Коммуна, или Студенческий роман Соломатина Татьяна

Ещё они ходили в овощной на Дерибасовскую. А на Советской Армии угол Чкалова на Новый год не ходили никогда. Потому что в том овощном обычно не было мандаринов. Туда ходили осенью за арбузами (пять копеек килограмм) и помидорами (десять копеек килограмм). Осенние арбузы долго обнаруживались по всей квартире в самых неожиданных местах, а однажды парочка даже дожила до Нового года. Помидоры никогда не заваливались, потому что мама закатывала бутылей двадцать (трёхлитровых!) маринованных и бутылей сорок – никак не меньше! – таких же, трёхлитровых, томатного сока. Очень вкусного! И по всем нормам и правилам не только пастеризации-стерилизации, но и гигиены. В идеально отдраенной кухоньке безо всяких сапог. Папа с братом (а позже – и с Полей) сносили эти бутыли в подвал, где у каждого жителя «сталинки» был свой индивидуальный сарайчик. Там было ужасно страшно, пыльно и таинственно. Была лампочка, но чтобы найти выключатель (точнее, включатель), сначала необходимо было спуститься туда со свечой. Частенько лампочка перегорала – куда чаще, чем гирлянда, – и папа, чертыхаясь, оставлял старшего брата – а потом и Полину – в подвале-сарае одних. Неизвестно, что чувствовал Полин старший брат, а вот ей было очень и очень страшно в этом сыром, как все одесские подземелья, сарае. Она говорила об этом папе, но папа не разделял. Видимо, как и все взрослые, просто забыл о том, что в детстве дома выше, трава зеленее, а ужасы – ужаснее.

Зато в волшебную ночь с тридцать первого на первое можно было съесть сколько угодно мандаринов. И ещё – дома под ёлкой всегда были подарки. С вечера – ни-ни! Невзирая на то, что Поленька лет с трёх знала, что Дед Мороз – это мама. Но менее таинственным и чудесным поход под ёлку утром первого января почему-то от этого не становился. Однажды, когда Полине было двенадцать, мама решила оповестить её лично о том, что Деда Мороза не существует. Окончательно и бесповоротно не существует. Даже в виде мамы. По этому случаю они пошли покупать Полине подарок на Новый год в центральный универмаг на Пушкинской. Полина захотела ежа. Не настоящего, конечно же. Мягкую игрушку. Совершенно восхитительного ежа – зелёного, с рыжей плюшевой гривой вместо иголок. Ежа явно звали Федей, и он очень хотел быть Полиным ежом. Как только девочка его увидела – так сразу это и знала. И то, что он её, и то, что его зовут Федя.

– Зачем тебе мягкая игрушка? Ты же уже взрослая! – сказала мама.

– Ну, мама! Ну, Новый же год! Значит, подарки должны быть потому что просто так, а не потому, что нужны новые тетради или ещё что-нибудь такое, рациональное. Новый год – это же совершенно волшебный, беспричинный праздник! Ну, мамочка, подари мне ежа! – попросила Полина. Безо всякого нытья, хоть и с «ну». Мама не любила нытья (чужого), и тут Полина была с нею согласна (в более расширенной версии). Всякое нытьё раздражает и более никаких результатов не приносит.

– Да? Ну ладно! Я куплю тебе этого ежа, – неожиданно легко согласилась мама. Всё-таки она любила Полину. Разве есть хоть одна мать, не любящая свою дочь? Просто любят неумело. Даже любовь матери к дочери – такое же ремесло, как и всё остальное. Во всяком случае, в одной из своих ипостасей. Никто же не считает, что может вскрывать скальпелем брюшную полость, не подучившись хотя бы немного, но почему-то все считают, что только они умеют правильно любить. Заблуждение. Любят как могут. Но это хорошо, если разобраться. Поэтому Полина стала владелицей зелёного ежа с рыжей гривой по имени Федя.

А вы, мой уважаемый взрослый читатель, тоже полагаете, что Деда Мороза нет? Да? Автор же, напротив, несмотря на всю свою великовозрастность, твёрдо убеждён, что Дед Мороз существует. Иначе тот факт, что двенадцатилетняя Полина заполучила своего Федю, не объяснить. Дед Мороз – это не для любви. На эту должность претендентов по жизни хоть отбавляй. Дед Мороз – он для исполнения иррациональных желаний. Так что если Дед Мороз вдруг полюбит вас ещё и как мужчина и предложит руку и сердце – немедленно соглашайтесь. Редко кому удаётся при жизни достигнуть совершенства в этой вселенной! Но это я так, к слову.

И с Полиных двенадцати подарков под ёлкой уже не было. От таинства остались одни оранжевые. Но в семнадцать только мандаринов уже недостаточно. Хочется к людям. Таким же молодым, как ты сам. И скрепя сердце мама отпустила Полину к Таньке Кусачкиной. Правда, Полине пришлось наврать, что родители подруги тоже будут. Но дядя Валера и тётя Надя как раз наоборот – поехали в гости к тёте Вере, чтобы дать компании бывших одноклассников насладиться обществом друг друга в очередной наступающий год уже не совсем детской жизни. Или им просто так хотелось, невзирая. Надеюсь, вы понимаете, почему Полина Романова всегда немного завидовала Таньке Кусачкиной?.. Вопрос риторический.

Были и Вовка (уже с девушкой), и Олег (уже с девушкой!), и даже у Таньки Кусачкиной был кавалер. Сашка Ростовчан – с беременной девушкой. Юлька Борзякова и Славка Будников – друг с другом, как и последние два школьных года. Танька Захарьянц – с восточного вида мужиком. Впрочем, последние достаточно быстро ушли, потому что мужику явно было неинтересно в компании детей. Но тем не менее – она была с парой! И только Руслан Донченко, Женька Неволин и Полина Романова были постыдно одиноки. Им некого было предъявить своим одноклассникам. Руслан из-за этого ни капли не беспокоился. Для него главным в жизни было то, что он поступил в свою любимую высшую мореходку. Женька, казалось, тоже не проявлял тревожности из-за своей непарности. И даже Полина как-то не особо переживала по этому поводу. Так они и сидели на троих – Руслан, Женька и Полька. И делились друг с другом подробностями учёбы в своих вузах, пока остальные наслаждались танцами на открытых пространствах и поцелуями – в пространствах куда более замкнутых.

