Коммуна, или Студенческий роман Соломатина Татьяна
– А как понять – твой человек или не твой?
– Ну, с этим всё просто! Есть тайна, известная нам, но не знакомая людям.
– Тайна?
– Да. Это тайна имени. Вот скажи, ты знаешь своё имя?
– Имя? Это такое… Ну, я бы хотел… Это как если… – комочек садился, где шёл, и отваливал в сторону заднюю лапу, чтобы легче было думать.
– Не мучайся, – одноглазый садился чуть в стороне, спиной к комочку, и для невнимательного взгляда могло показаться, что они не имеют друг к другу никакого отношения. Но разговор на самом деле продолжался.
– Не мучайся, говорю тебе. Ты и знаешь и не знаешь одновременно. В этом и смысл.
– Да какой же тут смысл – знать и не знать одновременно? Чушь какая-то!
– Не скажи. Смысл в том, что через это твоё знание-незнание и можно определить своего человека.
– Ты хочешь сказать, что мой человек просто знает моё имя?
– Смышлёный ты, братец! – одноглазый тоже откидывал в сторону заднюю ногу, но не потому, чтобы легче думалось, а просто ему в силу возраста было так удобнее сидеть. – В том-то и секрет! Твой человек не знает твоего имени. Он угадывает его. Случайно.
– И как же я узнаю, что он угадал?
– Ведь это будет твоё имя. Как ты сможешь не знать, глупыш!
– Ничего не понимаю… «Знаешь – не знаешь», «угадал – не угадал»… Ты меня запутал!
– Ты не узнаешь, пока не услышишь сам.
– А как твоё имя, раз ты такой умный?
– Моё имя хранится у моего любимого человека. Я не знаю его.
– Опять «знаю – не знаю»! Ну, и где он, твой человек с твоим именем?
– Его нет. Поэтому и имени у меня нет… – И старый кот принимался вылизывать своё хозяйство. Что в известной среде считается медитативной техникой. И было бы крайним проявлением неприличия беспокоить кого-то в этот тонкий момент.
Одноглазый научил комочек шерсти ловить мышей, запрещая до поры до времени иметь дело с крысами, защищал его от остальных взрослых, далеко не всегда дружелюбных котов, а потом пропал… Отправился на охоту в порт и не вернулся. Маленький комочек долго ждал его на их месте – в тёмном углу под тёплой батареей, но так и не дождался, а те самые голод и жажда, о которых его предупреждал старый друг, заставили отправиться в мир в одиночку. Там ему быстренько преподнесли наглядный урок того, что бывает с фаворитами, лишёнными покровителя, и наказали больше нос в подворотню не совать. Если он, конечно, не раздобудет валерьянки. Тогда ещё ладно. Тогда ещё посмотрим… Что такое эта валерьянка и где её раздобыть? Да у тебя, малый, что, совсем нюха нет? Валерьянка живёт на третьем этаже. В квартире дворника Владимира. У этой безобразной старухи полная тумбочка настоя; настойки; и просто мешков этого дурман-корня, что позволяет котам достичь той же нирваны, что дворнику Владимиру – бутылка из гастронома. В общем, выследи, проникни и приволоки – будешь живой. Нет – порвём. Потому как ареал маленький, эволюционные механизмы конкурентной борьбы за выживание никто не отменял, малыш. Ничего, как говорится, личного! Биология. Не более того.
Выследив дворника Владимира не в самом штилевом его состоянии, комочек легко прошмыгнул в дверь квартиры. Сперва на него пахнуло убойной волной собачатины, однако потом он как-то сразу определил, за какой из дверей находятся склады этой валерьянки. У него аж голова закружилась. В коридорах царили вечные сумерки. А что котам – сумерки, то владельцам молока, валерьянки, стен и крыш – таки полный мрак. Потому он без особых трудностей прошмыгнул в дверь за ужасной старухой. Запах из тумбочки манил, и он пошёл на него, подцепил лапой хлипкую дверку, дёрнул когтем душистый тряпичный мешочек и… И вместо того чтобы бежать прочь, стал валяться, кататься, тереться об этот проклятый мешочек – в общем, напрочь утратил ощущение реальности. Пока его не отодрали от нирваны, не шмякнули об стену и не выбросили с балкона.
Падать с балкона третьего этажа для кота вовсе не опасно, хотя пропавший одноглазый говорил, что в этом доме третий этаж – как шестой в новостройке. Комочек не понимал, что такое «новостройка», но сразу знал – именно из-за той самой полной и безоговорочной передачи информации от животного к животному, – что падать здесь с третьего этажа надо уметь как с шестого в новостройке. Вот и пригодилось якобы ненужное знание. Комочек сгруппировался, как мог, несмотря на то что дурман его ещё немного дезориентировал в пространстве собственного тела, но кошка всегда падает на все четыре лапы. Особенно если на чью-то голову.
Остальное вы уже знаете.
«Это именно та цепь случайностей, о которой говорил одноглазый? – думал напившийся, наевшийся и выспавшийся Тигр. – Значит, не пропади он из моей жизни, я никогда бы не обрёл своего любимого человека? И никогда бы не узнал, что значит «знать – не знать» своё имя? Значит, чтобы кого-то обрести, надо кого-то потерять?..»
Тигр, конечно же, ничего такого не думал. Про «думал» – это всё автор придумал. Тигр всего лишь такое чувствовал. Чувствуете разницу? Кстати, чертовски забавно. Почему устойчивое словосочетание «чувствуете разницу» есть, а «думаете разницу» – нет? Впрочем, всё это совершенно не важно, потому что…
Тигр, выспавшись и ещё раз подкрепившись колбасой, решил, что такая жизнь слишком скучна для настоящего кота…
И отправился в поход по комнате.
Под окном обнаружились неплотно прикрытые дверцы. Такие, знаете ли, подоконные шкафы, встречающиеся в старых домах. Они предназначались для хранения разнообразных продуктов. Например, картошки. Смело сунув морду в хранилище, Тигр обнаружил там пыль, грязь и пару мумифицированных картофельных клубней. Прямо зияла дыра, открывающая вид на соседний двор. Но туда не выпрыгнешь. Ближайшая опора – винтовая лестница – недосягаема для прыжка. Да в этой дыре толком и не сгруппируешься. Да и что он, совсем безумец – выпрыгивать из собственных стен и крыши, идущих в комплекте со своим любимым человеком, в соседний двор, хорошо известный округе шоблой воинственных голодранцев? Зачем?! Другое дело – исследовать то, что он вчера миновал в уютной сумке. Это некоторым образом параллельный его стенам и его крыше мир, но он чувствует, что всё-таки этот параллельный мир – часть его стен, крыши и даже часть его любимого человека. И значит, всё должно быть исследовано, изучено, вынюхано, прочувствовано. Потому что его пропавший старый друг говорил, что кот несёт за своего человека не меньшую ответственность, чем собака. Просто собаки ещё и выпендриваться любят, работать на публику, а не на суть. И если эта, напоившая водой и накормившая колбасой, теперь его любимый человек (а спать рядом с ней было приятно почти так же, как между одноглазым и батареей!), то он теперь несёт за неё ответственность! И значит, надо изучить это параллельное пространство, которое не совсем параллельное.
Тигр увидел в подоконном шкафчике уходящий куда-то влево лаз. Скорее не лаз, а дефект стены. Голова пролезла. Если пролезла голова – пролезет и всё остальное, проверено! Если дальше станет уже – выберется задом.
