Французская жена Берсенева Анна

В прихожей он помог ей надеть пальто; кажется, она удивилась этому. Наверное, он не выглядел в ее глазах мужчиной, который подает женщине пальто. А может, здесь это просто не было принято.

Быстрым движением, которое он не успел уловить, она обернула вокруг шеи длинный шарф, похожий на серебристый туман. С черным пальто получилось красиво. Мария вообще всегда была одета красиво, это Феликс успел уже заметить. Ему казалось, что она одета так не от видимого тщания выглядеть хорошо, а просто оттого, что окружена только хорошими вещами, и ей нужно поэтому лишь очень небольшое напряжение вкуса, чтобы не выглядеть плохо.

Вкус же у нее был как раз тот особенный, французский, которому завидовала Нинка.

Они вышли на крыльцо, спустились в сад, пошли по аллее к калитке.

Дом четы Пупкиных – не Пупкиных, конечно, но фамилия их Феликса не интересовала – находился неподалеку от Елисейских Полей. Снаружи в этом трехэтажном доме не было ничего помпезного. Вился по фасаду багряный плющ, тихо светились высокие окна с французскими балконами… Пупкины освоили этот дом на свой лад только изнутри, а внешним своим обликом он не мешал Парижу. Он ясно и просто смотрел на мир из глубины сада и казался большим и спокойным животным, которое не виновато ведь в том, что ему попались глупые хозяева.

– Вообще-то я без машины, – сказал Феликс. – Я вино как раз пил, когда вы позвонили, – добавил он, словно оправдываясь.

Он не оправдывался никогда и ни перед кем, но оправдание перед Марией не казалось ему унизительным. Да это и не оправдание было – что-то совсем другое. И непредставимо, что она может кого бы то ни было унизить.

– Но не обязательно ехать на машине, – сказала она. – Мы можем пойти пешком. Мой дом здесь недалеко, а вы ведь говорили, что живете поблизости от меня?

– Да, – кивнул Феликс. – Конечно, можно пешком.

– Мой папа любил пешие прогулки, – сказала Мария, выходя за калитку сада. – Когда он был жив, а я была маленькая, то мы гуляли вместе очень много. А теперь я почти не делаю этого, потому что просто так гулять не умею.

– Что значит просто так?

– Это значит, что мне всегда необходима цель прогулки. Например, я иду в буланжери или что-то еще. Это не очень хорошо, иметь такое свойство, но что поделаешь, если оно есть от природы.

– Почему же? – пожал плечами Феликс. – Целеустремленность – не такая уж плохая вещь.

– Но у меня нет целеустремленности. Есть только вот это глуповатое свойство, о котором я вам сказала.

«Сколько ей лет?» – подумал Феликс.

Это было непонятно. Она еще не вошла в тот возраст, когда время уже заметно ловит женщину в сеть морщин. Во всяком случае, морщин у нее на лице не было, хотя и молодой она тоже не выглядела.

– Нелегко вам, наверное, с этой Катюшей, – заметил Феликс.

– Что значит нелегко?

– Сдерживаться нелегко, я думаю.

– А!.. – Она улыбнулась. – Нет, нисколько. Ведь это ребенок.

– Довольно противный.

– Но все равно ребенок. В ней ничего еще не устоялось и все еще может измениться с точностью до наоборот. Да-да, – кивнула она, заметив, что по лицу Феликса скользнуло недоверчивое выражение. – Это известно не только из обычного житейского, но даже из научного опыта. Ребенок растет, его организм меняется – гормональный состав его организма, – и от этого с ним могут произойти самые неожиданные метаморфозы. Это ведь одна из причин того, что к невзрослым преступникам суд относится иначе, чем ко взрослым. Они могут полностью перемениться еще, и надо дать им такой шанс.

– Может, и так, – пожал плечами Феликс. – Только с Катюшей этой вряд ли метаморфоза произойдет. Там же сейчас уже все понятно. На мамашу ее достаточно посмотреть. От осинки не родятся апельсинки.

– Апельсинки от осинки? – Мария засмеялась. – Как трогательно вы сказали!

– Разве? – удивился Феликс.

А ему-то показалось, что он сказал пошлость, и из-за этого стало даже неудобно перед Марией.

