Французская жена Берсенева Анна

Есть Феликс не мог. Ничего он не мог, даже сопротивляться, когда милиционер, приведенный дворничихой, выводил его из квартиры тети Ариадны.

Глава 18

– Набегался?

Николай стоял посередине главной комнаты и смотрел на Феликса, который остановился в дверях, не входя в дом. Мать, пройдя мимо него, молча плакала теперь у стены. К Феликсу она не подходила. Наверное, считала, что так нужно. Наверное, Николай успел ей внушить, как положено воспитывать мужчину.

Впрочем, это было Феликсу уже неважно. Он не смотрел на мать. Он смотрел только на Николая.

– Еще раз пальцем меня тронешь, бегать не буду, – сказал он наконец. – Убью тебя. Хочешь проверить?

Николай не отводил своих острых, как гвозди, глаз. Феликс тоже смотрел на него в упор. Этот поединок длился недолго.

– Да пошел ты!.. – усмехнулся Николай. – Надо мне тебя проверять, гаденыш. Живи, пока восемнадцать не стукнет. Потом чтоб духу твоего тут не было.

Феликсу завтра исполнялось тринадцать. Жить с Николаем еще пять лет он не собирался.

– Филенька, как же ты мог?.. – всхлипнула мать. – Как ты мог такое натворить?

– А ты вообще заткнись! – прикрикнул на нее Николай. – Сама что натворила, не соображаешь? Хата на Патриках – чужому дяде! Это как? Завтра поеду, попробую… Хоть пожрать приготовь в дорогу. Ну!

Мать быстро вышла из комнаты. Зазвенели кастрюли в сенях, где стояла плита с газовым баллоном.

Когда Феликс шел через сени на улицу, то не посмотрел в ее сторону. Она не обернулась тоже. Что она думала при этом, он не знал.

Никто никогда не знал, что она думает. Теперь ему казалось, что она и сама этого не знала – не могла собрать свои мысли в сколько-нибудь стройный порядок. Да и были ли они у нее? И чувства – были ли? То, что происходило в ее голове и в сердце, называлось как-то иначе.

Феликс сидел на берегу Камы, недалеко от того места, где чуть не утонул. Смотрел, как бегут по реке бесконечные блестки – серебра, бронзы, стали. Цвет этих речных блесток зависел от того, прячется солнце за тучами или свободно стоит в небе.

Он сидел и думал, что ему делать дальше. Бежать из дому бессмысленно: во-первых, некуда, во-вторых, все равно поймают. Жить дома невозможно.

Феликс еще не знал, что это называется уравнением с двумя неизвестными, но знал, что решить его он пока не может.

– Феликс, здорово! – услышал он.

К берегу причалила лодка. Феликс не заметил ее, потому что был занят только своими мыслями. Из лодки выпрыгнул дядя Алексей.

– Ну как, помирился со своими? – спросил он. – Что ж ты из дому-то бегаешь, а? Думаешь, у мамки с папкой нервы железные?

– Думаю, железные, – усмехнулся Феликс. – И он мне не папка.

– Вон как… Отчим, значит. Обижает тебя?

– Нет.

Феликс сказал правду. То, что исходило от Николая, не называлось обидой. Это было глубокое злобное равнодушие. Как равнодушие может быть злобным, Феликс не знал, но знал, что в Николае оно именно такое.

– Давно он с зоны пришел? – спросил дядя Алексей.

– Месяца три назад, кажется. Или четыре. Я не знаю точно.

– А за что сидел?

Феликс вспомнил, как дедушка кричал про руки, которые по локоть в крови трех человек.

– За убийство, – ответил он.

– Понятно… Заболел он там, наверное? – усмехнулся дядя Алексей. – Или по причине искреннего раскаяния отпустили?

– Мама говорит, у него туберкулез.

– Ничего себе! – Дядя Алексей даже присвистнул. – Что ж она тебя с ним в одном доме держит?

– Ему от свежего воздуха лучше стало. Кровохарканья нет.

– Ладно, забудь, – поморщился дядя Алексей. – Тебе какое дело до его кровохарканья? Бери вон лучше рыбу, поможешь донести.

Только теперь Феликс заметил в его лодке корзину, полную крупной рыбы. Он никогда не видел, чтобы рыба была такая большая и чтобы ее было так много!