Тигр пополз по лазу вверх, и вверх, и вверх… Лаз был длинный и очень узкий. Периодически он останавливался, чтобы отчихаться. Уже першило в горле и хотелось спрятать когти и кубарем скатиться обратно, в подоконный шкаф, оттуда – в комнату, на тёплый матрас, в шерстяной плед, куда предусмотрительно запрятан слегка заветренный кусочек докторской колбасы, свернуться клубочком и спать, спать, спать! Спать до тех самых пор, пока свой любимый человек не принесёт обещанное молоко!
«Хм… Свой любимый человек, он, значит, мама?» – успел что-то такое почувствовать Тигр – и оказался на вершине лаза (точнее сказать – трещины в камышовых стенах, используемых для перегородки старой добротной квартиры на коммунальные улья) и, чуть не сорвавшись вниз, удачно приземлился на толстую пыльную трубу. Хотел было победно мявкнуть, но вовремя увидал – точнее, унюхал – там, далеко внизу, ту самую «падлу Нельку», что выкинула его (и по легендам дворовых котов – не его одного) со своего балкона. Инстинкты и наука пропавшего учителя сделали своё дело. Тигр замер. И даже дышать перестал. Даже если бы ответственная квартиросъёмщица и подняла голову, она бы ничего не заметила. Но она уже очень давно не поднимала голову. Да и кто поднимает голову вверх у себя на кухне? Разве что когда соседи сверху заливают. Но здесь такого случиться не могло. Потому что этаж был последним, а крышу не так давно ЖЭК отремонтировал. Да и дождей давно не было.
Неля Васильевна что-то бурчала себе под нос, но Тигр не мог разобрать, что именно. Он пока очень плохо знал человеческий язык, потому что очень мало общался с людьми. Впрочем, пару слов из его немногочисленного словарного запаса она произнесла. Но вряд ли их стоит тут приводить, потому что любой из моих уважаемых читателей с этими словами и так знаком. Даже Тигр, и тот почувствовал, что сегодня «падла Нелька» ненавидит всё человечество в целом и отдельных его представителей – в частности. Когда она ушла, унося с собой распространяющую зловоние сковороду, он спрыгнул с трубы на другую трубу, с той трубы – на верх шкафчика, оттуда – на полочку. На стол. И, наконец, на пол.
Кошки всегда приземляются на все четыре лапы.
Даже если они —
Коты
– Так! Слушать сюда, похоронная команда! Полуґчите вы свои зачёты! – выскочил Примус из двери, ведущей в служебные помещения кафедры нормальной физиологии.
Настроение у ребят и правда было не очень. Пара закончилась быстро. Зачёты получили двое – Примус и Полина. Первому в журнал было поставлено, как всегда, «отлично с отличием» – что ещё ожидать от ленинского стипендиата? Вторая и обычной пятёркой удовлетворилась. Остальные не получили даже «удовлетворительно». У Глухова такой оценки не было вообще, он считал её ущербной. Он бы и четвёрок никогда не ставил, если бы не деканат. Потому что считал, что предмет можно или знать – и тогда это пять, или не знать – и тогда это два. И с ним нельзя не согласиться. В философском смысле. А вот в прикладном… Студентам этой группы вполне бы хватило и удовлетворительных оценок. Что теперь, из-за какой-то нормальной физиологии ни стипендии не получить, ни даже на другой курс не перевестись? Была бы воля Глухова, кстати, он бы разогнал девяносто процентов так называемых учащихся. И был бы не прав, как бывают всегда не правы все сто процентов максималистов. Потому что нормальная физиология – нормальной физиологией, но автор знаком с огромным количеством отменных хирургов, реаниматологов, акушеров-гинекологов и стоматологов, очередь к которым расписана на год вперёд, получивших в своё время по нормальной физиологии всё то же «удовлетворительно». Это не помешало им стать отменными клиницистами и выучить всё то, что им нужно было выучить, и гораздо более того. Ну, не все понимают на втором курсе важность и значимость такой действительно необходимой врачу науки, как нормальная физиология. На то она и молодость, чтобы иногда не понимать. На то она и мудрость, чтобы, уже понимая, удовлетворяться хотя бы готовностью к знанию. Но Глухов был максималистом, хотя уже давно должен был бы стать мудрым. Но мудрость – такая хитрая и мудрёная штука, что никак не даётся человеку-букве. Лишь дух способен проникать дальше формальной оценки формального же знания. Хотя и последнего, разумеется, никто не отменял. Но не Глуховым единым. И слава многообразию видов преподавателей, позволивших стать отменными врачами тем, кто не мог получить «отлично» и только «отлично» по теоретической дисциплине, в силу тех или иных причин.
– Полуґчите вы свои зачёты, как только каждый из вас принесёт на эту самую кафедру по коту. Пол важен – только коты, никаких кошек! Тигров из зоопарка не воровать! Один кот – трояк, пара – уже четыре.
– Зачем им коты? – хмуро поинтересовался Кроткий.
– Самый молодой и самый умный профессор этой кафедры, что характерно для гениев! – мой тёзка Алексей по фамилии Хандра, с ударением на первый слог, занимается научной работой. И – внимание, друзья! – потому что сейчас я буду произносить сложный для восприятия большинством из вас текст. Итак, направления научной деятельности Алексея Хандры: изучение механизмов эпилептогенеза на оригинальных моделях очаговой эпилепсии и хронической эпилептации мозга; выяснение роли структур антиэпилептической системы в патогенезе эпилептического синдрома; исследование роли нейропептидов в регуляции возбудимости мозга, памяти, процессов обучения; принципы и методы экспериментальной терапии нейропатофизиологических синдромов, характеризующихся гиперактивностью систем.
– Чего?! – дружно изрекли Стасик и Серёга.
– Того! Коты! Собаке Павлова памятник уже имеется, теперь вот грядёт памятник котам Хандры. Потому что именно на них, родимых, именно на ласковых кусочках пушистой плоти – в основном в виде их головного мозга – Алексей будет изучать механизмы эпилептогенеза, или, выражаясь понятным для вас, моих слабоумных товарищей, языком, разыщет ответ на вопрос: «Отчего это с людями случается трясучая и падучая и как это вылечить? Отчего одни умнее других и чем это грозит для умных, не мизантропией ли?»
– А почему коты? – тупо переспросил Пургин.
– Мой дорогой друг! – Примус покровительственно обнял одногруппника за плечи. – Возможно, профессор и рад бы использовать твой мозг, но опыты на человеках запрещены. Да и к тому же кошачий мозг более похож устройством на человечий, нежели твой. Или, к примеру, собачий. В общем, есть что-то такое в котах, схожее с нами. Ведь эпилепсию, например, в Средние века считали не просто падучей хворью, а и ещё чем-то вроде дьявольского наваждения. Способности провидеть и всё такое. Кошачьи гораздо более интуитивны, чем собачьи, и, соответственно, структуры, отвечающие за возбудимость, то есть за способность чувствовать и даже предчувствовать, – у них более развиты. Хотя, скорее всего, – Примус отпустил хлопающего роскошными ресницами товарища, – помещения, выделенные Хандре под исследования, так малы, что для собак было бы слишком тесно. А коты – самое оно. Есть ли здесь особые гуманисты? Ах да! Среди нас находится мадемуазель Романова, но поскольку она, в отличие от вас, зачёт сдала, то от необходимости гонять по подворотням в поисках бездомных котов освобождена!
– А почему именно коты, а не кошки?