– Ну конечно. – Она кивнула, глядя на него серьезными, светлыми, почти невидимыми глазами. – В отношении Лены вы, вероятно, правы. Но объяснять что-либо Кате все-таки не совсем бессмысленно. А значит, надо это делать. Хотя я и согласна с вами, Феликс: иногда мне хочется бросить уроки в этом доме. Если бы я не взяла на себя определенные обязательства, то сделала бы это.

– Да!.. – вдруг вспомнил он. – А какое неприличное выражение получится, если не произносить «у» открытым звуком?

– «У»? – Она уже забыла. Но тут же вспомнила и засмеялась: – Но в самом деле неприличное! Получится: «Спасибо, прекрасная задница» – вот что.

А Феликс-то думал, что ее смущают такие выражения. Думал, она, произнося их, краснеет, как гимназистка. Глупо было думать так про нее. Он вспомнил, каким твердым был у нее голос, когда она требовала, чтобы Катюша называла ее на «вы». Она была особенный орешек, что и говорить.

Они медленно шли вдоль берега Сены. Он уже шел сегодня этим маршрутом в одиночестве, и ему было хорошо. А сейчас он шел с Марией, и ему было хорошо тоже. Нет, не тоже – по-другому. Феликс с удивлением это понял.

Он наперечет знал все чувства, которые могут вызывать у него малознакомые люди. Это был неширокий диапазон – от настороженности до равнодушия. Но Мария не умещалась в этом диапазоне. Так же, как Париж не умещался в диапазоне местностей, которые были известны Феликсу до сих пор.

Эта догадка о сходстве Марии и Парижа показалась ему такой неожиданной, что он чуть не споткнулся. Но выправился и пошел рядом с Марией дальше, украдкой ее разглядывая.

В ней было что-то из его детства, но что именно, понять он не мог. А раз он чего-то не понимал в человеке, то можно было считать, что этот человек все-таки вызывает у него настороженность. Ему было как-то спокойнее считать это про Марию.

– Холодно вам? – заметил Феликс.

Сумерки быстро сменились глубокой вечерней темнотой. То есть не темнотой, конечно, огни ведь сияли повсюду. Но если настоящая темнота все-таки не могла существовать в рождественском Париже, то река дышала сыростью настоящей, промозглой.

– Да, немного замерзла, – кивнула Мария.

– Зайдем куда-нибудь?

– Пожалуй. Я выпила бы вина. Можно наскоро, у контуара.

– Зачем же наскоро? Посидим, пока вы согреетесь.

– Спасибо.

– Мерси боку?

Она рассмеялась.

Глава 15

Феликс и не знал, что в рождественские дни вымирают не только автомастерские, но едва ли не все кафе в Париже. Брассри, которое они с трудом отыскали, было из самых простых. Но эти, простые, как раз и нравились ему особенно: парижская простота отличалась от всего, что Феликс до сих пор связывал в своем сознании с этим словом.

Смешанный запах вина, пива и кофе витал над контуаром неотчетливо, как эхо. На табурете у контуара сидела женщина с испитым лицом. Пила она при этом, как ни странно, только кофе и вела с хозяином беседу, которая со стороны казалась светской.

Феликс уже знал, как называется состояние, в котором пребывает эта женщина, хотя и не мог точно перевести на русский его название. Впрочем, это понятие вряд ли и переводилось на какой бы то ни было язык: chez-soi – «у себя».

Всем, кто собрался этим вечером в брассри на берегу Сены, хорошо было в таком вот «у себя». Феликс сразу это почувствовал, и тоска легонько кольнула его в сердце.

Они с Марией прошли в дальний маленький зал – там как раз освободились места за столиком возле большого зеркала. Ступеньки, какие-то неожиданные полустенки, старые тускловатые зеркала – все это заманчиво усложняло пространство.

– Вы хотите поужинать? – спросила Мария.

– Нет. Просто выпью.

– Я тоже.

Подошел гарсон, и Мария попросила принести «маленькое вино». Феликс не понял, что это такое, но спрашивать не стал. Она объяснила сама:

– Это будет вино из хозяйского погреба. Такое есть во многих простых кафе. Оно тоже очень простое, не слишком выдержанное, но вкус всегда отличный. Вы не против, что я его заказала? – спохватилась она.