– Ого! – воскликнул он. – Это вы сами все поймали?

– Медведь помог, – улыбнулся дядя Алексей.

– Какой медведь? – опешил Феликс.

– Пошли, пошли. Дома расскажу.

Дядя Алексей жил в большом доме, стоящем в самой середине деревенской улицы. Пока чистил рыбу, он рассказал Феликсу, что остался в таких хоромах один после смерти матери, у которой он был единственный сын, да еще родила она его куда как поздно. А деваться ему после увольнения из армии, которое произошло вследствие контузии в Афганистане, было особо некуда, так что пришлось временно пристать к родному берегу. Вот поправит здоровье, там видно будет, куда дальше податься.

– Пристроиться можно, конечно, – говорил он, ловко выдергивая жабры и счищая с рыбы чешую. – Охранником или еще кем-нибудь в этом духе. Только какой смысл? Было б мне лет пятьдесят, тогда еще понятно. И то не очень. Но мне ж тридцати еще нету! И все-таки я офицером был. Надо что-то для души искать, так я считаю. Тем более семеро у меня по лавкам не плачут, деньги мне не сказать чтоб особо были нужны. Во всяком случае, не любой ценой. В общем, думаю пока.

– А как вам медведь помог? – напомнил Феликс.

Слушая дядю Алексея, он на время забыл обо всех своих несчастьях.

– А!.. – улыбнулся тот. – Да это просто байка вообще-то. Ну, или легенда. Про хранителей Пармы. Не слыхал еще?

– Не-а…

Феликс чувствовал такое любопытство, какое, он думал, не будет чувствовать уже никогда.

Дядя Алексей плеснул себе на руки воды из ковшика, вытер их ветхой тряпкой и снял с полки растрепанную книжку.

– Вот, – сказал он. – В библиотеке взял. У нас тут, между прочим, библиотека неплохая. Ты не записан еще?

Феликс читал с тех пор, с каких вообще себя помнил. Бабушка говорила, что он научился читать ровно в два с половиной года. В восемь лет он прочитал «Петра Первого» Алексея Толстого, и, побеседовав с ним о прочитанном, дедушка с удивлением рассказывал бабушке, что ребенок понял в этом романе абсолютно все. Или, во всяком случае, правильно открыл себе дорогу к дальнейшему пониманию; так дедушка сказал.

Феликс уговаривал себя не скучать без книг здесь, в деревне. Ведь это ненадолго, думал он, ведь к осени они вернутся домой. И все равно скучал, конечно. Особенно по дедушкиным книгам – по энциклопедии Брокгауза и Ефрона, которую интересно было читать из-за «ятей» и «еров», да и вообще интересно было читать.

Сегодня, ненадолго войдя в дом матери и Николая, Феликс успел заметить, что обстановка там переменилась: появилась мебель, которая стояла в их с матерью московской квартире. Ее наконец доставили на новое место жительства. Контейнером, наверное, ну да, пока он добирался от Перми до Москвы, то видел, как везут по железной дороге такие контейнеры. Но дедушкины книги…

«А барахло, какое осталось, я на помойку вынес», – вспомнил Феликс.

Книги квадратный Петр Прокопыч наверняка посчитал именно барахлом.

– Я запишусь в библиотеку, – судорожно сглотнув, сказал Феликс.

– Ну вот, смотри. – Дядя Алексей открыл книгу. – Я ее с детства помню, тут и фамилия моя есть в формуляре. Леша Вдовиченков, пятый «А» класс. Вот – «Хранители Пармы».

Феликс взял книгу и погрузился в чтение. Даже про рыбу он позабыл, хотя вообще-то был голодный.

Булькала вода в большой кастрюле, шкворчало на сковородке масло… Феликс читал. Он набросился на эту книгу, как изголодавшийся путник мог бы наброситься на долгожданную пищу.

Оказалось, что хранители Пармы – это духи-помощники, которых придумали древние племена, жившие в этих местах. Или не придумали? Может, эти духи жили здесь в те времена тоже? В книге было написано, что их тысячи – больше, чем японских нэцке. Они приносили удачу, здоровье, победу, защиту от злых чар, от злых людей, от злых духов. Их изображения делали из металла; фотографии этих изображений приводились в книге.