– Я сам об этом подумал, но ничего умного не придумал. А профессора спрашивать было неловко. К тому же во всём мне хочется дойти до самой сути самостоятельно. Мой собственный мозг – самый совершенный механизм среди здесь присутствующих, Полина, извини. Ты – женщина, тебе можно иметь мозг несовершенный. Вот, кстати, возможно, кошки тем же отличны от котов, чем женщины от мужчин, – интеллектом. Хотя это смотря какие коты и кошки. Тьфу ты! Мужчины и женщины. Вот, например, Стасик, а вот – Полина. И?.. И я думаю, что самое мудрое объяснение, как обычно, где-то совсем сверху. Элегантно и просто настолько, что никто об этом не думает. А Хандра подумал. Коты друг друга не что, друзья мои? Не что?.. Ну, кто первый поднимет руку? Нет версий? Коты друг друга не оплодотворят, даже если чем-то и займутся на сытом досуге, котам статья за мужеложество не писана! А попади к нашему очаровательному молодому профессору парочка кошек в компанию сытых половозрелых котов – и? Правильно, дети! Будут дети! Много-много-много кошачьих детей, а нашему учёному такого не надо. Ему нужны взрослые коты для науки, а не котятки для восторгов и последующего пристройства. А стерилизацией кошек ему, видно, некогда да и не на что заниматься. Научные бюджеты – это слёзы! Так что вперёд, двоечники, на ловлю хвостатых зачётов! Берегите руки и глаза!
– Бедные коты! – вздохнула Полина. – Нет, я понимаю, наука и всё такое, без этого никуда. Но я вот вчера, например, завела себе кота… Он совсем котёнок! – воскликнула она, глядя на своих соучеников.
– Чтобы успокоить тебя, моя крошка, – этим чудовищам, я так понимаю, всё равно! – сообщу, что никто над котами издеваться не будет, все инвазивные манипуляции будут выполняться под соответствующим обезболиванием. А выжившие после экспериментов животные будут размещены по семьям научных сотрудников, а также их родных, друзей и близких.
– Выжившие?..
– Полина, наука – не жестока. Наука – рациональна. Но в качестве ещё одного успокаивающего аргумента могу привести тебе следующий: с электродом в мозгу, но в тепле, холе, неге и на достаточном пайке приятнее, чем без оного электрода, но на холоде, голоде и безо всякой ласки. Всё. Парни, за дело! Глухов был против, но против Хандры он бессилен…
– Так как ты всё-таки относишься к имени Глеб? – не забыл уточнить Примус на большом перерыве. Они с Полиной вдвоём прогуливались по бульвару, потому что Кроткий захотел «жрать». А та столовка, где он обедал, была невыносима. Полина вообще в последнее время забыла, что такое еда, и вспоминала об этом лишь от случая к случаю. Вольша, Селиверстова и Нила отправились обедать в столовую университета – туда было чуть дальше, но там было немного приятнее, чем в столовой мединститута. Есть же в буфете напротив женского туалета в главном корпусе Полина так и не научилась. Примус же просто составил ей компанию. Хотя в последнее время ей всё больше нравилось часовой перерыв проводить в гордом одиночестве.
– Примус, вот ты бы не спрашивал, если бы ничего не знал, да?! Так к чему эти… эти…
– Подлости!
– Да, спасибо. По части формулировок тебе нет равных. Так что давай, вываливай, что ты от меня хочешь.
– Дорогая моя девочка, я не имею права от тебя чего-либо хотеть. Мною движет лишь любопытство. Мужское самолюбие я ещё больше года назад засунул поглубже per rectum, чтобы не особо ущемлялось. Давай я расскажу, что знаю, а ты меня дополнишь. Если, конечно, сочтёшь нужным.
– Чтобы ты доложил Вадиму? Ну, может, оно и к лучшему.
– Вадиму и без меня доложат, мир не без добрых людей. Но пока доложили мне. И теперь я знаю только то, что Глеб – внук нашей глубокоуважаемой Нины Николаевны, но закончил вовсе не медицинский институт – молодец, мальчик! Ещё то, что он далеко не мальчик, у него есть своя отдельная жилплощадь, алая спортивная «Тойота», слишком заметная даже в нашем славном портовом городе. Особенно когда из неё выходит такая красотка, как Полина Романова. Вот пока всё. Мир велик, но тесен, Поленька. Что уж говорить о каком-то жалком городишке. Всегда найдётся кто-то, бродящий по Аркадии именно тогда, когда юная леди в ультракороткой юбке прогуливается там под ручку с вполне себе таким зрелым гражданином и даже заходит с ним в дорогущий ресторан, где к тому же никогда нет мест, пока студенты просто прогуливаются, дыша малокалорийным обезжиренным воздухом. Вот, собственно… Насколько я понимаю, ты с ним познакомилась именно тогда, когда старушенция пригласила тебя на дачу. Ты, помнится, пропала на все выходные. Я пережил это достаточно безболезненно, а Кроткий страдал. Впрочем, он и сейчас страдает. Никак, бедолага, не поймёт, что ты – девочка взрослая, у тебя своя жизнь и он туда никак не помещается. Особенно после того, как лето проведено врозь, в колхоз ты в этом году не поехала, а мыла окна в кабинете ректора, по странному стечению обстоятельств – ещё и заведующего той самой кафедрой нормальной анатомии, где наша дорогая и любимая Нина Николаевна профессорствует. И если ты вспомнишь про мой аналитический склад ума, то ты поймёшь, что всё, что для моего наивного друга Вади – лишь никак не связанные разрозненные факты, для меня – последовательная цепь событий. И тут сегодня ты являешься на занятия в сапогах, прибывших в Одессу если не из Рима, то уж из Милана точно. И что я должен думать?
– А тебе не всё равно?! – огрызнулась Полина.
– Нет, мне не всё равно.
– С чего бы вдруг?
– Не хами.
– Лёш, я не хамлю. Просто знаешь… Вот вы, такие распрекрасные, такие замечательные, но…
– Но толку-то, да?
– Не передёргивай. Кроткий мне ничего не предлагал. Кофе на бульваре – это замечательно. Все эти нежности, приятные прикосновения и так далее. Но – ничего более. Теперь вот я переехала в эту комнату и понимаю, что от меня ждут инициативы. А я, Лёш, девушка. И инициативу проявлять не хочу. И не могу. Потому что прояви я сейчас инициативу, то… То он сам, при его-то характере, всю оставшуюся жизнь будет считать меня… Или себя… Знаешь, он должен был уже хоть что-то за эти почти полтора года родить! Дефлорацию! Предложение руки и сердца! Бурный секс и не менее бурный разрыв! Хоть что-нибудь!!!
– Тсс! – Примус притянул Полину к себе и обнял. – Не буянь. Не стоит. Разумеется, он сам дурак. Успокойся.
– Лёш, что ты сегодня вечером делаешь?
– Сегодня вечером я, как это ни странно, свободен.
– Пойдёшь со мной – оглядеть мои новые пенаты?
– С удовольствием!
– А что мы скажем Кроткому?
– Поленька, при всех недостатках моего стоеросового друга, нетактичностью он не страдает. Равно как и избытком соображения. И, кроме того, мы всегда можем сказать ему, что идём в библиотеку или в анатомку. И он сам сбежит от нас, как чёрт от ладана. Врать, конечно, нехорошо. Особенно друзьям. Но если это ложь во спасение тебя – то я на это пойду!
– Чего это – ложь во спасение меня?
– Потому что именно тебе надо выговориться. И именно я это выслушаю. Конечно, если у тебя на меня другие планы, – Примус закатил глаза и ахнул, – то я готов забыть не только дружбу, но и всё на свете!