– Не против.

Он подумал, что «немаленькое» вино для нее дорого, наверное. Много ли заработаешь, давая уроки ленивым Катюшам?

Гарсон принес кувшинчик, к нему сыр на круглой доске.

– Вы не обиделись, что я договорилась о новой работе для вас в рождественские каникулы? – спросила Мария.

– Наоборот – спасибо. Работа нужна. А праздники я все равно не праздную.

– Но почему?

Он промолчал. Ему не хотелось это объяснять.

– А вот вы почему в праздники работаете? – спросил он вместо ответа.

– Вы имеете в виду мой урок для Кати? Но для меня это не очень работа, – ответила Мария.

– Вы же сказали, что взяли на себя обязательства.

– Да, конечно. Но это не обязательства работы. Просто я пообещала одной своей знакомой, русской, что позанимаюсь с ее правнучкой. Ее внук – то есть не внук, а племянник-внук, такой же, как для меня Нина, – купил в Париже дом, переехал сюда с семьей. И Валентину Васильевну ужаснуло то, что она увидела. Сама она живет здесь с войны: ее угнали в Германию из русской деревни, она была тогда совсем девочка, а потом попала во Францию. И вот она впервые увидела сейчас этого племянника-внука, и это показалось ей очень горько. Особенно его семья. Впрочем, вы сами видели. И она попросила меня позаниматься французским с Катей. Валентина Васильевна была так сильно расстроена, что я не могла ей отказать. Так что для меня это не очень работа, – повторила Мария. И, всмотревшись в лицо Феликса, добавила: – Я не являюсь несчастной и бедной, Феликс. Ведь вам показалось именно так, да? Я скорее то, что можно посчитать бездельницей – не очень богатой, но вполне обеспеченной. Рантье. После родителей остались деньги в банке, и я могу жить на эти проценты так, как хочу. Я не хочу много, – улыбнулась она.

– Меня это вообще-то не касается, – пожал плечами Феликс.

За полгода своей жизни в Париже он успел заметить, что французы не имеют обыкновения разговаривать о своих денежных делах. Расспросы на эту тему выглядели более неприлично, чем расспросы о том, как у них происходит секс. Феликс был знаком с немногими французами, да и то очень поверхностно, но ему казалось, что это именно так. Получается, не так?

Мария смотрела на него прямым и ясным взглядом, и у него не было ощущения, что ее раздражает или хотя бы смущает этот разговор.

– А вы, Феликс? – спросила она.

Он вздрогнул.

– Что – я?

Она заметила, как он вздрогнул, и сказала поспешно:

– Я только хотела спросить, почему вы приехали во Францию. Мне показалось сегодня, когда мы шли вдоль Сены, что вам нравится Париж, и поэтому я захотела спросить, надолго ли вы приехали. Но это, конечно, не обязательно отвечать.

Она замолчала. Она все-таки смутилась – так, как смущается тактичный и воспитанный человек, поняв, что позволил себе излишнюю интимность в разговоре со случайным знакомым.

Эта догадка почему-то показалась ему неприятной. Вот эта, о несущественности для Марии общения с ним.

Он не знал, как разговаривать с этой женщиной на уровне несущественности.

– Если можно, я отвечать не буду, – сказал он наконец.

– Да-да, конечно, – поспешно проговорила Мария.

Неловкость опустилась на них сразу, как низкое дождевое облако. Феликсу стало жаль простоты и доверительности, которая возникла было между ними незаметным образом и вдруг исчезла так мгновенно и грубо.

Но не мог же он объяснить ей все от начала до конца. Не мог!

Урал оказался широким и суровым.

То есть не горы такими оказались, а что-то другое, чем и был Урал. Феликс почувствовал это через месяц после того, как они сюда приехали.

Оказалось, что дом, о котором ему говорила мама, уже куплен. Он стоял в деревне Унгур, на реке Каме, недалеко от города Перми. Настоящий деревенский дом из огромных бревен; это Феликсу понравилось.