Амулет с медведем, про которого говорил дядя Алексей, был сфотографирован первым, потому что это был главный дух древних племен, он приносил удачу и изобилие.

Еще была пантера в круге. Получается, здесь жили настоящие пантеры? Это было так интересно, что у Феликса даже нос зачесался!

Еще – птицевидный идол, он сторожил небо и ловил души, принося удачу в охоте и в битвах.

Еще – богиня с тремя головами, и летучая мышь с человеческим лицом на груди, и крылатая богиня на коне с орлом за плечами… Они следили за равновесием в природе, возвращали в тело отлетающие души больных и выполняли всякую другую работу, о существовании которой Феликс прежде даже не подозревал и которая казалась ему теперь необыкновенно важной.

Он не заметил, как за окном сгустились сумерки.

– Феликс… – Дядя Алексей осторожно тронул его за плечо. – Поешь, а? Я уху сварил. А книжку можешь домой взять. Пойдешь в библиотеку записываться – вернешь за меня.

Слово «домой» прозвучало как выстрел. Феликс закрыл книжку. Наверное, у него переменилось лицо, потому что дядя Алексей встревоженно спросил:

– Что не так? – И тут же догадался: – Домой не хочешь? Ну так оставайся.

Он сказал это так просто, без размышлений, как будто такая возможность разумелась сама собою, как будто это давно было принято между ними.

«Вы правду говорите?» – хотел спросить Феликс.

И не стал спрашивать. Невозможно было представить, чтобы этот человек стал говорить неправду.

– Пойдем уху есть, – сказал дядя Алексей. – Ты такой не пробовал. Рыба-то свежая совсем, а я еще и секрет знаю, как варить.

Они съели уху, в самом деле необыкновенно вкусную, потом жареную рыбу с варенной в мундирах картошкой.

Когда пили чай, дверь без стука отворилась, и в комнату вошел Николай.

– Пошли, – не здороваясь с дядей Алексеем, сказал он Феликсу. – Я еще бегать тут за тобой должен!

– Ничего ты мне не должен, – сказал Феликс. – И я тебе тоже.

Он не только не встал, но даже кружку с чаем на стол не поставил. Что-то происходило с ним, когда он видел Николая. Какое-то важное изменение, объяснить которого он не мог, но чувствовал в себе зло и ясно.

– Сильным себя почувствовал? – усмехнулся Николай. – А зря!

С этими словами он схватил Феликса за шиворот – как в тот день, когда тащил его в чулан, – и рванул вверх, заставляя встать.

Но сделать это ему не удалось. Феликс не успел заметить, что произошло, – увидел только, как Николай перелетел через всю комнату и ударился спиной о стенку. Совсем как мать в тот день, когда Феликс чуть не утонул и Николай внушал ему, что надо дорожить жизнью.

Горячий чай из опрокинувшейся кружки лился Феликсу на ноги. Но он не замечал этого.

– Чтобы я тебя больше возле него не видел, – сказал дядя Алексей. Его голос звучал совершенно спокойно. Может, даже слишком спокойно. – Если что-то ему от тебя понадобится, он тебе сам скажет.

Николай вскочил с пола. Все его тело превратилось в стальную пружину. Или нет – весь он превратился в волка, того самого, который вот-вот вцепится своей жертве в горло.

– Ах ты падла… – проговорил он волчьим клокочущим звуком.

Но дядя Алексей себя волчьей жертвой явно не считал. Что именно он сделал, Феликс снова не понял в точности. Он словно бы перехватил Николая в его прыжке и опять отбросил к стене. После этого дядя Алексей подошел к Николаю, рывком поднял его на ноги и процедил:

– На зону потянуло? Так я тебе помогу побыстрей добраться. – Он коротко стукнул Николая спиной о бревенчатую стену и повторил: – Чтоб я тебя больше возле него не видел. Усвоил? Или еще раз объяснить?

Все эти действия давались ему как будто бы без усилия. А может, он просто умел совершать усилия незаметно для окружающих.

В доме было тепло. Когда возился с рыбой, дядя Алексей снял рубашку и остался в майке. Феликс только теперь заметил, как играют мускулы у него на руках, на спине. Он вспомнил, как дядя Алексей говорил, что служил в Афганистане, и подумал, что надо будет расспросить, кем он там был.