«Зря я сюда Короткова не пригласила! И Примуса! Явилась бы сразу с двумя – вот это был бы класс! Утёрла бы девкам носы!»

Почему она их не пригласила? Вероятно, потому, что двоих сразу звать – это некрасиво. А позвать кого-то одного из них – смертельно обидеть другого. Поэтому она обидела обоих. Впрочем, не отдавая себе в этом отчёт. Главное было – вырваться из дому, из-под ёлки и телевизора. Из болота и рутины. Из надоевшего до бессилья неслышного никому крика. И она вырвалась. Новый год за пределами вотчины – хоть у Таньки Кусачкиной, хоть у чёрта на куличках – был не меньшей победой, чем колхоз.

Ну а потом началась зимняя сессия – первая сессия в жизни Полины. Зачёты она все сдала с ходу и без проблем. Английский, латынь, биология. Экзамен по физике, которого она немного боялась, был сдан на «отлично». А вот химия… Химия, изученная ею ещё в школе в объёме первых курсов профильных вузов… Иногда, если про человека говорят, что он мудак – это соответствует истине. Профессор Гоцуляк, заведующий кафедрой неорганической и органической химии, был мудак каких ещё поискать. А если найдёшь, то не поймёшь, как земля под ним прогибается, а всё же носит. Он размовлял только украинскою мовою и ненавидел вчерашних школьников. И ещё больше ненавидел вчерашних школьниц. Совершенно неизвестно почему. Щедро расставив отличные и хорошие оценки ни фига не смыслящим в химии – кроме, разумеется, Примуса, получившего свою отличную с отличием оценку вполне заслуженно, – одногруппникам студентки Романовой, он влепил Полине «удовлетворительно» за ответ, достойный светлой памяти самого Менделеева.

– Почему? – ахнула Полина, глядя, как он выводит правой клешнёй в ведомости «задовiльно»[30], левой показывая, мол, давай сюда зачётку. – Я же всё правильно ответила! Спросите ещё, если вы не уверены в моих знаниях. Могу ответить на все вопросы и сверх того.

– Тому що шибко розумна. Заликову кныжку сюды!

– Тогда ставьте «неудовлетворительно»! – рявкнула Полина.

– Ни. Задовильно! Ни якых погано! Шоб ты на свое видминно комусь видповила пры перездачи? Шиш тоби!

Полина расплакалась, как маленькая девочка. Тройка означала, что у неё не будет стипендии. Но хуже всего было то, что мама будет ругаться и ни за что не поверит, что Полине влепили трояк просто так. Ни за что. Из самодурства.

– Полюшка, не расстраивайся! – успокаивал её Вадим.

– Ты не понимаешь!!! – кричала на него Полина. – Это будет такой скандал!!!

– Прекрати плакать немедленно! В зачётки все оценки после экзамена ставит лаборантка. Он их только подписывает потом, скопом. Я с ним договорюсь. Мы с пацанами у него в хате ремонт делали.

В общем, когда лаборантка объявляла оценки студентам, то Романовой было озвучено «хорошо». В выданной через час зачётке значилось «добре». Но всё равно было ужасно обидно. Нилка и Вторая Ольга, сдававшие эту же треклятую химию парой дней позже, тоже получили по трояку. И только Вольша получила «вiдмiнно»[31], потому что, несмотря на всю ненависть самодура-мудака Гоцуляка к юным девам, не такой уж он был слабоумный, чтобы дочку друга ректора обижать. Да. Справедливости не существует, и не надейтесь.

– Я не могу пойти домой с четвёркой, – сказала Ваде Полина. – Там мама. Я не могу приходить к маме ни с чем, кроме пятёрок. Хоть домой не возвращайся, ей-богу. Сбежать, что ли, куда подальше?

– Если всё так серьёзно, давай я с тобой пойду. Заодно и с твоими родителями познакомлюсь, а?

Девушка в ответ лишь замахала руками.

– Перестань! – строго сказал Вадим. – Ну, не огнедышащий же дракон твоя maman. Она родила такую прекрасную дочь, не может она быть исчадием. И к тому же, дорогая Полюшка, я тебе напомню, хотя ты и знаешь, как я не люблю лишний раз об этом говорить, что я запачкан исполнением интернационального долга и вряд ли твои родители могут нанести непоправимый вред моей психике. Перестань вести себя как маленький ребёнок. Если ты стесняешься – это глупо. Даже если бы твоя мать была алкоголичка-матерщинница – к тебе это не имеет никакого отношения.

– Алкоголичкам-матерщинницам всё равно, что приносят их дочери в зачётках! – вздохнула Полина.

– Так, решено! Сегодня я иду с тобой. Ты моя девушка или чья?

– А я твоя девушка? – посмотрела на него Полина.

– Да! – сказал Вадим.

– Но мы же с тобой не встречаемся, как это называется, не ходим в кино, не… не спим, в конце концов.

– Ну, когда мы с тобой будем спать – ты будешь моя женщина, – рассмеялся Вадим. – Во всяком случае, я считаю, что ты моя девушка. – Он посерьёзнел. – Я прилично выгляжу для первого явления в твой дом?

– Вполне! Хотя для моей мамы все и всегда выглядят неприлично. Я тебя предупредила!

– Да не трясись, как осиновый лист! Всё будет хорошо. То есть – отлично! Если решили, то пойдём. Надо ещё заехать на Соборку, прикупить цветочков для будущей тёщи. И в гастроном на Дерибасовской заскочить – за бутылкой для будущего тестя.

– За бутылку maman тебя съест.

– Ой, подавится, Полюшка, твоя мама Вадимом Коротковым. К тому же – увидишь – не съест, а полюбит. Гарантирую!

Нажимая на кнопку звонка, Полина заметно нервничала.

– У тебя что, ключей нет? – спросил Вадим.

– Неудобно ключами. Вдруг они там чем-то заняты?

– Очень даже может быть, вполне молодые ещё люди!

– Да не тем, дурак! Мои родители, по-моему, вообще этим не занимаются! – шепнула Полина. – Может, просто раздетые. Или в туалете. А тут я вваливаюсь с тобой. Им будет неловко.

– Как это не занимаются? – удивился Вадим. – Ты же как-то на свет появилась?