– Нет! – рассмеялась Полина.
– Нет? Жаль. Ну ничего – я терпеливый…
– Лёш… – Полина ехидно прищурилась.
– Что, звезда моя?
– Кое-кто чуть больше года назад сказал мне на берегу одного пожарного водоёма буквально следующее: «И чего я лично не видел – того для меня не было». Двойные стандарты, друг мой.
– Поймала с поличным! Детка, если я скажу, что тем самым бродящим по Аркадии студентом был именно я, это будет учтено как смягчающее обстоятельство при вынесении приговора?
– Будет. Если ты скажешь, что при этом почувствовал.
– Жаль, что это самый обыкновенный садизм с твоей стороны. Я бы предпочёл садизм сладострастья. Причём со своей собственной стороны. Поскольку к мазохизму не испытываю ни малейшей склонности. Видимо, именно поэтому обстоятельства всё время и ставят меня раком. Чтобы, так сказать, не благодаря, а вопреки…
– А покороче ответить можешь?
– Да. Мне было очень больно, когда я увидел тебя с этим самым Глебом.
– А тебе не больно видеть меня с Коротковым?
– Нет. И вот это, умная моя девочка, правильный вопрос. Вот это и есть самые что ни на есть те самые двойные стандарты, над коими я размышляю долгими бессонными санитарскими ночами в судебке в окружении зарезанных, утопленных, застреленных, повешенных и всяко прочее лишённых каких бы то ни было земных печалей.
– Примус!
– Да-да, я понял. Поменьше цинизма. Постараюсь сформулировать просто и честно. Если в подобных ситуациях возможна простота и честность. Кроткий, несмотря на всю его мужскую привлекательность и жизнестойкость, – не твой тип мужчины. Он в вашем странном тандеме скорее жертва, чем наоборот. И я, как истинный христианин, исполненный и жалости и смирения, терпеливо дожидаюсь, когда всё самым естественным образом сойдёт на нет, попутно, аки пастырь, аккуратно моделируя как можно более бескровный исход, потому что Кроткий – мой друг, но любовь к тебе всё-таки дороже. А вот Глеб… Он красив, небеден, обаятелен и непрост – в общем, весьма опасен в конкурентной борьбе. К тому же у меня нет никаких механизмов влияния на него. Я даже наблюдать его не имею возможности. И, соответственно, спрогнозировать дальнейшее течение неподвластного моему контролю эксперимента. М-да… В общем, мне было больно, когда я увидел вас вместе. Я ответил на твой вопрос?
– Да. Мне приятно, что тебе было больно. Нашёл себе дрозофил, пастырь хренов. Экспериментатор, блин!
– Не надо сердиться, Полина. Ты не в силах вызвать подобной ответной реакции. Ты по определению не можешь меня ни задеть, ни уязвить, ни разозлить. Мне будет всего лишь больно, не более, прости за фонетику.
– Ты хочешь вызвать у меня чувство вины?
– Что ты! Даже не вздумай! Это всё выдуманная индульгентами чушь – чувство вины. Разве виновато лезвие ножа в том, что ты сам порезал себе палец? Разве можно сердиться на лезвие ножа за то, что ты сам порезал себе палец? Так что и приятно лезвию ножа не может быть от того, что кому-то больно.
– Ну вот, договорились. Теперь я ещё и неодушевлённый предмет!
– В некотором смысле – да. В некотором смысле. Ты знаешь, что женщинам разрешили иметь душу не так уж и давно? Буквально только в нашей эре? – Примус мягко улыбнулся. – Не забивай свою хорошенькую головку. Это всё пустые слова. Ты же знаешь, люблю поговорить. Что касается конкретного случая истинно двойных стандартов – вернёмся к теме, – мне было больно потому, что к Кроткому ты испытываешь лишь искусственно удерживаемую первую настоящую девическую влюблённость, а к Глебу – крещендо нарастающий женский интерес. Две большие разницы. Очень серьёзные и очень большие. Ерунда всё, детка! Лучше посмотри, как красивы сейчас небеса…
Спасибо тому деканату, что выдумал часовые перерывы между вторыми и третьими парами. Спасибо за прекрасное осеннее небо над Приморским бульваром.
После занятий они затарились в хозяйственном моющей пастой, стиральным порошком, ёршиками и лампочками (увы, но стульчаков для унитазов не было – дефицит) – причём тут солировал Примус, и отправились к Полине в коммуну. Парень пришёл от её обиталища в восторг. Начиная с коридора. Как только она открыла дверь, Примус завопил:
– Какой простор! Какое величие! Так и представляю себе какого-нибудь барского малыша в матросском костюмчике, рассекающего этот коридор. «Разбитая жизнь, или Волшебный рог Оберона»[36].
– Тихо! Не ори! Тут куча соседей, и я им не слишком нравлюсь. И тоже мне, нашёл простор с величием. Это корыто, что ли, величие?
– Я зрю в суть, в отличие от тебя, моя дорогая.
– Зри в суть не так громко, идём!
В переходе с телефоном уже стояла Неля Васильевна.
– Не успела въехать, уже мужиков водит! – проскрипела она, как только увидела Полину и Примуса.
– Здравствуйте! – воскликнул Примус. – Вы так польстили мне, назвав меня мужиком, да ещё и предположив, что эта юная леди меня «водит», не успев въехать, что позвольте, я поцелую вам руку! – Не дожидаясь испрошенного позволения, Примус схватил старушечью кисть и почтительно приложился к ней.
«Ужас!» – пронеслось у Полины в голове.
– Разрешите представиться! Алексей Евграфов! Кадет!
– Кадет он. Кадет – на херу гондон надет, – проворчала старуха, впрочем, тем самым никаким голосом, свидетельствовавшим о не плохом её настроении. – Идите уже. В туалете не блевать!
Полина, не выдержав, прыснула.
– О нет, что вы! Как вы могли подумать, гранд-дама! Блевать я обязуюсь только на территории отдельной комнаты жилички Романовой! – Девушка потащила Примуса за собой. – Грандиозная старуха! – разнеслось по коридору эхом.
Споро всё отмыв – коридорное окно и туалет (и даже старый тётки-Валькин стульчак) отдраил Примус по собственной инициативе, куда быстрее и чище, чем Полина – одно-единственное окно в комнате, – они уселись пить чай, не забыв налить Тигру обещанного молока.
– Слушай, откуда он явился, а? Я так разволновалась, когда Нелька выползла навстречу, что совсем забыла о Тигре. Только сейчас вспомнила, когда он мяукнул. Он был в комнате, когда мы пришли?
– Полина, ну а где же ему быть? Это кот, солнышко, хоть и маленький. Ни одно животное добровольно от миски не уйдёт.
– А почему его туалет чистый?
– Ну, может, где-то путешествовал. Но к миске вернулся.
– Где он мог путешествовать? Разве что в шкафу! Комната была заперта на ключ.
– Поля, сейчас-то он тут! Ты же не собираешься держать кота всё время взаперти, под замком. Это сейчас он котёнок, а за зиму отъестся в толстого взрослого кота, и весной… Не собираешься же ты его кастрировать? – строго воззрился на неё Примус. – Кастрированный кот – это кот, лишённый самой своей кошачьей сути. Так с котами поступать нельзя. Особенно с Тиграми! – он погладил трущийся у его ног комочек шерсти.
– Если он будет выходить в коридор и в кухню, Нелька его убьёт. И не только его.