Он знал, что у него будет сколько угодно времени для того, чтобы обо всем расспросить, и никакой Николай ему в этом не помешает.

– Пусть мать зайдет, – сказал дядя Алексей, вытаскивая Николая из комнаты. – С ней поговорю.

– Пожалеешь… – прохрипел Николай и тут же зашелся яростным кашлем.

– Обо мне не беспокойся. Свое здоровье побереги, – напутствовал дядя Алексей, выталкивая его в сени.

Хлопнула дверь в сенях. Феликс увидел в окно, как Николай вылетел из дома на крыльцо и скатился по ступенькам. Дядя Алексей вернулся в комнату. Лицо у него было расстроенное.

– Нехорошо вышло, – сказал он.

– Все хорошо, – зло усмехнулся Феликс. – Он по-другому не понимает.

– Он-то не понимает, а вот ты должен по-другому понимать, – неожиданно жестко отрубил дядя Алексей. – Думаешь, сила все решает?

– Я не знаю… – растерянно пробормотал Феликс.

Вообще-то он именно так и думал. В последнее время все события его жизни доказывали, что прав сильнейший.

– Ну так знай! – Голос дяди Алексея звучал резко, почти зло. – Я этой силы за свою жизнь столько навидался, что кино про нее могу снимать. Со всех сторон ее разглядел – какая она, кому дается, чем оборачивается. Обман это, Феликс.

– Что – обман?

– Что силой взять можно, то и обман. Нет, мелочи какие-нибудь, те и правда силой возьмешь. Но вот что в жизни главное… К тому другой подход нужен.

– А какой?

Феликс почувствовал, что в нем снова вспыхивает жгучий интерес. Загадка эта – что в жизни главнее силы – будоражила его чрезвычайно!

– Если б я знал! – Дядя Алексей улыбнулся. Жесткое выражение исчезло из его глаз, растворилось без следа. – Видишь, сам пока не разобрался. Может, ты и раньше, чем я, поймешь. Смотри, расскажи тогда! – засмеялся он.

– Сразу расскажу! – горячо пообещал Феликс. – Я побыстрее постараюсь.

Феликс улыбнулся в темноте.

«Обманул я Лешу, – подумал он. – Двадцать лет прошло, а сказать мне ему так и нечего».

Он с удивлением отметил, что думает об этом без привычной горечи.

Мария коротко вздохнула, будто всхлипнула. Феликс отнял ладонь от ее волос, лежащих на подушке, и коснулся ее щеки.

Щека у нее была такая, что он испуганно замер. У него-то руки жестче рашпиля! Как он забыл вчера об этом? Может, Марии больно было, когда он вел своими грубыми ладонями по ее нежным, как цветочные лепестки, плечам, груди, шее…

Феликс смутился от того, что ему пришло в голову подобное сравнение. Цветочные лепестки… Он смутился и сразу же насторожился.

Что-то не то он думает о Марии. Что-то такое, для чего нет никаких реальных оснований. Слишком странные ожидания связываются с нею в его сознании. Хватается за нее, как утопающий за соломинку. А она не соломинка, она нормальная женщина, даже более чем…

Стоило Феликсу вспомнить, какая она была с ним вчера, и желание вспыхнуло у него между ног, и сразу же взлетело вверх, к груди, и сердце от этого забилось в бешеном ритме. Что ж, по крайней мере сейчас-то понятно, от чего этот сердечный бой – вон как одеяло приподнялось над животом. И не стоит объяснять себе все это какими-то чересчур сложными причинами. И расслабляться от удара в голову спермы тем более не стоит.

Даже если не думать о самом главном и страшном – не надо думать об этом сейчас, будет у него еще время об этом подумать, никуда оно от него не денется! – но даже если думать только о том, от чего не веет звериным ужасом… То что?

Он есть то, что есть. Гастарбайтер с темным прошлым и унылым настоящим без будущего. А она не только сладостная женщина – она в первую очередь здравая женщина. У нее ясный французский разум, и это правильно, он и сам видит действительность не через розовые очки. И этим своим ясным разумом она не может не сознавать, что с такими, как он, надо держаться начеку. Любой из таких, как он, готов наговорить про свою бессмертную любовь все, чего ожидает женское сердце. Но у любого такого, как он, в голове при этом только одно: вид на жительство и все прилагающиеся к этому блага правильно организованной страны.