– В моём случае вполне вероятно зачатие от Святого Духа!.. Тише!

Дверь открылась. На пороге стояла мама.

– Здравствуйте! – Вадим улыбнулся, перешагнул через порог и протянул Полиной маме букет. Жутко дорогой, прямо скажем, букет. Розы зимой для студента в то время?.. Двадцать пять рублей. Больше половины стипендии.

– Ну, здравствуйте, – пробурчала мама, принимая букет и чуть отодвигаясь. – Заходите, раз уж пришли.

Хорошее начало, не правда ли? «Раз уж пришли…»

– Мама, это Вадим Коротков, – представила Полина молодого красивого сияющего мужчину, – мой одногруппник.

– Одногруппник? Ну-ну! – Мама стояла в прихожей, пристально наблюдая за тем, как Вадим снимает куртку и разувается. – А чего такой взрослый, одногруппник? – своим любимым приёмчиком «от третьего лица» поинтересовалась мама у Короткова.

– Медицинское училище, армия и ещё немного сверхсрочной службы, – ответил маме Вадим. Очень добродушно. – А это – к столу, – он достал из сумки бутылку хорошего коньяка.

«Вот балбес великовозрастный! Денег грохнул – пол-общаги можно было накормить! И стоит оно того?..»

– Ну, где тут у вас руки моют?! – Вадим хлопнул и потёр ладони.

– Вот! – Полина показала на дверь. – Мама, мы так и будем стоять в прихожей? – поинтересовалась она у родительницы. – Давай я цветы в вазу поставлю.

– Я сама. – И мама пошла в глубь квартиры за вазой.

Полина осталась ждать Вадима под дверью в ванную комнату.

– Как мамашино отчество? – шёпотом спросил он, выскочив оттуда куда быстрее, чем требовалось на мытьё рук.

– Андреевна, – прошептала в ответ Полина.

– Ну что, Андреевна, не кормят ли здесь ухажёров дочери вкусными ужинами?! – громогласно поинтересовался Вадим, бесцеремонно уставившись на вернувшуюся Полину маму. И…

И с мамой произошла неожиданная метаморфоза.

– Да-да, конечно! – вдруг нехарактерно мило заворковала та. – Проходите на кухню. Я как раз только что нажарила котлет, и пюре горячее.

– О, котлеты с пюре! Обожаю! – завопил Вадим.

– Может, ещё баночку огурцов открыть и томатного сока? – суетилась мама.

– Конечно! Тащите сюда свои банки!

– Саша! Спустись в подвал! У нас гости! – крикнула мама куда-то в комнату.

Ужин прошёл, что называется, в тёплой и дружеской. Вадим поглотил просто-таки немыслимое количество котлет и умял чуть не кастрюлю пюре, заедая его огурцами, вытаскиваемыми прямо из банки, и запивая томатным соком из маминой любимой кружки. Она сама её перед ним поставила. Папа пил с Вадимом коньяк. Кроткий беспрестанно тарахтел, несмотря на полный рот. И, кажется, в том числе – о том, что завкафедрой только что сданной химии – мудак. И мама даже никак не среагировала на слово «мудак», хотя Полина аж сжалась вся, ожидая громов и молний. Да что там говорить! Мама сама выпила рюмку коньяка. И улыбалась Вадиму. А вы говорите Дед Мороз! Да Деду Морозу такие чудеса и не снились!

Вадим ушёл от них далеко за полночь.

Полину никто не ругал за четвёрку.

На следующий день она с мамой не пересеклась, потому что та рано ушла на работу.

А днём Полина уехала в Москву. Со своей подругой Ольгой Вольшей. По профсоюзной путёвке, стоимостью – для студенток – ровно в тот самый букет цветов для мамы.

Путёвка была, конечно, очень профсоюзная и потому – как путёвка – очень условная. Жить девочки должны были в каком-то общежитии на окраине. Ольга была в Москве первый раз, а вот Полина как раз очень неплохо знала дорогую столицу – она частенько бывала здесь маленькой, и проездом, и надолго в гости. Ну, «знала», конечно, громко сказано. Ориентировалась, в смысле. Центр с Красной площадью, Пушкинский музей и Арбат. ВДНХ. Ещё Кутузовский проспект, Бородинская панорама, Кольцевая и Филёвская линии метрополитена и… И в общем-то всё. Общежитие же находилось на какой-то невероятной окраине, слишком далёкой от детской Поленькиной Москвы. Расспросы москвичей ничего не давали – кто-то просто отмахивался, кто-то посылал в совершенно противоположную сторону, причём не из злого умысла, а всё по тому же незнанию. Накатавшись на метро и трамваях по самое «не могу», продрогнув, насмеявшись и даже немножко поплакавши, девушки обнаружили себя идущими мимо каких-то не то теплиц, не то гаражей.

– Так! – сказала Ольга. – Хватит хаотичных метаний!

– А что же делать?

– Для начала – покурим! – важно изрекла Ольга и достала из сумки пачку «Клеопатры». – Египетские! Валик подарил. Его мама из какого-то круиза привезла. Для торжественного случая берегла.

Они поставили сумки на землю, сели на них и закурили. Хотелось в тепло, чаю и спать.

– Теперь что? – спросила Поля, когда они выбросили окурки.

– Теперь пошли!

Наверное, только в юности можно вот так вот встать и пойти. Чтобы через полчаса оказаться в нужном месте. Или для того, чтобы оказаться в нужном месте, нужно просто успокоиться, перестать хихикать и, ощутив «торжественность» момента, плюнуть на всё? Или наоборот – так захотеть горячего чая, что ноги сами принесут к ближайшему возможному?.. Вопросы, разумеется, риторические. Как обычно.

Комнаты московской общаги были куда больше комнат одесской. По Ольгиным комментариям – Полина не была ещё ни в одном общежитии. Потому что это другие ходили в гости или, там, за конспектом. А пойди туда Полина – непременно случится разврат и вообще «собачья свадьба»! Так, по крайней мере, говорила мама. Так что Полина пока не решалась побывать ни у кого из иногородних своих друзей и соучеников. Что правда, и народу в комнате общежития столичного жило побольше, чем дома. Опять же – со слов Вольши.