Но все остальное не понравилось ему нисколько. А больше всего – мамин Николай, про которого она упорно говорила «наш Коля». Конечно, он почти не мешал Феликсу, хотя бы потому, что не обращал на него внимания. Это было вообще-то хорошо, но при таком своем равнодушии Николай был очень нервный. Может, это называлось как-нибудь по-другому, но Феликс не находил другого слова.

Нервность, то есть беспокойство, которое живет внутри у человека постоянно, – это подходило к Николаю очень. Он был похож на слишком сильно натянутую струну, и Феликсу все время казалось, что эта струна вот-вот лопнет.

Это ощущение усиливалось от того, что Николай постоянно кашлял – глухо, резко.

– Я живу здесь с Колей, как Лара с доктором Живаго! – говорила мама. И объясняла Феликсу: – Есть такой роман «Доктор Живаго», ты уже можешь его почитать. Я тебе его куплю, когда в Перьмь поеду. – Она стала говорить по-здешнему, «Перьмь». – Да, мы совсем как Живаго и Лара! Кругом война, вражда, а нам здесь, в уральской деревне, так хорошо, так любовно. И девочка у них там была такая веселая, Катенька…

– Я не Катенька, – мрачно возражал Феликс. – И войны никакой нету.

Настроение у него портилось с каждым днем все больше. В доме было сыро и неуютно. Мама сказала, это оттого, что в нем долго никто не жил, а когда они обживутся, то и дом станет родной. Но они прожили здесь уже целый июнь, довольно теплый, а дом все никак не просыхал и тем более не становился родным.

Да Феликс этого и не хотел вообще-то. Зачем? Он ждал, когда наконец кончится лето и они вернутся в Москву. К тому же он терпеть не мог парное молоко, которым его два раза в день поила мама. Она говорила, что непременно научится доить корову и тогда сразу купит свою. Но пока училась, то брала молоко для Феликса и для Николая в соседнем доме, стоявшем довольно далеко от того дома, в котором поселились они.

– Хата с краю? – усмехнулся Николай, когда впервые увидел этот их дом. – И правильно.

Нелюдим он был так, что от этого даже не по себе становилось. Феликс и сам любил посидеть один: можно было читать, или что-нибудь конструировать, или просто думать. Но все же он, конечно, быстро перезнакомился со всеми деревенскими пацанами. И когда те впервые заскочили вслед за ним в дом – не то чтобы в гости, а просто за компанию, дожидаясь, пока Феликс возьмет свой альбом с марками, которые хотел им показать, – то Николай, сидевший за столом, встал и молча вышел в соседнюю комнату. А вечером мама сказала Феликсу:

– Филенька, не надо приводить сюда мальчишек, ладно?

– Почему? – не понял он. – Они же недолго были. И не орали.

– Просто… Ну, наш Коля любит уединение. Понимаешь, ему многое пришлось пережить, и теперь он хочет остаться наедине с собой. Это важно для его внутреннего мира. Ты позже поймешь, когда вырастешь. И потом, ему надо иметь возможность помолиться в любую минуту, когда этого потребует его душа.

Молился Николай действительно много. Только как-то странно: молча сидел перед иконами. Но, может, это так и надо было делать? Феликс не знал. Ни бабушка с дедушкой, ни мама никогда не молились и его не заставляли, хотя при рождении его крестили.

– Ладно, не буду мальчишек приводить, – пожал плечами он. – Мы лучше на Каму будем ходить.

– Плавай осторожно, – сказала мама.

Она сказала это совершенно спокойно, и, наверное, это было хорошо. Но словно острое колесико провернулось у Феликса в сердце от такого ее спокойствия. Он вспомнил, как бабушка водила его в бассейн, и, хотя малышню учили плавать на самой маленькой глубине, она ужасно волновалась и все время тренировки сидела в первом ряду пластмассовых зрительских кресел, наблюдая за каждым движением Феликса даже внимательнее, чем тренер.

А на Каме глубина вообще-то порядочная, совсем не как в бассейне, и вода холодная… Но, может, так и надо, что мама из-за этого не волнуется? Ведь плавает он отлично.

На реке он проводил теперь целые дни. Не потому, что сильно заботился о Николаевых молитвах, а просто… Не хотелось домой, и все.