– Нашла убийцу. Просто старая бабка. Не волнуйся, кот проворнее старухи, гарантирую! Иначе не кот он, а собачье дерьмо. Ладно, всё чисто, все довольны, давай уже пускаться в откровения под кофеёк с сигареткой. Вы, леди, садитесь на окно – вам к лицу широкие подоконники с видом на пасторальный пейзаж уездных двориков. А я тут пристроюсь, у ваших ног. Начинайте, я вас внимательно слушаю!
И хотя знающим Примуса поверхностно могло показаться иначе – он действительно умел слушать.
Факты, если разобраться, были незамысловатые. Потому что откуда в восемнадцать лет взяться замысловатым? Действительно, после той самой дачи у неё с Глебом начался роман. Ничего такого особенного, но по сравнению с Полиными отношениями с Вадимом Коротковым это был действительно роман. Он катал её по городу и за город, водил в немногочисленные рестораны, студентам, прямо скажем, недоступные, и не только по деньгам, но и по пресловутому фейсконтролю – тогда он был куда более жесток, нежели нынешний. Глеб не считал детством кино, но после пары сеансов в кинотеатре сказал, что кино удобнее смотреть у него дома. Потому что у него есть видеомагнитофон, да и фильмы куда интереснее. Полина вовсе не боялась идти к нему домой, потому что он был очень мил, очень остроумен и очень внимателен. Он дарил цветы, покупал дорогие конфеты (у Полиной мамы в загашнике скопилась целая коллекция «на День учителя» всему начальству и подругам). Но ничего такого особенного, что обязывало бы девушку к чему-то там, вроде… «Ну, ты понимаешь, да?»
О, конечно, Примус понимал. Но он не стал сотрясать воздух вибрациями, а просто молча кивнул.
При этом Глеб не давил на Полину. Если она говорила, что не может, – он не настаивал. Несколько раз он предлагал заехать за ней в институт, особенно когда она говорила, что вечером будет в анатомке, но она, разумеется, отказывалась. «Ну, ты понимаешь, да?»
О, конечно, Примус понимал.
Проклятье Примуса – понимать Полину Романову, Вадима Короткова и даже этого Глеба. Есть тут кто-нибудь, кто бы ещё понял Примуса? Нет?.. Вот потому он только молча кивал, подтверждая своё понимание.
Ну вот. Жизнь Полины как-то раздвоилась, что ли? Была учёба с такими родными мальчиками-девочками, Вадями-Лёшками-Серёжками, Ольгами-Ольками-Нилами. И был Глеб с его совсем другой жизнью. И, кстати, у него дома поначалу они и правда только смотрели кино. «Он вытащил из бара «Мальборо», представляешь?»
И бедный Примус не только понимал, но ещё и представлял. Мило, да? Кто же и когда думает о чувствах своих говорящих домашних животных из породы керогазов. О котах женщины думают и то больше!
Они смотрели кино, Полина курила «Мальборо», попивала шампанское, лёжа на диване, а Глеб лежал у её ног на ковре. Совсем так, как сейчас, когда она сидит на обшарпанном подоконнике, а Примус умостился на давно не циклёванном паркете. Зато отмытом! Потом Глеб вёз её к морю, они чинно прогуливались. Ну, пару раз поцеловались, не без этого, даже поприжимались.
Бедный Примус!
А потом Глеб отвозил её домой. К ней домой. Мама? Что мама? Ах да. Мама. Маме она его представила. Та, как обычно, поджала губы. Он? Он был мил. Цветы-конфеты. Нет, не так мил, как Вадим. В Кротком было что-то властное, домашнее, своё. Почти, чёрт возьми, семейное! Глеб же был отстранённо-интеллигентен. Так, знаешь ли, мол, это твоя мама – замечательно, но если что, эта часть спектра – за пределами моего поля зрения. Ты – моя, а твоя мама – своя собственная. Вполне зрелая позиция, ты не находишь?
Примус не только понимал и представлял, но ещё знал и находил.
Он молча воткнул штепсель чайника в розетку, молча сделал ещё две чашки кофе. «Спасибо, Лёш. Так вот…»
После летней сессии – смешная сессия была, да? – биология и научный коммунизм – началась санитарская практика. Вы её проходили в десятой больнице, потому что вам поближе к общаге. А мне из дому было далеко, извините. Поэтому я записалась в железнодорожную больницу. Да-да, ты помнишь. Потому что туда записались и Вольша, и Нилка Кот – им было тоже ближе. Силиверстова – за компанию, хотя ей со Слободки пили-ить… И я – за компанию. Так вы решили. Вы же рациональные – вам поближе, чтобы между работой и работой ещё и на практику успевать. Вам же не до этого детского – «за компанию». А я для вас почему-то ребёнок – вот вы и решили, что я с девчонками за компанию. Ха-ха! Но на самом деле не столько за компанию, сколько поближе к Глебу. Он живёт на Пятой Фонтана. Ну и вот, после практики я всегда заваливалась к нему. Мы ехали на пляж. Вечером – в ресторан. И потом он отвозил меня домой. Ничего такого.
Затем начались эти дурацкие «колхозные» свадьбы – ну, массово женились те парочки, что сформировались на помидорах. Томатные семьи. «Виноградные дети». Да-да, у Мопассана. Вот что роднит тебя с Глебом – начитанность. Вот чего нет в Короткове, а жаль. Я напоминаю чеховскую невесту? Нет? Спасибо, Лёша. Ты никогда не скажешь мне того, что хоть в стотысячном приближении может показаться мне обидным. В Кротком нет такой чуткости. Туда, на эти свадьбы, я ходила как бы с Вадей. Хотя на самом деле – с вами обоими. Там всё было просто: кто сколько может – в конверт.
А ещё вышла замуж моя одноклассница. Кто бы мог подумать?! Я полагала, она вся такая актриса-актриса из серии «ни-на-что-не-променяю-мечту!», а она выскочила замуж за того тощего хлопчика, что был у неё дома на Новый год. Туда я пришла с Глебом. Вот это был фурор! Почти все – вчерашние школьники, а тут я с дядькой заявляюсь. В шикарном платье! Он купил. Я два дня приучалась его носить. Потому что там голое пузо. Настоящая дырка на пузе, представляешь?! Я такое никогда не носила. Он уверял, что мне очень идёт и что у меня очень сексуальный живот – загорелый, покрытый светлым пушком… Это он так говорил, Примус, не я. Ты тоже уверен, что мне было к лицу? К животу! Я не хихикаю. Это нервное. Мне было очень стыдно в этом платье, и надевала я его уже у него в машине, потому что ни за что не надела бы его дома. Меня бы мать тогда точно никуда не выпустила, хотя он заехал за мной, зашёл – всё как положено! – и сказал, что доставит меня домой, во сколько бы свадьба ни закончилась. Мать пыталась орать, мол, что там делать, на той свадьбе, ночью, но он так на неё зыркнул, что она осеклась… И тут же вывалила ему, что я встречаюсь с одногруппником. Я уже приготовилась что-то сочинять или даже рассказать правду про то, что с одногруппником я встречаюсь в основном на парапете бульвара по утрам, и то только когда занятия есть. Но он так ничего и не спросил. Вообще вроде не заметил. Умный? Скорее опытный? Пусть будет и умный, и опытный? Ладно… Как скажешь.