Ольга с Полиной спали на одной койке валетом. Зато на этаже оказалась ванная комната! Она, конечно, большую часть времени была занята – московские студенты купали там визжащих младенцев, стирали пелёнки и… Но в пять утра всё-таки вполне можно было успеть принять душ. И кухня там была куда приличнее одесских «пищеблоков». Полине и Ольге было в общем-то всё равно. Есть где спать – и слава богу! Уходили они рано утром, а возвращались поздно вечером. Главным для них была Москва. Полина знакомила Ольгу с городом чуть ли не на правах уроженки.

– Как я хочу здесь жить!!! – говорила она подруге, когда они курили на Воробьёвых горах с видом на Лужники.

– Не знаю, что здесь такого? Морок какой-то. Люди совершенно безумные, метро это…

– Что ты понимаешь! Я так люблю московское метро! Там совершенно необыкновенный запах! – кричала Полина. Но подруга не желала проникаться необыкновенностью пыльно-металлического тёплого запаха московского метрополитена.

– Ты ещё скажи, что тебе Красная площадь не нравится! – возмущалась Полина и тащила подругу в музеи Кремля, а затем по «магическому кругу»: мимо Большого по Петровке на Тверскую – и снова на Красную площадь.

– Нравит-т-тся! – выстукивала та зубами дробь, обойдя все соборы, оглядев Царь-пушку и Царь-колокол, мельком глянув на Карла Маркса и коней. – Только как же тут холодно-то, мама дорогая!

– Ничего не холодно! Зато снега сколько, и не так противно, как у нас! – экстатически вопила Полина и тащила подругу отогреваться в Пушкинский музей. – Скажи ещё, что тебе Давид не нравится!

– Давид нравится. Но давай лучше пойдём в какое-нибудь кафе или столовую. Очень хочется горячих пельменей и бульону, – отвечала подруга.

Почему-то за три дня у них закончились все деньги. Осталось по рублю на бельё в поезде. Такое, наверное, тоже случается только в юности. Хотя у взрослого уже автора не раз и не два заканчивались все деньги. Наличные. Но в кошельке были ещё и такие смешные маленькие пластиковые карточки. А это, согласитесь, не совсем то же, что последние два рубля.

– Ну, красоты красотами. По городу гулять и бесплатно можно, благо жетонов на метро ещё полные карманы. Да только вот жрать очень хочется! – к середине первого безденежного дня резюмировала Ольга. И Полина потащила её к своей родне в Кунцево. Там их накормили и даже выдали десятку. Десятка, что правда, не дожила и до вечера. Потому что московский ГУМ в те годы был совсем не то, что Одесский универмаг на Пушкинской.

Домой вернулись голодные. Но очень довольные. Первый совершенно самостоятельный выезд. Да не куда-нибудь, а в Москву! Жаль только, что никаких романтических историй с ними не случилось. Во всяком случае, девушкам было жаль. Автору же остаётся только порадоваться за своих героинь, с которыми много лет назад в первый совершенно самостоятельный выезд, да не куда-нибудь, а в Москву (эпизод неудачных поступлений Романовой и Кусачкиной в столичные вузы – не в счёт, потому что с ними была тётя Надя, Танькина мама), не случилось никаких историй.

– Не нужна тебе эта деревенщина! – с порога рявкнула мама.

«Тыц-пиздыц – по-русски здрасьте!»

– Какая деревенщина мне не нужна? – опешила Полина, для которой букетно-коньячный эпизод и неожиданное материно гостеприимство несколько утратили свою актуальность за время поездки.

– Да этот твой Вадим. Нет, он, конечно… милый. И вежливый. И вообще, но…

– Ах, мама, мама! – вздохнула Полина. – Увы и ах, но он не мой.

На этом обсуждение Короткова было, как это ни странно, завершено.

Милый Вадим, а также большинство его товарищей на зимние каникулы разъехались по домам. Все, кроме Примуса. И буквально накануне начала занятий, тайком от мамы, разумеется, Полина навестила Примуса в общаге. Было страшно интересно посмотреть, как они там живут. Жили убого. В Москве общага хоть отдалённо напоминала жилище – в коридорах была какая-то мебель и признаки человеческого обитания. Здесь же было гулко, пусто и безжизненно. Только двери, двери, двери. Обшарпанные двери по обе стороны длинного тоннеля из ниоткуда в никуда. В пронумерованной комнатке, размером с ту, где жила Полина с девочками в колхозе, стояли три панцирные койки, шкаф и стол. Над кроватями были прибиты полочки. Примус чуть с кровати не свалился, когда после стука в дверь и его вопля: «В долг не даю!» – зашла Романова.

Господи, как он суетился! Куда-то убежал с чайником. Вернулся. Снова убежал. Вернулся с горячим чайником. Что-то нёс и вообще не знал, куда себя деть. Примус без публики, наедине с Полиной, оказался крайне уязвим. Не успел настроиться от неожиданности или ещё чего… Кто знает. А может, думал: «Я, в этой убогой общаге! И что делать тут с этой девочкой? Целоваться?..» Как-то сразу и навсегда он понял Вадима Короткова, которому прочитал много исполненных сарказма лекций на тему, мол, что можно с одними, то можно со всеми остальными. И что любовью оскорбить нельзя ни в каком месте. А тут вдруг понял, что можно. Вот именно здесь, в этой комнатушке, – можно и любовью оскорбить. Как с добрым утром! Сказать по-русски – стушевался. И стал не Примус, в смысле – Primus, – а керогаз какой-то.

После часа неловкого чаепития и картонной беседы он проводил её до автобуса. Хотел до дома, но она отказалась:

– Лёш, ещё не поздно. А ты потом будешь из центра на свои Черёмушки пилить. Перестань! Это совершенно лишнее. Я вполне способна проехаться на автобусе самостоятельно и пройти два квартала от Ленина до проспекта Мира без приключений. Спасибо за чай. На улице ты снова стал похож на себя обычного. Вот и автобус, пока-пока! До послезавтра! – Полина поцеловала его в щёку, запрыгнула в раскрывшиеся двери длинного жёлтого автобуса и помахала ему ручкой из окошка, отъезжая.