Хорош бы он был, если б стал объяснять Марии, что он-то, конечно же, не такой, как все! Все ведь именно так и говорят.

Феликс отнял руку от ее щеки. Встал, поискал привыкшими к темноте глазами свою одежду. Одежды нигде не было – ни на кресле, ни на полу у кровати, ни на столике у зеркала. Ну да, он же пришел в спальню голый, нечего здесь и искать.

На столике его взгляд все же задержался. Он подошел поближе, взял в руку маленького оловянного мушкетера, который стоял под зеркалом.

Вид у мушкетера был воинственный и, Феликсу показалось, сердитый.

«Что ты здесь делаешь? – всем своим видом говорил этот стойкий оловянный солдатик. – Кто тебе дал право сюда лезть? Ты не воевал вместе с нами под Ла-Рошелью, не брал Бастилию, не боролся за свои права, как велит кодекс Наполеона, и не платил за это кровью. Ты ничем не заслужил той жизни, которой живем мы».

«Да я и не требую…» – чуть не вслух проговорил Феликс.

«Ну и давай поживее! Шпагу на пояс, плащ на плечи – и уходи. Нечего обременять собою женщину, которая подарила тебе прекрасную ночь. Скажи ей за это спасибо – и все на том».

Спасибо – это правильно. Феликс поставил мушкетера на столик, вернулся к кровати. Наклонился над спящей Марией и коснулся губами ее виска. Чистый цветочный запах. Так пахли конвертики из матово-прозрачной ткани, которые бабушка клала ему под подушку. Роза, лаванда, мята… Он думал, что давно забыл эти запахи.

Он замер. Потом выпрямился, отшатнулся и не оглядываясь вышел из спальни.

Часть третья

Глава 1

– Нинка, как ты думаешь, почему она меня бросила? Ну, я, конечно, не очень хорошо себя вел. Но мама же не бабушка, она же на это вообще не смотрела. Тогда почему?..

– Ничего она тебя не бросила, – сердито сказала Нинка. Ей хотелось то ли заплакать, то ли немедленно задушить Полин Фламель. – Она поехала в Америку выставку делать. И журнал там один еще. Все сделает и вернется.

– Журнал каждый месяц делают, – вздохнул Жан-Люк. – Как же она вернется?

Все-таки он был не в меру сообразителен. Нинка молчала, не зная, что сказать.

Они сидели на полу в мастерской Полин. С Рождества прошел уже месяц, и давно была убрана елка, поваленная, когда Жан-Люк убегал от гиганта Ибрагима… Так много изменилось за этот месяц, что казалось, прошел год, а может, и не один. Нинке, во всяком случае, именно так и казалось.

– Нинка, а как ты думаешь, – не отставал Жан-Люк, – бабушка меня отдаст в другую семью?

– Это еще почему? – изумилась она.

– Ну, она же старая. У нее ноги болят. А я бегаю слишком быстро, ей меня догонять тяжело, она сама говорила.

– Никуда она тебя не отдаст, – отрезала Нинка. – Совсем она, что ли, без мозгов?

– Мама говорит, у бабушки мозги как у курицы, – тут же сообщил Жан-Люк.

– А мама бы твоя лучше… – начала было Нинка.

– Что? – поторопил ее мальчишка.

Его черные глаза горели живейшим интересом. Похоже, он ожидал очередной порции русских ругательств, которых и так уже с Нинкиной помощью узнал немало.

– Ничего. Никуда тебя не отдадут. Забудь, – приказала Нинка.

– Ага, забудь… Когда я к бабушке в прошлом году приезжал в Прованс, то вытащил у курицы из гнезда яйцо. У соседкиной курицы, – уточнил он. – Я только хотел посмотреть, большой в нем цыпленок или нет. А бабушка сказала, что я ее позорю и что она меня не выдерживает. А раз не выдерживает, значит, отдаст. У Онорэ мама уехала в Новую Зеландию, а папы у него тоже нет, и бабушка с дедушкой его отдали в другую семью. Так все делают.