Вот такая, друг Примус, разносторонняя жизнь у студентки Романовой. Тут она – студентка, с подругами анатомию и гистологию зубрит, с Коротковым за ручку держится и на бульваре обнимается. Когда она хочет. Потому что сам Коротков ничего первым не хочет. Здесь – она такая вся со взрослым дядькой встречается, попивает шампанское на иностранном диванчике отдельной взрослого дяди Глеба квартиры. И с ним же – к подружке, вчерашней школьнице, на свадьбу ходит. Школьница – та ещё умора! Ещё больше растолстела, чем в школе. Завязки на платье сзади треснули. Да-да, на белом, на свадебном платье треснули завязки. Тётя Надя «на живую» в ЗАГСе зашивала и шёпотом ругалась на Таньку, что меньше надо было «хвороста» жрать последние две недели. Иглой, прям на Таньке штопала. Какая тётя Надя предусмотрительная! В ЗАГС, на регистрацию брака дочери – с иглой и нитками пошла. Я чуть со смеху не померла, хотя Глеб шикал и даже вывел на улицу, воздухом подышать. Он хороший, Примус, честное слово, веришь? Даже уверен?.. А потом этот бедный Танькин муж её на руки взял и понёс! О-о-о!!! Примус, это зрелище было не для слабонервных, особенно если сзади смотреть! Муж на полусогнутых быстро-быстро чесал, а Танька вся у него из рук свисала-соскальзывала. О-хо-хо!!! А эти, эти?! Эти наши студенческие свадьбы? Они же тут – так, посидеть. У них же основное действие – в селе. А там, в селе, эти свадьбы… Как ты это любишь говорить? Смерть мухам?! Кивни, что ли! Спасибо, Примус. Да-да, я успокоилась. Просто эти свадьбы – это очень смешно! Дети женятся на детях. Мамаша моя говорит, что все скоро разведутся. Может, она и права, как думаешь, Примус? Что молчишь?! Скажешь, когда закончу? Да уже немного осталось!
Бедный Примус!
Он не только понимал и представлял, но ещё знал и находил. И вот теперь должен был ещё думать. И говорить.
Но только когда она закончит.
В общем, после практики вы разъехались по домам. А я – в круиз по крымско-кавказской. С Глебом, да. В одной каюте. Но ничего не было, одни телячьи нежности и, там, Ялта, Батуми-Сухуми, кругом все взрослые, все в белом, все по ресторанам, все предупредительны, и так далее. Глеб на диванчике спал, в гостиной. Каюта, между прочим, люкс.
Вы приехали – и в колхоз уехали. А я – нет. Потому что глупо ехать в колхоз, если Нина Николаевна позвонила заведующему кафедрой – он же ректор, как ты помнишь, – и сказала, мол, Игорь Иванович, а чего такая хорошая девочка, как Поля Романова будет помидоры собирать, если у тебя, друг любезный, давно окна в кабинете не мыты? Да и вообще на кафедре. Вот я приходила в девять утра, а в двенадцать уже была свободна. Денег не заработала, но и не надорвалась. По вечерам – Глеб. А на прошлые выходные я у него осталась. Он даже маме моей позвонил, сказал, что я у него ночевать остаюсь. Она там что-то орала, но он сказал, мол, вы в курсе, не беспокойтесь, мой адрес такой-то, если охота – приезжайте, только ваша дочь уже взрослая девочка, и я ей тут изволю делать предложение руки и сердца. Мамаша не приехала. А сегодня в больницу прилегла, м-да… Глебу я пока отказала в руке и сердце, но… Чего ж я сказать-то хотела? Что-то важное, да. Для вас, мужчин, важное. А! Мы с Глебом переспали. Так это называется? Не знаю, каких таких ужасов и кто натерпелся, а по мне – так вполне себе приятно. Он ласковый, заботливый, терпеливый. Вот теперь всё. Нет! Ещё сапоги подарил. Я почему-то обиделась. Хотя он их из Милана привёз, ты угадал. Специально для меня. Нормальные женщины – я же теперь женщина, Примус? – должны радоваться подаркам. А я обиделась. Кстати, никакой крови не было, представляешь? Всё, что надо – было, а крови – не было. И вот живи я на Востоке, так меня бы опозорили, да? Ну, если бы это была первая брачная ночь. А так – не брачная. Не считается. Но мы и не на Востоке…
– Поля, Поля! Поленька, хорош! Я два часа понимал, представлял, знал, находил и думал. Угукал, вставлял междометия, заваривал кофе. Что я могу тебе сказать? Выпьем за тебя, детка. – Примус достал из сумки бутылку вина.
Он был как-то необыкновенно серьёзен. И даже печален. Быстро разыскал у тётки Вальки в буфете штопор и два стакана. Раскрыл, налил. Подал Полине на подоконник, сам снова сел на пол:
– Хороший Тигр, ласковый. Все Тигры такие. Ласковые. Но опасные. За тебя, Полина! – Они чокнулись, Полина чуть пригубила, Примус осушил до дна.
– Лёшка, а помнишь, ты говорил, что ты лишь хочешь причаститься моего тела впоследствии? Ничего иного тебе не требуется, так малы твои запросы. Но ты обязуешься быть нежным, умелым и внимательным. Так что, как только я лишусь девственности, поставить тебя в известность!
– Помню. Это было год и два месяца назад.
– Я поставила тебя в известность.
– Я понял.
– И что теперь? Теперь ты уже не хочешь причаститься моего тела?
– Хочу.
– И?
– И я пойду, Поленька. До завтра. Не забудь про кофе на парапете с Коротковым. Можешь не провожать, я не боюсь старух и дворников-эгофутуристов.
– Лёш, тут живёт ещё какой-то Вечный Жид. И я не знаю, кто он такой. Его ты тоже не боишься? Кто он вообще такой, этот Вечный Жид? Я кроме ильфо-петровской версии никаких других не имею.
– Данный сюжет, – Примус тряхнул головой, как будто пытаясь избавиться от невидимого обруча, вдруг сдавившего ему виски. – Данный сюжет, послуживший материалом для многих литературных, поэтических и живописных произведений, – казалось, перед Полиной вновь привычный Примус, – как он рисуется в его окончательном виде, следующий: иудей-ремесленник, мимо дома которого вели на распятие Иисуса Христа, нёсшего Свой Крест, отказал Иисусу и оттолкнул, когда тот попросил позволения прислониться к стене его дома, чтобы отдохнуть, и за это был осуждён на скитание по земле до Второго пришествия и вечное презрение со стороны людей. Диалог Агасфера и Христа, обычно входящий, с разными вариациями, во все версии: «Иди, чего медлишь?» – «Я могу медлить. Но труднее будет медлить тебе, ожидая моего прихода»; либо: «Иди, на обратном пути отдохнёшь». Патриархальная трактовка такая: нагадил боженьке? Получи воздаяние. Но всё это, на самом деле… На самом деле всё не так. Не совсем так. Поленька, я пойду. Мне ещё к занятиям готовиться.
– Примус, тебе плохо? Ты что-то на себя не похож.
– Может, как раз наоборот. Сейчас я – это я. До завтра, Полина. – Он поцеловал девушку в лоб, сказал на прощание: – Не напивайся в одиночестве! Оставь, в следующий раз выпьем вместе. – И тихонечко прикрыл за собой дверь.
Полина, несмотря на предупреждение Примуса, налила себе стакан, прихватила Тигра свободной рукой и присела обратно на подоконник:
– Что я сделала не так?
Кот потянулся к её лицу и потёрся о щёку. Она подумала, что он приласкался. Но на самом деле он ей что-то хотел сказать. Ну, то есть донести. Чтобы она почувствовала. Но, увы и ах, люди – не коты, а коты – не
Люди
Люди, люди, люди.