– Дурак! – сам себе жарко шептал Примус, напиваясь вечером в гордом одиночестве. Ни читать, ни думать ему сейчас не хотелось. Хотелось напиться и уснуть. И видеть сны…

цитировал пьяный Примус в полночь в комнате студенток третьего курса, размахивая над колбасой тупым кухонным ножом. Увы, увы, увы… С публикой ему было проще, чем наедине с собой. Суета и скоморошество – тоже своего рода медитативные техники. Толпа – своего рода психотропное вещество. Как следствие – отходняк куда горше, чем после одиночества.

Начался второй семестр, и все стали прежде всего теми, кем они прежде всего и были в данный текущий момент времени, – студентами Одесского медицинского института имени Николая Ивановича Пирогова.

О, не волнуйтесь! Автор помнит, что эта глава называется «Глеб». Но названия – это такие условности, согласитесь! Вот, например, если кто-то называется «студентом», вправе ли он быть ещё кем-нибудь? Глупой девицей или безнадёжно влюблённым? Так что название – это просто такая условная вешка, поставленная в бескрайнем поле текста. Такая же, как наименования: «студент», «женщина», «мать», «врач» и так далее – всего лишь привязки-ориентиры в бескрайнем поле жизни. Потому что всё вместе чувствовать, осознавать и принимать сложно – какое уж там описывать. Но надо стараться. Что это за студент, если он не учится? Что это за женщина, если она не любит? Что это за мать, если она не раздобудет своим детям мандаринов? Что это за врач, если он не знает пропедевтики? И что это за писатель, если он не может, слово за словом, описать неописуемое целое? Или хотя бы не попытается. Так что вешки нужны разные. И иногда они вроде огонька зажигалки, мелькнувшего в кромешной тьме. Ты уже в открытом космосе, паришь там без скафандра – и мысли твои, и чувства твои, и ощущения твои, сплавляясь в неразделимое, уже близки к постижению истины… И тут – клац! – кто-то щёлкает кремнем, прикуривая (всего лишь за мгновение до окончательного откровения, вот что обидно!) – и ты приземляешься из своего космоса куда-нибудь на задний двор. Сидишь там себе тихонечко, вдыхаешь запах вселенной, и не надо тебе никаких окончательных откровений. Во всяком случае, пока. «Ой, спасибо тебе, дорогой товарищ с зажигалкой, что ты вовремя появился. А теперь пойди погуляй. До следующей в тебе необходимости!»

Так что будет и Глеб, когда время придёт. Один из многочисленных помощников режиссёра (может, и тот, что прикуривал) – уже предупредил, что скоро его выход.

Второй семестр начался без особых приключений. Новые дисциплины требовали нового времени, новых учебников, новых усилий. Полине очень нравилось учиться, хотя к проклятой анатомии присоединилась ещё и гистология. Кости, мышцы, внутренние органы, сосуды – они хоть вот, наглядны. А гистология – зубрёжка втёмную, не считая мутных стёклышек под микроскопом, в коих, говоря откровенно, ни черта не ясно. А альбомы?! Проклятие медицинских институтов – альбомы, альбомы, альбомы. Таскаешься, как финтифлюшка-детсадовец с цветными карандашами-фломастерами. Ну в каком ещё вузе, кроме профильных, художественных, там, или архитектурных, страдают таким идиотизмом, как раскрашивание альбомов? Вы когда-нибудь рисовали картину под названием «Строение среднего уха»? Это чертовски забавно. Похоже на картину Поля Синьяка[33] «Гавань в Марселе»[34]. Как, впрочем, похож в последующем визуальном восприятии на пуантизм результат воздействия безумной парочки «гематоксилин-эозин»[35], применяемой для окраски тканевых ультратонких срезов.

Хорошо ещё, что преподаватель по гистологии попался вменяемый. Немного скучноватый с виду, но явно философ. Пусть в замызганном халате, зато остроумный. Не злой и даже симпатичный. Говорят, что вот баба-ассистент с нормальной анатомии – его жена. Ну и парочка! Очень хорошо, что именно он. У него можно на четыре-пять рассчитывать. А вот та доцентша, морда круглая и нос уточкой, вообще только двойки и тройки ставит. Молча. Придёт, отоварит всех стройными рядами неудов и удов – и привет. Так что молитесь на своего Бреуса. Доцентша-то, к слову, дочь нашей профессорши с нормальной анатомии. Что-то она пожиже характером и интеллектом, чем мамаша. А вообще – забавно. У того – жена, у этой – мамаша. Они что – анатомы и гистологи – парами ходят?

– Это одна и та же наука! – вещал Примус. – Гистология – это электронно-микроскопическая анатомия! Везло Фаусту, в его время такого кошмара не было!

Как-то раз весной вдруг та самая профессор с нормальной анатомии, что преподавала в подгруппе Полины, Примуса и Короткова, сказала в конце занятий:

– Романова, зайдите ко мне в кабинет!

«Интересно, чего это вдруг? Сплошные «отлично», ни одного пропуска, старуха большую часть времени сурова и к особому общению не склонна? Но если профессор говорит зайти в кабинет, то выбора особого нет, кроме как зайти. Наверное, будет в старосты кружка склонять или к другой подобной ерунде. Хотя вроде как не она за это отвечает…»

– Чего гадаешь, иди! – хлопнул Полину по плечу Примус. – Мы тебя под главным корпусом подождём.

Полина постучала в дверь скромного кабинетика, занимаемого ныне бывшей заведующей кафедрой, прежней первой леди Винницкой, а потом и Одесской областей – ныне простым профессором и женой персонального пенсионера – Ниной Николаевной.

– Полина! Мы с Павлом Пантелеевичем уже переехали на дачу. Ждём тебя завтра вечером в гости! – тоном, не терпящим возражений, сообщила ей крепкая ещё бабка-профессор. И протянула бумажку. – Здесь адрес. Всё очень просто. Сядешь на площади Октябрьской Революции на семнадцатый или восемнадцатый трамвай. Выйдешь на Десятой Станции Фонтана, перейдёшь дорогу и сразу увидишь нашу дачу. Номер – белой краской на зелёной калитке. – Она всегда очень чётко и последовательно излагала что спланхнологию, что поисковую инструкцию. Монументальная была женщина.

– В гости? – с недоумением переспросила Полина.

– А чего такого? Студентка что, не человек? Её что, профессор не может пригласить к себе на чашку чая?