– Ничего не все, – решительно сказала Нинка. – А ты, пока у бабушки живешь, не сильно бегай, вот и все. Когда я к тебе приеду, вместе побегаем. Потом опять потерпишь, пока я в следующий раз приеду. Потом в следующий. Так и дождешься, пока мама из Америки вернется и обратно тебя в Париж заберет. А тут уже и я поблизости буду. Понял?

– Ты… Нинка, ты правда ко мне приедешь? – голос Жан-Люка дрогнул. – В Прованс? Это далеко, – предупредил он.

– Подумаешь! – хмыкнула Нинка. – Ты просто не знаешь, что такое далеко. Вот Сибирь – это и правда далеко. Или даже Тамбов.

Дался ей этот Тамбов! Мамин супруг сегодня приезжает, вот и вспомнилась его малая родина. Придется с ним встречаться. А тут и без того на душе тошно. Сволочь эта Полин! Ну как можно было бросить Жан-Люка?

Дверь мастерской открылась. Вернулась с рынка мадам Фламель.

– Спасибо, Нина, – сказала она. – Вы так много делаете для Жан-Люка!

– Чего я для него делаю? – пожала плечами Нинка. – Мне с ним интересно.

– Вот именно. Вам интересно с ребенком, а ведь это счастье. Счастлив будет с вами и ваш супруг.

– Да уж… Супруг мой прям на седьмом небе от счастья!

Пробормотав это – по-русски, конечно, – Нинка вспомнила Феликса. Он хоть и не настоящий супруг, но все-таки не чужой уже вроде бы. И где он, интересно? Что-то давно от него ни слуху ни духу.

– Ну, я пойду, – сказала она. – Мне еще сегодня с родственником встречаться. Он из Москвы приехал.

– Как дела у ваших родных? – вежливо поинтересовалась мадам Фламель. – Сколько исполнилось вашему брату?

– Полгода.

– О, это чудесный возраст! Дети становятся так милы и еще совсем не утомительны.

– Я тоже был неутомительный? – встрял в разговор Жан-Люк.

– Ты был утомителен всегда, – не задержалась с ответом мадам Фламель. – В шесть месяцев ты упал с дивана, я помню как сейчас.

«А Митька? – подумала Нинка. – Утомительный он или нет?»

Этого она не знала. Ничего она не знала о ребенке, которого называли ее братом. Она его даже ни разу не видела и нисколько по этому поводу не переживала.

И почему это вдруг показалось ей странным сейчас?

Только выйдя на улицу, Нинка сообразила, что на встречу с отчимом она уже опаздывает. Она ускорила шаг, перешла почти на бег, и тут некстати завопил у нее в кармане телефон. Нинка выудила его, взглянула на бегу и решила все-таки ответить. Подождет, в конце концов, отчим. А Феликса она сто лет уже не слышала. Ну, месяц точно.

– Ты хоть в Париже? – спросила она, останавливаясь у входа в метро.

– А ты номер не узнаешь?

Нинка не стала уточнять, что он высвечивается у нее на экране под названием «супруг», а какой его номер у нее записан, московский или парижский, она давно забыла.

– Куда ты пропал? – спросила Нинка.

– Никуда. Живу там же, работаю тем же.

– У тебя же виза кончилась.

– У нас в мастерской, по-моему, только у хозяина она не кончилась.

«И вот зачем он на мне женился, интересно? – в который уже раз подумала Нинка. – Говорил, ради визы».

Впрочем, она давно уже зареклась понять, что, зачем и ради чего делает ее супруг.

– У тебя все в порядке? – спросил он.

– Вообще-то да. Только Жан-Люка жалко.

Чем Феликс, безусловно, был хорош, это тем, что с ним можно было не видеться и не разговаривать сто лет, но при первой же встрече или разговоре можно было не разводить лишних церемоний, а сказать сразу о главном.

Похоже, и он признавал за Нинкой такое же достоинство.

– Увезли его от тебя? – тоже без лишних церемоний спросил он.

– Завтра увезут. В Прованс.

Нинка шмыгнула носом. Жан-Люка поблизости не было, а с Феликсом можно было не сдерживаться.

– Нинка, не реви, – сказал он. – Приехать к тебе?

– А чего ты сделаешь? – вздохнула она.

– Ничего. Посижу, нос тебе повытираю. Все-таки ты мне родственница.

