Коммуна, или Студенческий роман Соломатина Татьяна
Так что просить о чём-то мужчин Полина была не приучена. А опыт подсказывал, что последствия просьб и требований могут быть самые аховые. И, к тому же, что подумает Глеб?! Что ей от него нужна курточка! А она ей нужна не «от него», а просто-напросто нужна. Сама по себе. Нужна, и всё тут! Мужчинам не понять.
Примус курточку одобрил. Даже хотел затащить Полину примерить, но она упёрлась, как осёл. Сказала, что уже мерила. И что теперь продавщица подумает, что она пришла её покупать, а денег таких у неё нет. И у Примуса тоже нет. Так какого чёрта позориться?
– Почему позориться? Работа у неё такая – на примерку подавать чего прикажут! И улыбаться. Какой позор? О чём ты говоришь?!
– Не пойду! Второй раз мерить и не купить – это унижение!.. Примус, а тебе она правда нравится?
– Конечно! Как это ни странно, но я легко представляю тебя в этой нелепице. И ты в ней – чертовски хороша!
Только Примус умел находить нужные слова. Вадиму даже смысла показывать не было. Тому что ватник, что норковая шуба – лишь бы не холодно.
А девчонки лишь пооблизывались с ней на витрину.
– Я бы такую не носила, – сказала Вольша, – но красиво. Тебе бы пошла!
– Ах, какая чудесная курточка!!! – завопила Селиверстова. – Если бы у меня был такой Глеб, как у тебя, я бы обязательно с него такую вытянула!
Да, Глеб был уже полуузаконен, если так можно выразиться. Однажды он угощал весь девичий «квартет» кофе, мороженым и шампанским, и Селиверстова вела себя так, как она всегда себя вела в присутствии мужчин. Глупо, конечно, со стороны Полины было «обнародовать» своего ухажёра, но женщины так тщеславны… Что в восемнадцать, что во сколько угодно.
– Слишком она какая-то… цвет какой-то не очень, но фасон – замечательный! – прокомментировала Нила.
Впрочем, было совершенно не важно, что сказали девчонки, потому что отношения с ними в последнее время немного треснули. Даже, можно сказать, надломились.
Вольша, надёжная, как Днепрогэс, – друг и опора, весь первый курс вместе, дома у которой всегда были рады. Ольга Вольша, научившая Полину делать омлет не из яиц и молока, а из яиц и сметаны, потому что нежнее… Вольша, вместе с Полиной ходившая на дискотеки. С которой даже одевались одинаково – джинсовые юбки, зелёные футболки, красные туфли… Вольша – подруга и наперсница – в один ужасный день не пустила Полину на порог.
Как говорится, ничто не предвещало. После очередного маминого приступа острой моральной нравственности Поля дошла до площади Октябрьской Революции, села на семнадцатый трамвай, доехала до улицы Пионерской, подошла к дому своей подруги и поднялась на пятый этаж:
– Привет! – сказала Полина, широко улыбнувшись подруге, и сделала движение навстречу. Двери не распахнулись привычно. Напротив.
– Привет!
– Я войду?.. – недоумённо уточнила Полина.
– Извини, я занимаюсь, – картонным тоном ответила Ольга.
– Э-э-э… – Полина даже не нашлась, что и сказать. Потому что очень часто они занимались с Ольгой как раз «дуэтом». Пока она думала, что бы всё это значило, из-за двери раздался как всегда разбитной колокольчиковый хохот Селиверстовой.
– Мы занимаемся с Ольгой вдвоём, да, – подтвердила Вольша. – Приходи в другой раз! – И она захлопнула дверь.
Полина не знала, что и думать. Ей стало обидно, как бывает обидно всем – и юным, и не очень, – когда лучшая подруга ни с того ни с сего захлопывает у тебя перед носом дверь.
Полина дошла до Аркадии. Оттуда – до Ланжерона. Поднялась по лестнице. И по Веры Инбер – Белинского – Чкалова – дошла до дома. Пеший ход всегда позволял ей справляться с обуревавшими чувствами. Но как только монотонный ритм ходьбы прекращался – чувства тут же снова вылезали наружу в неизменённом виде. Умная девушка сказала бы себе: «Раз твоя лучшая подруга так поступила, значит, у неё были на то причины. Не надо пороть горячку – надо сперва разобраться! Потому что иногда необъяснимое имеет очень простое объяснение!» – и спокойно бы уснула. Но не такова, увы, была наша героиня. Полина Романова полночи не могла уснуть, захлёстываемая волной горячей обиды.