«Ну да, ну да. Конечно же. Вот так запросто каждый день студенты пачками зазываются в гости на дачи бывших первых секретарей обкома. Как воды попить! Наверное, ей просто надо там… полы-окна помыть, поди, за зиму запачкались-запылились. Или таки гостям – настоящим гостям – тарелки менять. Прислуга-то уж всё. В прошлом осталась. Она сама как-то плакалась прямо на занятиях, что Павлу Пантелеевичу теперь и машина, не смотри что пенсионер союзного значения, только сколько-то там часов в месяц положена».

– Жду тебя завтра! Иди! – поставила бабка точку, даже не спросив: может, Полина занята завтра вечером?

– Чего грозная старуха хотела от бедной девочки? – Примус сгорал от нетерпения.

– В гости пригласила, – усмехнулась Полина. – На дачу.

– В гости?

– Ага! Наверное, надо двор подмести. Или что-то в этом роде. Теперь тащись к ней «в гости» в субботу вечером. И хрен куда денешься. По анатомии не просто экзамены, а госы!

– Хочешь, мы с тобой? – Примус сгорал ещё и от любопытства.

– Примус! – оборвал его Кроткий. – Если бы она хотела видеть на даче ещё и нас с тобой, то непременно пригласила бы. Это же не к подружкам на вечеринку с парнями завалиться.

– А вдруг старуха – старая извращенка? А чего такого? Всю жизнь анатомией заниматься – тут любой двинется. К тому же она и войну прошла, и… Знаете, что мне про неё рассказывали? Когда она ещё первой леди всея Одесской области была и заведующей кафедрой, ей лисичку надо было забить. Какую-то там работу она по сравнительной морфологии делала. Так вот, говорят, что сторож вивария за убиение лисички в научных целях запросил десятку. А Нине жалко стало. Да не лисички, а десятки. И она её собственными руками забила! Видали, какие на её дочурке бриллиантовые серьги? Ага! И на работу Нину персональная чёрная «Волга» катала. А десятку пожалела. И собственными руками лисичку-сестричку… – Примус трагически всхлипнул.

– Какая чувствительность! Необыкновенная просто. Особенно для того, кто собственными руками вываривал в цинковом ведре человеческую голову! – оборвала его Полина.

– Так то мёртвая голова. А то – живая лисичка! Я, разумеется, согласен с тем, что наука требует жертв. И даже готов смириться с лисичкой. Но вот что с тобой профессорша собирается проделать на этой своей обкомовской даче, а? – Примус сделал страшные глаза и потянул руки к Полиной шее.

– Лёшка! Не пугай меня! Я и так боюсь! – взвизгнула Полина.

– Прекратите детский сад! – сказал Кроткий. – Ясно как божий день, что она зовёт тебя именно окна-полы мыть и во дворе прибраться. Ничего страшного. От этого никто ещё не поломался. Съездишь. Я завтра всё равно занят.

«Он завтра всё равно занят! И что? Так мне от того, что ты занят или не занят, ни холодно ни жарко! Никуда не приглашаешь, и вообще! Занят он, да и на здоровье!»

Вадим не понял, отчего это вдруг у Полины внезапно испортилось настроение.

– Я позвоню тебе в воскресенье.

Она ничего не ответила.

Следующим вечером, как и было наказано – в шесть часов, Полина Романова стояла на Десятой Станции Фонтана у зелёной калитки с белым номером. Звонка не было, а на её стук никто не отзывался – ни люди, ни звери.

«И что делать? Стоять тут как дуре? Тарабанить? Уйти?»

Пока она размышляла, как ей поступить в этой дурацкой ситуации, к калитке подошёл симпатичный молодой человек лет… тридцати, что ли?.. Уже совсем мужчина, короче. И сказал:

– Привет!

– Привет! – ответила Полина.

– Не открывают?

– Нет.

– Ну, давайте вместе попробуем. – Он достал из кармана ключи и открыл калитку. – Прошу вас. Мне сюда же. Моя бабка позвонила мне час назад и сказала, что чуть не при смерти и немедленно должна меня видеть.

– Вы внук Нины Николаевны?

– Да. А вы кто?

– Я её студентка, – сказала Полина. – И вчера она пригласила меня в гости. Подозреваю, что словосочетание «в гости» было использовано из вежливости и вашей бабушке нужна просто помощь по хозяйству. – Мужчина отчего-то нахмурился.

– Другая ей помощь нужна… Вот ведь змея неугомонная!

Настраиваясь заранее ничему не удивляться, Поля проследовала за молодым человеком в глубь старого заброшенного сада, где притаился небольшой деревянный домик с верандой. Во дворе, под старой яблоней, стоял стол. За столом расположился благородного вида старикан.

«Видимо, это и есть бывший царь здешних мест Павел Пантелеевич Козырь!» – подумала Полина.

Чувствовала она себя крайне неуютно. Бабка пригласила, а калитка на замке. Внук её, с ключами, поначалу был приветлив, теперь вот отчего-то надулся…

«Мне это всё каким боком надо?!»

– Дед, привет!

– О-о-о!!! Глебушка! – седой мужик довольно бодро, но не быстро, эдак величественно, статно, поднялся со скамейки и обнялся с подошедшим внуком.

– Где моя подколодная бабка? Что же она гостей зовёт, а калитка на замке? Вот её тут какая-то студентка ждёт.

– Меня зовут Полина Романова, – прохладно кинула Полина и деду, и молодому человеку. Какого чёрта её здесь ещё и оскорбляют? Она что сюда, напрашивалась?

Из дому вышла, наконец, Нина Николаевна.

– Здравствуй, Полина. Здравствуй, Глеб. Садитесь, сейчас будем ужинать.

– Спасибо, я не голодна, – сказала Полина. – Нина Николаевна, вам нужна моя помощь?

– Я не сказала, что ты голодна! – фыркнула бабка. – Я сказала, что мы будем ужинать. Садись! – властно гаркнула она. – И ты сядь! – бросила она Глебу.

Чувствуя себя совсем не в своей тарелке, Полина присела за стол. Павел Пантелеевич завёл с внуком беседу, время от времени обращаясь с репликами к Поле. Кажется, он тут был самым воспитанным.