Повсюду люди. Огромное количество людей. На лекциях, на занятиях, в больницах, в троллейбусах. Особенно в троллейбусах.
Пару дней спустя после переезда Полина отправилась в родовое гнездо за кое-какими вещами. Оказалось, что ей столько всего надо! С одной стороны – человек так неприхотлив, а с другой… Вот далась ей, к примеру, та розовая курточка? А вот далась! Сапоги есть, сумка есть, а достойной верхней одежды – нет. И вроде тот же голубой ватник в момент покупки казался ой как неплох. За ним даже специально ездили в Тирасполь. Зачем в Тирасполь? Потому что у мамы там подруга. А у Поли тысяча двести полновесных рублей. И мама повезла дочь на рынок в Тирасполь, потому что там подруга и вещи дешевле, чем на таком же рынке в Одессе. Полина купила себе какие-то дурацкие серые сапоги на каблуке и сама – сама!!! – выбрала себе этот ватник. Тогда он казался просто очаровательным. Но скажите, пожалуйста, как вместе носить серые сапоги на каблуке и голубой ватник? А между ними – джинсы. Эдакие, знаете ли, декотированные. Не знаете? Рассказываю: берёте изначально тёмно-синие джинсы, вбрите их с отбеливателем, и через пару часов – вуаля! – перед вами неровно-линялые джинсы на размер меньше того, что вы опускали в кастрюлю. То есть можете себе представить, да? Серые сапоги на каблуке, голубой ватник и линялые штаны в хаотичную полосочку. На шею ещё для верности – малиновый шарфик, зачем-то купленный в Москве на зимних каникулах второго курса… Цирк уехал – клоуны остались! Девичьей импульсивности некогда думать о комбинаторности. Хочется малиновый шарфик и голубое стёганое пальто? Получите. А вот что с этим делать – другой вопрос. Хотите Глеба с алой спортивной «Тойотой» и Примуса с Коротковым из общаги? Получите. А что с ними делать – вопрос совсем третий!
Мама – как раз выписавшаяся из больницы – для проформы покричала. За переезд. Но сильно распалив сама себя, уточнила, не водит ли уже Полина мужиков? И »дала ли» она уже Глебу? Полина честно ответила, что водит. И что «дала». «Того самого одного, чего они все хотят». Вот заодно и выяснилось, чего именно. Не слишком большая плата за то многое, что они, «мужики», могут тебе дать. Мама, разумеется, вместо того чтобы оценить честность ответов или удовлетвориться выяснением сакрального вопроса, заявила, чтобы Полининой ноги больше в доме не было, и для верности упала в обморок. Поля положила ключи от дома на кухонный стол, аккуратно переступила через подглядывающую за ней с пола родительницу и тихонечко клацнула английским замком. Благо собрать всё что нужно из вещей она уже успела. В сумку. В большую прекрасную сумку. Турецкую сумку из кусочков кожи! Не сумку – мечту! Этой сумкой Полину «короновали» как «мисс круиз» как раз во время её летних вакаций, частично проведённых с Глебом на пароходе. Вот такой вот ей выпал приз. Полина была на седьмом небе. Эта была первая её приличная сумка. Кожаная. Модная. И вообще.
Автору сейчас уже сложно понять те чувства, что испытывала Полина Романова к той сумке, потому что у сорокалетнего автора гардеробная забита модными кожаными сумками под цвет, фасон или просто для форсу. Но автор, не понимая Полину, тем не менее испытывает к ней жгучую зависть. Быть такой счастливой просто по факту обладания какой-то дешёвой сумкой, сшитой трудолюбивыми турками из кусочков некондиционной кожи?.. Вот бы такую жажду жизни! Вот бы такое удовольствие от ерунды! Впрочем, прости, боженька. Автор кривит душой. Любая сумка – сто двадцать пятая или просто «чтобы была» – она как первая. Это понимать надо!
Полина спустилась по Чкалова от проспекта Мира до Пушкинской, чтобы сесть на десятый троллейбус. В другой раз она непременно бы прошлась пешком. Что там идти? Всего пара остановок. Но Полине казалось – только не надо смеяться! – что сумка мёрзнет. Как раз очень похолодало. Пока Поля шла по Чкалова, ей казалось, что у всех прохожих только и дел, что её рассматривать. «Пожалуйста, – могла бы крикнуть она им. – Не обращайте внимания на моё драповое пальто! У меня есть очень приличная вязаная курточка с кожаными вставками, но ноябрь уж наступил, уж роща отряхает… Сами соображаете. Вы не смотрите, в чём я сейчас. Вот уже весной… Ну, я что-то придумаю на приобретение куртки моей мечты. Не буду вам пока открывать всех своих секретов! Потому что озвученная всуе мечта никогда-никогда не исполнится!»
Прохожим, если честно, было абсолютно наплевать и на Полины сапоги, и даже на её сумку. Им не то чтобы приятно было видеть непонятно чему улыбающуюся девушку, а просто улыбка – очень хитрая штука. Когда ты видишь, что кто-то улыбается, то сам начинаешь улыбаться в ответ. Даже если на улице начало ноября и у самого у тебя точно такое же пальто.
Стоя на остановке, Поля еле сдерживала желание засунуть сумку под это самое пальто. И только годами выработанный стереотип «нормального» поведения сдерживал её от такого нелепого поступка. Ей почти удалось уговорить себя, что сумка – предмет неодушевлённый. И что она не может мёрзнуть. Ментально – удалось. Но сердце… Нет, сердце – всего лишь четырёхкамерный мотор. Простой двигатель, перегоняющий по органам и системам тела «горючее» – кровь. Так что вернее будет сказать: «Но душу…» Чёрт её знает, где она, та душа? Ни в анатомии, ни в гистологии, ни в физиологии на этот счёт ничего не было сказано. Но незнамо где пребывающую в теле душу уговорить не удалось. В этом неизвестно чём неизвестно где – душе – Полина была уверена, что сумка мёрзнет.
Подошёл троллейбус. Вечно полный десятый троллейбус. Поля влезла, втиснулась, впихнулась и оказалась прижата к старушке с одной стороны, к молодому человеку – с другой и целой куче народу со всех прочих сторон.
Старушка ворчала, а молодой человек застыл и не шевелился. Полина пыталась подтянуть сумку чуть повыше, прижать к груди, но… куда там!
Как раз около филармонии троллейбус резко дёрнулся на перекрёстке. И Полина, качнувшись со всеми хором, наконец подтянула к себе своё турецкое сокровище и… И поняла, что в нём зияет дыра. Прямо на боку, обращённом прежде к молодому человеку. Она быстро ощупала ранение ладошкой и, подняв на молодого человека глаза, поневоле наполнившиеся слезами, сказала ему буквально следующее:
– Извините, это, случайно, не вы мне сумку порезали?
Молодой человек смутился. И, глядя на струящиеся по щекам Полины слёзы, произнёс:
– Извините. Случайно я, – и протянул ей синенькую косметичку в мелкий цветочек – мамин подарок к поступлению в институт.
– Спасибо! – пролепетала Полина, принимая у молодого человека ещё одно своё сокровище.