– Спасибо. – Она улыбнулась и вытерла нос шарфом. – Сама как-нибудь справлюсь. Тем более я Жан-Люку пообещала через две недели к нему приехать.

Все-таки Нинке было приятно, что Феликс считает ее своей родственницей. Чем-то их связал Париж. Ну да, конечно, Париж. До приезда сюда родственные связи не представлялись ей достойными внимания. Вернее, они полностью уронили себя в ее глазах. А здесь – поди ж ты… Даже про отчима она думает с чем-то вроде интереса, не говоря про Феликса.

– Нинка, а где твоя Мари? – спросил он. – Уехала?

– Ага, на Ривьеру. – Нинка несколько удивилась такому странному с его стороны интересу. С тетушкой Мари он, кажется, двух слов не сказал. Ну, Феликса вообще не поймешь. – У нее же там типа вилла, – объяснила Нинка. – Она страдать, наверное, поехала.

– Почему страдать? – спросил он, помолчав.

– А зачем бы нормальному человеку зимой на Ривьеру ехать? Там же в этом году полный трындец. Ты ящик хоть смотришь? В Ницце шторм, полберега волнами снесло, пальмы все сдохли, электричества нет, и транспорт не ходит. А у тетушки дом в Кань-сюр-Мер, это как раз возле Ниццы. У нее, я так думаю, очередной неудачный роман приключился, – насплетничала Нинка.

– Очередной?

– Ну да. У нее недавно был роман, вот когда она в Москву ездила, а мы с тобой в ее квартире жили, помнишь? Ей там в Москве какой-то настоящий гад попался. Старовер, что ли. Хотел на ней жениться, чтоб она его в Париже, типа, прописала, представляешь? У нас-то такие мужики на каждом шагу, но наивные иностранные женщины их не распознают, – снисходительным тоном заметила Нинка. Она начисто позабыла, что сама же рассказывала Феликсу собственную историю с Кириллом, который жил с ней вот именно ради столичной прописки. – Короче, я знаю, как тетушка выглядит, когда у нее неудачный роман. Она тогда из Москвы сама не своя вернулась и сейчас такая точно.

– Давно?

Голос Феликса звучал так бесстрастно, что непонятно было, зачем он вообще спрашивает про тетушку Мари.

– Что – давно? – не поняла Нинка. – Страдает?

– Уехала давно?

– Через пару дней после Рождества. А тебе что? – наконец спросила она.

– Ничего. Звони.

Он отключился. Нинка пожала плечами.

«Вот чего звонил, спрашивается?» – подумала она.

Настроение у нее, правда, стало как-то получше. Какой ни есть, а правда ведь близкий человек этот ее супруг. Даже непонятно, почему.

Она сунула телефон в карман и запрыгала по ступенькам вниз, в метро.

Глава 2

Хорошо еще, что перегоны между станциями в Париже короткие; до Люксембургского сада, где ожидал ее отчим, Нинка доехала сравнительно быстро.

Она, понятное дело, сто раз уже бывала в Люксембургском саду. Но это было осенью, когда здесь ужасно красиво; весной, говорят, еще лучше.

Осенью они с девчонками и парнями из ее группы сидели то на железных стульях, то прямо на траве и читали, болтали, жевали сандвичи, учили времена французских глаголов. А зачем встречаться в Люксембургском саду теперь, когда на деревьях мрачно шуршат бурые, скрученные в трубочку листья да еще дует противный ветер? Дурость какая-то необъяснимая. А Нинке-то казалось, что ее отчим рациональный человек. Получается, он похож на Феликса. В смысле необъяснимой мотивации.

Страницы: «« ... 1011121314151617 »»

Читать бесплатно другие книги:

На раскопках древней крепости в Израиле найдена рукопись I века н.э. Мирная научная экспедиция, обн...
В этой книге читатель найдет юмористические стихотворные тексты для эсэмэсок, которые можно и нужно ...
В этой книге авторы свели воедино все современные данные о сексуальности как в рамках научных дисцип...
Сбылась мечта мастера исторического фехтования и большого любителя всего средневекового Николая Пере...
Главный герой «Валькирий» следует за мечтой, надеясь изменить свою жизнь. Он отправляется в пустыню ...
В ваших руках – практическое руководство по исполнению желаний. Преимущественно женских. Книга навер...