Ужин был тот ещё. Варёная картошка и банка килек в томате. И спитой чай. Пир, одним словом! Не говоря уже о том, что бабка помыкала дедом, как последним клоуном. «Павлик – туда! Павлик – сюда! Павлик – подай! Павлик – пересядь!» И он беспрекословно повиновался, как марионетка кукольнику. Это никак не вязалось ни с его внешностью и манерами, уж конечно с тем, что он хоть и в отставке, но бывший главарь огромной области, величиной с Молдавию или пару-тройку европейских государств.

«Такое же часто бывает, да? Вот последним российским императором тоже супруга помыкала. Хотя кто там знает, как на самом деле было? Да и нашла, тоже мне, подходящее сравнение – царя по крови с крестьянином-функционером в отставке!»

К спитому чаю подали… чумазую сахарницу, наполовину заполненную отсыревшим, лежалым сахаром-песком.

– Бабка жадная, как Гобсек! – шепнул Полине молодой человек по имени Глеб.

Она не удостоила его ответом. Пусть прежде научится себя вести, а потом лезет с комментариями. Тащилась сюда субботним апрельским вечером из центра, чтобы сперва ей не представились, потом оскорбили, обозвав «какой-то», затем угостили картошкой с килькой в томате… Да у неё, в доме учителя и инженера, такое и перед дядей Фимой постеснялись бы на стол поставить. Ну и нравы у этих бывших партийных боссов, ничего не скажешь!

– Спасибо, Нина Николаевна. Если я вам не нужна больше, я пойду, – мужественно допив чашку чая, сильно отдававшего веником, сказала Полина.

– Глеб, проводи! – тоном, не терпящим возражений, распорядилась старуха.

– Не нужно меня провожать, я вполне доберусь сама.

– Нет, ну что вы, Полина, раз смертельная угроза здоровью и жизни моей бабушки миновала, как и не была вовсе, то я, пожалуй, тоже покину эти благословенные пенаты, где для нас накрыли потрясающий обилием деликатесов стол.

Седой старикан поцеловался с внуком, пожал руку Полине и после командного рыка: «Павлик, иди на веранду отдыхать!» – туда и отправился. Бабка проводила молодых людей до калитки.

– Что это было? – спросила скорее у забора, чем у Глеба, Полина.

– Как что?! Вы, Полина, ничего не поняли? Моя бабка хочет меня женить. Потому что, видите ли, двадцать девять – это уже время заиметь семью, нарожать детей и всё такое прочее. И поскольку никто и ничего лучше моей бабки сотворить в пределах известной вселенной не может, то она вот так вот, заманивая на дачу юных девушек и сообщая мне то о внезапной слабости, то о том, что ей необходимо срочно мне что-то сказать… В общем, свахой она под занавес заделалась.

– Ну вам-то она хоть бабка, а я-то здесь при чём?! – Полина махнула рукой и пошагала к трамвайной остановке.

– Полина! Полина, постойте! – Глеб побежал за ней. – Простите меня, я и правда был непозволительно груб. Вы совершенно ни при чём. Простите меня, пожалуйста! – Поля продолжала уходить не оборачиваясь. – Полина! Ну остановитесь же. Хотите, я стану на колени? – И он без паузы шлёпнулся в своих чудесных небесно-голубых джинсах прямо на узенькую асфальтовую полоску трамвайной остановки.

– Прекратите паясничать! – зашипела Полина. – Я вас прощаю. Встаньте и идите с богом. И никогда больше мне на глаза не попадайтесь!

– Не встану. Пока вы не разрешите хотя бы отвезти вас домой, я на машине, – говоря это, Глеб на четвереньках подбирался всё ближе и ближе к Полине. Она невольно рассмеялась.

– Ладно, так и быть. Где ваша машина?

– Тут рядом, в переулке, – он встал, отряхнул колени и предложил Полине руку.

«Так же, как Примус на берегу пожарного пруда всего лишь несколько месяцев назад. Боже, неужели всего лишь несколько месяцев? А кажется, что это было уже сто лет назад. Или только вчера?..»

Действительно, в соседнем переулке стояла машина. Но что это была за машина!!! Это была алая спортивная «Тойота». Не впечатляет? Я понимаю. Вы-то, мой дорогой читатель, уже и «Майбахи» на улицах давно не считаете. Но позвольте вам напомнить, что описываемые мною события происходят на нашей грешной земле, не в городе Москве 2011 года выпуска, а в городе Одессе года эдак 1988-го Нашей Эры. Нашей, понимаете? То есть родившихся в шестидесятых-семидесятых. И в расшифровке испытанных Полиной чувств не нуждающихся. Даже в портовом городе Одессе в конце восьмидесятых двадцатого века таких – алых и спортивных! – «Тойот» не было. Просто не существовали как вид. Так что Полина испытала шок. Простой и незамысловатый культурный шок. У неё даже немного отвисла челюсть. Что нам с вами из века двадцать первого (особенно жителям Москвы или той же Одессы) просто смешно. Но вот у дурочки Полины там, в переулках Большого Фонтана в конце восьмидесятых, слегка отвисла челюсть.

– Это ваша машина? – спросила она у Глеба.

– Полина, я никогда бы не предложил отвезти вас домой на чужой машине! Скорее бы уж поймал такси. Садитесь! – он галантно раскрыл дверцу с пассажирской стороны. Она поднималась так, знаете ли, вверх. Стараясь вести себя, как будто она в алых спортивных «Тойотах» за картошкой ездит и вообще, Полина шлёпнулась на сиденье. Назвала адрес. И далее за всю дорогу не произнесла ни слова.

Глеб не просто подвёз, а зарулил в арку двора. И выключил двигатель.

– Полина, я кретин, осёл и все остальные слова, какие вы только придумаете. Но я прошу вас, дайте мне ваш номер телефона.

– Ни за что!

– Тогда я буду ночевать здесь, у вас во дворе. И, кроме того, ну не будьте же ребёнком! Не дадите мне свой номер сейчас – я позвоню завтра утром старухе, она позвонит в деканат – и вуаля. А если вы не будете упрямиться, то завтра утром я вместо старухи позвоню вам – и мы поедем кататься по городу, и гулять по пляжам, и всё такое прочее…

– Вы забыли, что нас познакомила ваша бабушка? Вы же, насколько я поняла, терпеть подобного не можете. «Каких-то студенточек», – съязвила Полина.

– Вынужден признать – в данном конкретном случае гнусные условия задачи предполагают занимательное решение! Ну, Полина, прошу вас!