И в данном случае, в отличие от сумки, «сокровище» – вовсе не плод воображения. Потому что в косметичке лежали не только тушь для ресниц и тени, на которые была потрачена целиком одна из стипендий, но и серьги с рубинами, доставшиеся от бабушки, золотая цепочка с крохотным золотым крестиком – подарок крёстной матери Ларисы, и серебряные монеты с профилем последнего императора Николая Романова, преподнесённые дедом – не тем, что тёзка императора, а тем, что бывший чекист. И не только монеты, но и крест «За храбрость» третьей степени. «Твой прадед был кавалером всех трёх крестов. И хотя они солдатские, а он был офицером, но ты себе даже не представляешь, какая это была честь, когда офицер становился кавалером всех трёх солдатских крестов!» – шептал он ей, ещё одиннадцатилетней. «Первые два сгинули, храни хотя бы этот!» – напутствовал дед. «Это твоего папы?» – уточнила тогда Поля. «Нет! Это отца твоей бабушки!» Полина ни тогда, ни после не придавала этим монетам и даже кресту особого значения, но раз дед велел хранить, значит, какое-то неведомое ей значение в них было. А может, и до сих пор есть, кто знает?
Пока у Полины мысли путались с ощущениями, молодой человек благоразумно решил как можно быстрее покинуть троллейбус. А другой молодой человек отчего-то хватал его за что придётся и вопил:
– Сейчас я тебя в милицию отведу!
– Не надо милиции! – включилась в реальность Полина. – Он же всё вернул. Вот только сумка… – Она всхлипнула.
– Не переживайте! – другой молодой человек отпустил первого, и тот быстренько слинял в раскрывшиеся двери. – Я могу зашить! Вас как зовут?
– Полина.
– А меня Сергей. Вам где выходить?
– Да вот… Как раз здесь.
– Ну так идёмте! – он схватил её за руку и вытащил на улицу.
На улице Полина, путая смех и слёзы, нервно пожаловалась новоявленному знакомому:
– Вот я дура: «Извините, это, случайно, не вы мне сумку порезали?» – передразнивала она сама себя.
– Вовсе вы не дура! Эффект неожиданности – завсегда самый действенный из всех. Кошелёк-то он вам вернул. Я, честно говоря, такого ещё не видел.
– Это не кошелёк. Это косметичка. Но кое-что ценное там было, да. Так что спасибо ему. И вам спасибо, Серёжа.
– А давайте я напою вас кофе, а? Надо же как-то снять стресс. Пройдёмся до «Сказки», там и пирожные есть. Вы как?
– С удовольствием. Правда, у меня дыра в сумке, и вообще… Кое-какие вещи. Вдруг вываливаться начнут?
– Давайте я вашу сумку в свою положу, мы выпьем кофе, и я провожу вас домой. А сумку вашу заберу. Починю – верну в исходной целости и текущей сохранности, идёт?
Наверное, только в юности можно поступать так безрассудно. Потому что Полина согласилась и тут же отдала незнакомому Серёже свою сумку, причём вместе с задекларированными ранее сокровищами. А ведь он мог оказаться подельником или этим… как там сейчас принято таких называть? Авантюристом, вот! Но глупая второкурсница Полина об этом вовсе не думала и отправилась есть вкусные пирожные и пить мутное пойло под названием «кофе» в кафе «Сказка». После Серёжа проводил её до подъезда, на скамейке в палисаднике перегрузил содержимое её сумки в пакет из-под своих кед и спортивной формы, взял номер телефона и был таков.
А Поля отправилась в свою уже почти обжитую комнату, где её ждали Тигр и… хорошо, что она уже поужинала пирожными. Потому что если очень чего-нибудь хочешь – розовую курточку, например, – необходимо включать режим жесточайшей экономии. А на чём может сэкономить студентка второго курса одесского медина? Да на чём и все – на еде!
Эту дурацкую курточку она приметила в магазине на Ленина.
Шик-блеск, красота! Тонкая телячья кожа, обрамлённая розовым кроликом. Мечта! И размер. Она даже решилась примерить. Продавщица была неожиданно ласкова: «Ах, как вам, девушка, к лицу!» А то! Поля и правда стала цвета того самого розового зайца, разогревшись от смелости. Тон в тон. Ну кому нужна розовая кожаная куртка за… страшно сказать сколько, потому что если считать в стипендиях, то в столбик – страницы не хватит. И чего это она столько стоит, если в моде, как всегда, кожа чёрная и коричневая? Вот только ещё у Оксаны – той самой, что дочь главврача больницы водников, – есть зелёная. Полине и коричневые с чёрными не по карману, хотя они есть у многих, так нет! Розовую подавай. Желание было таким острым, таким невыносимым, что Поля была готова ради его осуществления на всё. Например, на звонок старшему брату… Поинтересовавшись, на что ей такая сумма – если для спасения жизни и здоровья, то…
– Нет! – выдавила Полина. – Я жива и здорова. Я просто присмотрела тут одну курточку…
Брат, только что прикупивший машину, заявил, что Рокфеллеру он даже отдалённо не родственник, отчитал юную балбеску и был, несомненно, прав. Автор целиком и полностью поддерживает таковую разумную позицию, потому что яснее ясного, что розовая курточка – предмет далеко не первой необходимости. Потому что лучше, например, купить диван. Сделать в комнате ремонт или прикупить запас тушёнки на случай ядерной войны! Но кого в восемнадцать лет интересуют разумные доводы!
Как-то раз, проезжая на неприлично яркой машине Глеба мимо этого самого магазина, в витрине которого висел на манекене вопиющего цвета кожаный заяц, Полина эдаким безразличным тоном бросила, мол, ах, какая курточка! Но то ли с безразличностью перегнула, то ли яркая машина ехала слишком быстро, но Глеб только и успел что:
– А? Где? Что?
– Да ничего! – моментально насупилась Поля. – Уже проехали.
А потом он целый вечер не понимал, почему она так сердита. В принципе, он бы с удовольствием купил Полине эту курточку, но просить мужчину о тряпке?! Увольте! Просить мужчину хоть о чём-то, кроме «полку прибить»? Да и то, если вспомнить папу, как он прибивал полки, то… Обещанного три года ждут. Или все пятнадцать. Да! Пятнадцать! Именно столько лет папа создавал стеллаж для огромного количества книг, большая часть которых покоилась на антресолях. И для того чтобы почитать того же, например, Хемингуэя, надо было дождаться папу с работы, потому что самой трогать лестницу нельзя, разобрать всю антресоль, обнаружить в дальнем конце трёхтомник Папы Хэма. А затем – всё обратно. Да под мамины песнопения. Иной раз подумаешь – лучше уж телефонный справочник перечитывать – он хоть под рукой всегда.
Встать в очередь на полки (как и на всё от кило и выше в этой стране – для тех, кто не помнит) папе не позволяла поза. Им, видите ли, нужны специальные полки – от пола до потолка. А не какое-то там «говно фанерное!».
В период актуальности Хемингуэя и Фолкнера чертёж стеллажа был уже готов. Лет десять как готов. Видимо, вылёживался и зрел. Плод чего-то такого сильно инженерного, не поддающегося женскому обывательскому сознанию. Затем ещё лет пять папа стеллаж «варил». Вернее, не папа, а сварщик. Из каких-то металлических трубок, раздобытых Полиным уже работающим тогда старшим братом. И вот, наконец, настала та торжественная неделя, в течение которой папа заполнял книгами некое циклопическое сооружение. Расставил. Открыл холодильник, чтобы налить себе сто граммов – в ознаменование, так сказать, хлопнул дверцей холодильника, и… вся конструкция – от пола до потолка – рухнула, как идея светлого будущего «в сердцах миллионов». Папа со своей рюмкой прошёл аккурат сквозь пролёт и стоял, ни капли не пролив, по колено засыпанный книгами…
Читать бесплатно другие книги:
