пассажир, вот этот, с нервным лицом, и о ком же мама…
И тут он понял, о ком она говорит.
– Коля, ну что же ты? – с веселой укоризной в голосе сказала мама. – Познакомился бы с Филькой.
– А как я должен с ним знакомиться? – пожал плечами этот неприятный человек. – Он молчит, и я молчу. Я навязываться не привык.
– Филенька, – быстро проговорила мама, – познакомься, пожалуйста. Это и есть наш Коля. Вообще-то он Николай Петрович, но для нас с тобой просто Коля. Наш Коля, – зачем-то повторила она.
Феликс молчал. Николай молчал тоже. Но ему, в отличие от Феликса, это молчание, похоже, не доставляло ни малейшего затруднения.
– Он… с нами поедет? – наконец выдавил из себя Феликс.
– Не он с нами, а мы с ним, – засмеялась мама. – Ведь я его жена, значит, повсюду должна следовать за мужем. В горе и в радости, в здравии и в болезни. Понимаешь?
Что он должен понимать, Феликс не знал. Но то, что этот человек вошел теперь в его жизнь навсегда, он понял сразу. Он простирался в Феликсовой жизни далеко вперед, как огромное пространство, в которое они въезжали на стучащем колесами поезде.
Николай окинул Феликса взглядом. Взгляд был жесткий, оценивающий, Феликс сразу это понял и сразу же рассердился.
«Кто он такой, чтобы меня оценивать?» – мелькнуло у него в голове.
Он тоже провел взглядом по Николаеву лицу, зная, что этот его взгляд говорит сейчас: «А мне до тебя вообще никакого дела нет. Живи как знаешь».
Конечно, при этом Феликс не только ничего не произнес вслух, но даже плотнее сжал губы.
– Что ж, как знаешь – значит, как знаешь… – вдруг проговорил Николай.
«Как он догадался?!» – с ужасом подумал Феликс.
Николай усмехнулся, не отводя глаз от его лица. Феликс вздрогнул.
Феликс вздрогнул. Телефон в кармане его куртки звонил уже, наверное, целую минуту. Этот номер мало кто знал: он купил его только здесь, в Париже, а знакомых у него здесь было немного. Но на всякий случай он настороженно вгляделся в дисплей, прежде чем ответить. Нет, звонок не из России – определяется французский номер.
И голос в трубке тоже был французский. Феликс понял это сразу, хотя женщина говорила по-русски. Интонации у нее были французские: каждая фраза взлетала вверх своим окончанием.
– Добрый день. Это вы, Феликс?
Принимая телефонный вызов, он – опять-таки на всякий случай – не назвался. И только услышав этот голос, Феликс вздохнул с облегчением.
– Да, Мария, – сказал он. – Я слушаю вас.
Глава 14
– Нет, Катюша, не так. Не надо сжимать губы, когда говоришь «боку». Вот послушай: я произношу звук «у» открыто – «мерси боку».
– А я не хочу-у открыто… А мне закрыто лу-учше… – капризно тянула за полуприкрытой дверью девчонка. – Я закрыто буду говори-ить…
Обычно, работая, Феликс не прислушивался к тому, что происходит вокруг него. Жизнь людей, у которых он работал, совершенно его не интересовала. Он приучил себя к этому еще в Москве и много раз убеждался, что это правильно. Люди, у которых была дорогая старинная мебель – во всяком случае, те из них, которые имели возможность ее реставрировать, – чаще всего были людьми такого качества, которое не казалось Феликсу достойным интереса.
Вот и эта девчонка из того же питомника. Общим способом производят их всех – вялых, глупых, самодовольных, уверенных в своем праве быть именно такими и немедленно это свое право демонстрировать, если вдруг сдуру покажешь, будто обращаешь на них хоть малейшее внимание.
И как только у Марии хватает терпения в сто первый раз поправлять ошибки этой Катюши?
– Если ты будешь произносить слово «боку» с закрытым звуком, то вся фраза сразу же сделается неприличной, и все станут над тобой смеяться, – не меняя интонации, сказала Мария.
Интонация у нее сейчас была такая, какой Феликсу никогда не приходилось слышать. Обычно в подобных случаях у человека в голосе звучит или металл, или раздражение, или усталая тоска. В этом голосе ничего такого не звучало. Он был ясен и тверд, притом тверд каким-то особенным, не металлическим образом.
Раньше Феликс не замечал в Марии твердости, даже наоборот, а ведь он был проницателен.
– А вот не станут смеяться! – завопила Катюша. – Я папе скажу – и не станут! Мой папа им всем наваляет!
– Может быть. Но это значит, что ты будешь играть только со своим папой, а не с детьми.
Девчонка замолчала – видимо, обдумывала перспективу играть со своим папой.
– Ладно, – недовольным тоном проговорила она наконец. – Покажи еще раз, как надо рот открывать.
– Покажите.
– Что показать? – не поняла Катюша.
– Ты должна обращаться ко мне на «вы».
Что ответила мерзкая Катюша, Феликс не услышал. Противоположная дверь сквозной комнаты открылась, и в нее вошла хозяйка.
– Ну, как тебе мое бюро? – хвастливым тоном спросила она. – Крутое, да?
Она была довольно красивая, хотя фигура уже поплыла немного, и это было особенно заметно из-за того, что она ходила по дому в кружевном пеньюаре. Видимо, считала, что это богато. Впрочем, удивляться не приходилось. Какой еще могла быть мама Катюши? Или – у какой мамы могла вырасти Катюша?
– Говно твое бюро, – ответил Феликс.
В отличие от Марии, он не собирался тратить время на то, чтобы обучать этих людей этикету.
– Чего это говно? – оторопела хозяйка.
– Из разных частей составлено, вот чего. С бору по сосенке.
– Гонишь! – возмутилась она.
– Сама посмотри. – Феликс приподнял верхнюю книжную секцию голландского бюро, сделанного из красного дерева. – Вот здесь должна быть не фанеровка, а простой каркас. Его нет. И багет присоединен к книжной секции, а не к самому бюро. Вот здесь, видишь? Значит, книжную секцию от другого бюро взяли и сюда приставили.
– Багет? – оторопело повторила хозяйка. – Это ж батон!
– В общем, – подытожил Феликс, – отреставрировать можно. Все равно никто не поймет, что это подделка.
Несмотря на видимую тупость, в практических вопросах Катюшина мамаша соображала быстро. В этом смысле Катюша тоже пошла явно в нее.
– Да? – с сомнением проговорила она. Сомнение длилось ровно три секунды. – Ну так реставрируй. Главное, чтоб вот тут рисунок заиграл.
«Вот тут» означало фасады книжной секции с декором маркетри. Причудливый этот декор, впрочем, тоже содержал в себе халтурку: изначальные куски фанеровки из красного дерева были заменены тонкими кусочками шпона с плохо подобранным растительным орнаментом. Чтобы сделать этот изъян незаметным, Феликсу предстояло повозиться.
– Возни много будет с маркетри, – сказал он.
– Цену набиваешь?
– Могу не делать.
– Ну чё ты сразу! Делай, делай. За неделю справишься?
– Да.
Хозяйка уже успела сообщить, что свежеприобретенное бюро ей необходимо привести в парадный вид к большому приему, который как раз и состоится через неделю. Зачем ей во время приема бюро с книжным шкафом, было совершенно непонятно. Письма ее гости придут сюда писать, что ли? Хотя вообще-то – что тут непонятного? Желательно похвастаться, что, кроме современной похабщины а-ля Людовик Четырнадцатый, в парижском доме пищевого магната Пупкина имеются и старинные вещи, вот они и приобретаются второпях.
– Катюш! – позвала хозяйка. – Скоро вы кончите?
Дверь комнаты, где шел урок французского, тут же распахнулась, и оттуда вылетела Катюша.
– Уже! – закричала она. – Я уже все правильно по-французски говорю!
Катюша обладала странным свойством: казалось, что она постоянно говорит – точнее, в основном кричит – на ультразвуке. Ее голос впивался в головы окружающим, как сверло бормашины в зуб. По крайней мере, у Феликса было именно такое ощущение.
– Молодца, Катюшка! – похвалила мамаша. – Вечером папке покажешь, как ты говоришь уже.
– Он вечером пьяный придет! – сообщила Катюша.
– Не твое собачье дело! – гаркнула мамаша.
Мария тоже вышла из комнаты, где давала урок.
– До завтра, Лена, – сказала она. – Катя действительно делает успехи. Произношение становится лучше.
– Ой, нет, завтра не надо, – сказала Лена. – Может, и вообще отложим пока. Мы завтра замок поедем смотреть.
– Да, это интересно, – кивнула Мария. – А куда?
– На Луару. Думаем купить.
– Луару? – усмехнулся Феликс.
– Если такой умный, почему такой бедный? – тут же отбрила его Лена.
«Сам виноват, – подумал он. – Нашел с кем разговаривать».
– Замок покупаем, – объяснила Лена Марии. – В принципе, не сильно дорого, а вложение надежное. Выбирать, короче, едем. – И, повернувшись к Феликсу, сказала деловым тоном: – А ты завтра приходи, я предупрежу прислугу.
– Вы скоро освободитесь, Феликс? Я могу вас подождать, – сказала Мария.
«Она думает, мне трудно будет остаться одному с этой бабой, – понял он. – Дожился – женщина пытается меня защитить от хамья».
Эта догадка показалась ему странной и смешной.
– Спасибо, уже иду, – сказал он Марии. И бросил хозяйке: – Завтра начну. Буду приходить по утрам на час.
– А вонять тут не будет? – обеспокоилась Лена. – Лаком каким-нибудь?
– Не будет. Пойдемте, Мария.