– Ладно! – неожиданно для себя смилостивилась Полина. Может, ей всё-таки понравился этот Глеб? Ну, хоть чуть-чуть?.. Опять же, «кататься по городу»! Последний раз она каталась по городу на, простите, мусоровозке в возрасте лет семи со своим двоюродным дядькой. А с тех самых пор ни разу не каталась по городу просто так. А только по делу или в гости. И очень редко – на машине. И уж точно никогда – на такой! – Телефон свой я вам пока не дам. Завтра утром, к десяти, подъезжайте… Нет-нет, не во двор, ни в коем случае!.. Подъезжайте на Чичерина угол Кирова. Но вам ещё раз придётся извиниться за ваше недостойное поведение!

– Полина, я готов извиняться перед вами всю жизнь! – пылко сказал Глеб и поцеловал Полине руку. Затем вышел из машины, раскрыл Полине дверь и…

– Уезжайте! Я не хочу, чтобы вы видели, в какой подъезд я зайду!

– Слушаюсь и повинуюсь!

Пару минут Полина постояла во дворе, чтобы прийти в себя, и лишь после этого поднялась домой.

Да, судя по всему, у Глеба не было таких проблем, как у Вадима. Он умел вполне естественно произносить все нужные молоденьким девушкам (да и зрелым женщинам, признайтесь!) вербальные конструкции. Всего каких-то пара лет разницы и… Или не в возрасте дело? В чувствах? Тоже вряд ли. В среде? В воспитании-окружении? В породе-природе? В алой спортивной «Тойоте» – супротив комнаты на троих в общаге? Автор не знает. А вы знаете?.. Да?! Тогда я вам сочувствую. Потому что…

Во многих знаниях многие печали

Тигр, выспавшись и ещё раз подкрепившись колбасой, решил, что такая жизнь слишком скучна для настоящего кота.

А он был самым настоящим котом, чтобы там ни вообразила о нём его милая, но бестолковая, как и большинство людей, новоявленная хозяйка. Как-то один старый кот с ушами, похожими на грязную кружевную салфетку, что свисала с тумбочки в комнате у «падлы Нельки», сказал ему по секрету, что для кота найти своего человека – ничуть не меньшее счастье, чем для собаки. Но собаки честнее котов и вовсе не так глупы, несмотря на существующее в кошачьем народе заблуждение-стереотип. «Запомни, для кота, как и для собаки, важен именно человек, а вовсе не дом!» – поучал ещё совсем не Тигра старый потёртый одноглазый кот, неизвестно почему питавший к нему привязанность, тщательно скрываемую от собратьев по подворотне. «Ну что такое дом без человека? Сам подумай, малец! Дом без человека – стены да крыша, не более. Дом без человека ещё страшнее подворотни, где те же стены и крыша, но иногда проходят сердобольные старухи – и тогда надо сделать вид пожалостнее. Из подворотни ты всегда можешь выйти на охоту – на зерновых складах порта водятся отменные толстые мыши, а портовые грузчики закусывают только первые пятнадцать минут, оставляя потом за собой солёно-сальный пир на газете. В подворотне ты хотя бы свободен. Если оно, конечно, тебе надо. Но, поверь, свой любимый человек куда круче свободы! Кому она нужна, эта свобода?! – Тут матёрый кот издал странное шипение, отдалённо похожее на человеческий вздох. – И вот он, свой любимый человек, куда важнее самих по себе стен и крыши, где никто не ходит и откуда частенько нет выхода! И ты медленно умираешь от голода и жажды. Доложу тебе, что супротив голода и жажды стая, с позволенья сказать, братьев, контролирующих гастроном «Барвинок» на Гарибальди, – просто-напросто кучка тополиного пуха! Я однажды испытал – и не пожелаю такого даже тому ротвейлеру, которому принадлежит лысый мужик, регулярно выпивающий в «Барвинке» свой полуденный стопарь! Как я выжил, будут знать только то вентиляционное отверстие и мои изодранные чуть не до кости лапы, малыш!»

Разумеется, никто, наблюдающий изредка эту странную парочку – одноглазого ветерана и плюгавый комок шерсти с непропорциональными ушами, и не догадался бы, что они ведут подобные беседы. Они и не беседовали в человеческом смысле слова. Но общение их было куда более полным, чем «венец творения», снабжённый умением облекать свои мысли и чувства в слова, может себе предположить. Автор имеет большой опыт наблюдения за животными и может вам ручаться головой – они понимают друг друга куда лучше нас, умеющих говорить, и передача информации друг другу у них налажена на таком уровне, что человеку и не снилось. Иначе и не объяснить множество и множество фактов из кошачьей, да и собачьей жизни. Я не буду приводить примеры, потому что те, у кого имеются домашние любимцы, – в курсе. У кого нет – ни в жизнь не поверят, потому что они, эти факты-примеры, просто не поместятся в жалкий человеческий мозг, для которого иногда «вера» – лишь синоним слова «осмысление».

– И как же его раздобыть, своего любимого человека? – тёрся комок шерсти о шрамы на морде старого разбойника.

– Это, малыш, цепь случайностей, именуемая иногда неисповедимыми путями! Никто не гарантирует тебе твоего любимого человека, даже если ты родился у мамы, владеющей своим любимым человеком. Но никто не может отрицать твоего права стать владельцем своего любимого человека, даже если ты родился у мамы, не владеющей никем, – отвечал одноглазый.

– А кто такая мама? – комочек с любопытством прикасался лапкой к давно затянутой рубцовой тканью глазнице своего наставника.

– Это, малыш… Впрочем, для нас, котов, это не так важно, как для них – людей. Считай, что мама – это то, благодаря чему ты появился на свет, и будь за это благодарен. А более на этот счёт не считай ничего! – он валил малыша на спинку и вылизывал ему пузо. – Впрочем, я помню маму. Мама – это молоко. Похожее на то, что нам иногда выносит дворник Владимир в мисочке, но только теплее и вкуснее.

– Значит, моя мама – мисочка дворника Владимира? – щурился комочек шерсти.

– Не самый плохой вариант, согласись! – слегка поддевал его плечом старый кот.

«Да, неплохо!» – думал про себя комочек. Но всё же больше его интересовал вопрос своего человека:

Страницы: «« « 345678910 » »»