Мальчишки лежали на песке у воды и поочередно рассказывали всякие истории. Не страшные, а интересные. Какой смысл рассказывать страшные, когда светит яркое солнце и от серебряных блесток, бегущих по воде, рябит в глазах? Все равно никто не испугается.

Феликс ничего не рассказывал. Настроение у него было подавленное, несмотря даже на солнце и серебряную воду. Он представлял, как по двору в Трехпрудном кружатся сейчас охапки тополиного пуха, и ему хотелось плакать. Но он не плакал, конечно.

– А тут один раз утопленницу выловили, – сказал самый старший из мальчишек, Тимка. – Помните?

Оказалось, что это случилось недавно; все помнили.

– Почти не распухла еще. – Тимка стал рассказывать Феликсу, единственному, кто не знал эту историю. – Волосы белые, длинные. А в волосах заколка запуталась, с блескучими такими камушками. Я потихоньку выпутал, пока менты не приехали, и скрал.

– Зачем? – оторопело спросил Феликс.

– Думал, может, камушки драгоценные. А мамка сказала, стекляшки. Я тогда сеструхе ту заколку отдал.

– И что? – судорожно сглотнув, спросил Феликс.

– Что – что? – не понял Тимка.

– Носит?

– Конечно. – Тимка недоуменно посмотрел на Феликса. – Она все блестящее любит. Бабы – они ж как сороки!

Все засмеялись.

Феликс не представлял, как можно даже просто в руки взять заколку, выпутанную из волос мертвой женщины. Но было очевидно, что для любого из мальчишек это не имеет никакого значения.

Какая-то другая здесь была жизнь. Тогда-то и пришли Феликсу в голову эти странные слова: широкая и суровая.

Он встал с теплого песка и пошел в реку. После истории про утопленницу ему вообще-то совсем не хотелось купаться, но именно поэтому он и пошел. А еще потому, что не мог оставаться с мальчишками. Из-за того, что он не посмеялся вместе с ними над бабами, которые как сороки, они смотрели на него теперь настороженно.

Феликс уже привык, что вода в Каме совсем не такая, как в озере Сенеж, куда они с дедушкой и бабушкой ездили летом в санаторий. В Сенеже вода была теплая. Теперь он понимал, почему бабушка говорила про ту воду, что она как парное молоко; он ведь раньше пил молоко только из магазина.

А здесь, в Каме, ни бабушка, ни, может, даже дедушка купаться вообще, наверное, не смогли бы.

Феликс знал, что надо не входить в эту обжигающе-холодную воду постепенно, а нырнуть в нее сразу, чтобы сразу же к ней и привыкнуть.

Так он и сделал – нырнул, вынырнул и поплыл прочь от берега. И хотя широкие гребки руками, рывки всем телом требовали немалых усилий, но, и совершая эти усилия, он продолжал обдумывать историю, которую только что услышал от Тимки.

Он не понимал, почему эта история удивила только его одного, а все мальчишки слушали так, будто в ней нет ничего особенного.

Он плыл и думал об этом. И не заметил, как холод сделался каким-то… Кружащим, вот каким. Он вихрился вокруг лодыжек, коленей, пояса, плеч… Потом эти вихри холода стиснули Феликсу шею. Он вскрикнул, рванулся вверх, как будто был дельфином и мог выпрыгнуть из воды.

Но выпрыгнуть не получилось, конечно. Вместо этого Феликс почувствовал, что его тянет вниз, в глубину. Он дернулся, и ему удалось оглянуться. Никогда он не заплывал так далеко! Мальчишки на берегу казались совсем маленькими. Они лежали на песке и не обращали на Феликса никакого внимания.

Он закричал. И сразу же вода ударила ему в лицо. Наверное, от крика он погрузился в воду глубже, совсем немного глубже, но этого оказалось достаточно.

Крик рвался у него из горла теперь уже инстинктивно. И бессмысленно, потому что чем громче он кричал, тем глубже погружался под воду. Через несколько секунд ему уже почти не удавалось выталкивать себя на поверхность. Он продолжал судорожно бить руками и ногами и не понял, в какой момент перестал чувствовать свои движения. Вода потянула его в себя так холодно, так сильно…

Когда Феликс открыл глаза, ему показалось, что он кружится на карусели.

«Может, под водой все так кружится?» – подумал он.

И только потом, медленно, словно бы с неохотой, понял, что он уже не под водой. Вот небо над ним, вот солнце… Только почему-то совсем не греет это солнце – ему холодно, холодно до самого сердца…

– Живой? – услышал он мужской голос. – Ну напугал ты, парень! Куда ж ты полез, раз плавать не умеешь?

Феликс хотел сказать, что умеет плавать, но у него не было сил пошевелить губами. Он прищурился, стараясь, чтобы прекратилось дурацкое круженье в голове, и приподнялся, опираясь локтями о песок.

– Смотри-ка, совсем живой! Молодец.

Теперь Феликс видел и того, кому принадлежал этот голос, который звучал уже весело. Это был высокий широкоплечий парень в линялой военной рубашке без погон. Он стоял у самой воды, за спиной у него лежала вытянутая на песок лодка.

– Тебя как звать? – спросил парень.

Губы у Феликса все еще не шевелились, и язык тоже.

– Феликс, – ответил вместо него Тимка.

– В честь Дзержинского, что ли? – хмыкнул парень.

– Д-де-едушки… – наконец сумел выговорить Феликс.

– Ну, тогда хорошо.

Феликс наконец начал приходить в себя. Это выразилось в том, что он закашлялся, горло сжало спазмами, и изо рта хлынула вода. Вода стояла у него и в носу, и даже, ему казалось, во лбу; весь он был накачан водой.

– Где одежда твоя? Давай-ка я тебя домой отведу, – сказал его спаситель.

Феликс уже понял, что именно этот парень вытащил его из воды и доставил к берегу на своей лодке.

– За лодкой посмотрите, – приказал он мальчишкам.

Потом собрал с песка Феликсову одежду, легко, как котенка, взял его вместе с этой одеждой на руки и пошел к деревне.

– Постерегем, дядь Алексей! – крикнул вслед Тимка.

– Это вы из Москвы приехали? – спросил дядя Алексей по дороге.

– Д-да… – стуча зубами, подтвердил Феликс.

Теперь его начал бить озноб.

– А зачем?

Ответа на этот вопрос Феликс не знал.

К счастью, дядя Алексей, наверное, и не ожидал от него сейчас ответа.

Дойдя до изгороди Феликсова двора, он крикнул:

– Есть кто дома? Хозяина принимайте!

На крыльцо вышла мама. Увидев ее, дядя Алексей оторопел.

– Здрасте… – проговорил он. – Вы хозяйка?

– Филька! – воскликнула мама. – Боже мой, что с тобой?!

– Далеко плавает сынок твой, – ответил вместо Феликса дядя Алексей.

Мама подбежала к нему, хотела взять Феликса у него из рук, но он сказал:

– Давай в дом занесу. Не младенец уже – тяжелый.

Он понес Феликса к дому. Из сарая, стоящего в углу двора, вышел Николай. Он проводил дядю Алексея и маму мрачным взглядом.

– Коля! – со слезами в голосе воскликнула мама. – Посмотри, он же чуть не утонул! Это ужас какой-то! Кто, ну кто тебе разрешил заплывать так далеко? – обратилась она уже к Феликсу.

– Перестань кудахтать, – сказал Николай.

Тон у него был жесткий. Феликс никогда не слышал, чтобы он так разговаривал.

– Вот сюда положите его, пожалуйста, – сказала мама, входя вслед за дядей Алексеем в центральную комнату. – Как это случилось, вы не знаете?

– Да как обычно случается? – пожал плечами дядя Алексей. – Купался, заплыл на глубину. Пацанята и не заметили. Хорошо, я неподалеку рыбачил.

– Спасибо вам! – с чувством сказала мама.

– Скажите… – Дядя Алексей смотрел на нее с таким изумлением, словно она не стояла на полу, а парила под потолком. – Скажите, а в кино я вас не мог видеть? Про мафию кино, я забыл, как называется. Год назад во всех кинотеатрах шло.

– Нет, не могли, – быстро ответила мама. – Я учительница по профессии.

Учительницей была не она, а бабушка. Мама, наверное, просто назвала первую профессию, которая ей вспомнилась.

– Не похожа ты на учительницу, – усмехнулся дядя Алексей.

– А это не твое дело, кто на кого похож.

Николай тоже вошел в дом и, стоя у двери, смотрел оттуда с жестким прищуром.

– Муж твой? – обернувшись к нему и окинув его неторопливым взглядом, поинтересовался дядя Алексей. – Надо же!

– Что?

Прищур Николая стал жестче.

– Да так… – медленно проговорил дядя Алексей. – А ты на меня не щурься. У нас тут не зона.

И, не дожидаясь ответа, вышел из комнаты.

– Зачем ты с ним так, Коля? – укоризненно сказала мама. – Он же Фильку спас.

– Спас! – Феликсу показалось, что у Николая клацнули зубы. – Теперь, значит, дрочить можно на тебя?

– Коля! – возмутилась мама. – Что ты говоришь? Еще и при ребенке.

Непонятно было, что так взбесило Николая, но струна, которую Феликс всегда чувствовал в нем натянутой, теперь звенела на жестком пределе.

– Какой он ребенок? – хмыкнул Николай. И, в два шага пройдя через комнату, остановился у продавленного дивана, на который дядя Алексей положил Феликса. – А ну встань!

Он не сказал это, даже не крикнул, а проклокотал. Звук шел у него не изо рта, а прямо из горла. Такой звук издавал волк, которого Феликс видел в фильме Би-би-си. Через минуту тот волк впился в горло оленю, которого преследовал.

– Встань, сказал! – тем же клокочущим голосом повторил Николай.

Феликс встал с дивана. От удивления его даже не пошатывало.

Коротко, без замаха Николай ударил его по лицу. Потом еще раз, еще.

– Ко-оля!..

Мама закричала так, что у Феликса зазвенело в ушах. Правда, в них уже и так звенело от полученных пощечин.

Мама бросилась к нему. Николай перехватил ее и отшвырнул в сторону, как собачонку. Все еще крича, она отлетела к стене.

– Не лезь, куда не понимаешь, – сказал он негромко и не глядя не нее. – Хочешь, чтоб тебе в следующий раз его труп принесли?

Мама замолчала мгновенно, словно, отшвырнув ее, Николай нажал на какую-то кнопку и отключил ей голос.

Он еще раз ударил Феликса и процедил, глядя ему прямо в глаза:

– Полезешь куда не надо – пришибу. Понял?

Феликс молчал. Он был так ошеломлен, что язык у него отнялся снова. Как будто он еще раз утонул.

– Понял? – повторил Николай.

И тут Феликса охватила такая ярость, что все побелело у него перед глазами. Никогда его не били, никогда! Да еще вот так, по лицу!

Он вскинул руку повыше и попытался ударить Николая если не в лоб, то хотя бы в грудь. Тот перехватил его руку, сжал запястье. Феликс вскрикнул. Он не заплакал, но слезы брызнули у него из глаз от боли.

Подержав его запястье несколько секунд, Николай ослабил хватку. Но при этом он взял Феликса за шиворот, как щенка, и потащил из комнаты. Он тащил его молча, ничего не объясняя. Феликсу показалось, что он дотащит его вот так до края деревни, а там бросит в глубокую яму – их много было вокруг, раньше здесь добывали соль, и они были для чего-то нужны.

Но Николай только вытащил его из комнаты в сени и втолкнул в чулан. Хлопнула дверь.

– Посиди, подумай, дорога тебе жизнь или нет, – донесся из-за двери голос Николая. – До умного додумаешься – позовешь.

«Лучше сдохну», – стиснув зубы, подумал Феликс.

Страницы: «« ... 89101112131415 »»

Читать бесплатно другие книги:

На раскопках древней крепости в Израиле найдена рукопись I века н.э. Мирная научная экспедиция, обн...
В этой книге читатель найдет юмористические стихотворные тексты для эсэмэсок, которые можно и нужно ...
В этой книге авторы свели воедино все современные данные о сексуальности как в рамках научных дисцип...
Сбылась мечта мастера исторического фехтования и большого любителя всего средневекового Николая Пере...
Главный герой «Валькирий» следует за мечтой, надеясь изменить свою жизнь. Он отправляется в пустыню ...
В ваших руках – практическое руководство по исполнению желаний. Преимущественно женских. Книга навер...