На следующий день Вольша даже не подошла к ней на большой перемене. В анатомку, не сговариваясь, стали ходить порознь. Полина с Примусом. А Вольша – с Нилой и Селиверстовой. Здоровались друг с другом довольно холодно. С Нилой Полина перекидывалась парой слов о том о сём, Селиверстова о чём-то хихикала с Примусом. И затем они расходились по разным столам.
Спустя неделю Примус подтащил к Полине Селиверстову.
– Ты понимаешь, – вся заалела Вторая Ольга. – Вольша уже полгода присматривалась к Кириллу Змеевику и всё не знала, как к нему подступиться. И мне как-то по секрету призналась, что он ей очень нравится. А я с ним в одной общаге живу. На одном этаже. Ну и вот, я посоветовала ей пригласить его в гости. А чтобы не так неловко было на первый раз, то вроде не самого, а со мной. На правах, так сказать, не столько свахи, сколько подруги. – Селиверстова захихикала.
– А меня чего не пустили? – удивилась Полина.
– Я и не поняла сначала, что это ты была. Я её спросила, кто приходил? А она мне – это папе с работы бумаги принесли. Но я-то слышала твой голос. Потом уже поняла. А она на следующий день сказала, что этот Змеевик ей очень нравится, а ты… Ты не виновата, но понимаешь… Вольша сказала, что ты на мужиков совершенно магически действуешь, даже если совсем этого не хочешь. Что они на тебя – как крысы на дудочку, надо оно тебе или нет. И она не собирается вас с Кириллом знакомить, пока не влюбит его в себя попрочнее.
– Господи, кому же такое сокровище сдалось, из-за которого подруг боятся? Особенно если это вот тот вот увалень с длинным носом, что я с ней видела.
– Она не всех боится. Только тебя. Но говорит, ты в этом не виновата. Ей неловко, но что поделаешь. Потому что если бы она тебя пустила тогда, то не видать ей Кирилла.
– Да на фиг он мне упал?! – разозлилась Полина. – Идите вы все к чертям со своими Кириллами, мудилами и всеми вашими теориями!
– Поля! – строго вставил Примус. – Нашли же смелость объясниться. Так что совершенно незачем блажить.
– Нашли они, как же! Если бы не ты, никто бы ко мне ни в жизнь не подошёл!
– Ах, бедная, бедная деточка! – включил Примус режим ёрничанья. – Ты обречена на циклическое бойкотирование женским обществом. Зато – в качестве компенсации – ты будешь просто-таки купаться в избытке мужчин. Спасибо, Ольга, за гражданское мужество. Сообщи нашей милой Вольше, что девочка Поля всё поняла, выразила благодарность за разъяснения и не сожалеет о том, что объяснения пришлось получить опосредованно, полвека спустя. Поняла?
– Угу! – кивнула недотёпа Селиверстова. И можно было быть уверенным, так и передаст. Наши милые девушки всегда выполняли просьбы и пожелания Примуса в точности. Хоть он этим своим гипнотическим качеством, к чести его будет сказано, и не злоупотреблял.
– Ну и что? – спросила у Примуса Полина, когда Селиверстова упорхнула.
– Ну и всё.
– Я бы стала отбивать у неё этого Кирилла… Господи! Сто лет он мне снился.
– Ты не поняла. Она вовсе не считает, что ты будешь у неё отбивать «этого Кирилла». Напротив – она справедливо опасалась, что он сам отобьётся.
– Да не нужен он мне!
– Это понятно. Тебе, может, и я не нужен. Но ненужному-то сердцу не прикажешь!
– Ты мне нужен! – Полина улыбнулась.
– Действительно, куда принцессе без пажа, – пробормотал Примус.
– Что ты там бормочешь?!
– Говорю: «Служу Советскому Союзу!»
– Шут!
– Джокер!
Примусу даже не страшно было рассказывать о жажде розовой курточки. Он не нашёл эту жажду ни бессмысленной, ни иррациональной. Просто пожалел, что у него нет столько денег.
– Ты и не должен мне её покупать! Я ж тебе как другу. Посмотреть.
– Жаль, что не должен. Но даже если и так, то всё равно хочется. Может, что-нибудь и придумаем, да?
– Только бошки больше в вёдрах не вари! – рассмеялась Полина.
– Я б их вагонами варил, только заказчиков нет. Эксклюзивный, понимаешь, предмет. Не у всех вкуса хватает. Это такая редкость – любители настоящих черепов и розовых курточек…
В общем, учёба учёбой, житие житием, а розовая курточка требовала подхода сильно издалека. «Мы подобны богам, потому что те не смогли придумать ничего лучшего», как написано в прологе к этому роману. Бог вот взял и сотворил небо и землю. Из ничего. А тут всего лишь кусок кожи и заяц из той же парикмахерской. Неужто та, что по образу и подобию, не справится? И Поля занялась калькуляцией.
Что нужно девушке? Еда, кофе и сигареты? Еда – совершенно лишнее. То есть, конечно, не совсем, но есть Глеб со своими ресторанами. Как минимум трёхразовое питание – пятница, суббота, воскресенье – ей обеспечено. Впрочем, теперь с пятницами, субботами и воскресеньями немного проблематично, потому что Полина устроилась санитаркой в ту самую больницу, где летом проходила практику. Идя навстречу студентке, старшая медсестра составила вполне вменяемый график – пара ночных дежурств и пара-тройка суточных. На ставку набралось. Вполне себе прилично. Да и опять же – еда. В травматологии – хоть и далеко не ресторанная, но манная каша отлично идёт, когда просто хочется есть, без понтов.
Проездной? В институт можно и пешком, а от Свердлова до больницы железнодорожников далековато будет. Хотя, если разобраться… Нет, всё-таки проездной нужен. Не отнять. Святое.
Совершенно непонятно, куда деваются деньги! Пока живёшь с мамой и папой – стипендии на жизнь более чем достаточно. А как только начинаешь жить самостоятельно – деньги деваются совершенно непонятно куда! И как только умудряются жить Вадим и Примус? На что кормит семью Стасик и все прочие, переженившиеся в конце первого курса? И на что они собираются кормить-выращивать своих детей? Многие из девиц уже брюхаты. Одна парочка поженилась и вовсе сразу после колхоза. По той же причине. Зачать наследника на запятнанных матрасах скрипучих панцирных кроватей бывшего санатория для туберкулёзных детей? Нет, дети, конечно, цветы жизни, ещё и не на таком навозе всходят. И вообще – сплошная нормальная физиология репродуктивной системы. Сперматозоид встречается с яйцеклеткой – и привет! А где любовь? И при чём здесь вообще любовь? Когда любовь – люди друг о друге заботятся! Думают о последствиях! Какая любовь может быть на грязном матрасе? В любви, как и в человеке, всё должно быть красиво! Вот с Глебом всё было красиво! И большая постель в отдельной комнате отдельной квартиры, а не многокоечный номер барака или общаги. И бельё – свежее, гладкое, сатиновое. Мама такое в шкафу бережёт неизвестно для какого случая. Просто бережёт. Настолько это бельё ей дорого само по себе, что никак она не решится использовать его по прямому назначению. А вот у Глеба это дорогущее сатиновое бельё – просто бельё. Полный шкаф. А то самое – в красивой такой картонной коробке было, перевязанной, как в каком-нибудь заграничном кино. И сам он на этом белье. И долог был. И ласков, и нежен. А какая долгость, ласка и нежность могут быть в общаге или бараке? И даже свечи горели у Глеба в спальне, как совсем уж не из этой жизни. И о том, чтобы детей не было, – Глеб позаботился. Хотя у него, по всей видимости, денег на этих самых детей куда больше, чем у нищих бездумных студентов! Глеб – он всё-таки первый помощник капитана на «пассажире». Интересно, он руку и сердце в шутку предлагал? С другой стороны – кто таким шутит? Вообще-то, за моряка замуж – это как-то не очень. Хотя моряцкие жёны и разодеты как картинки, и большей частью нигде не работают – развлекаются себе, спекулируют, все дела. Да и к тому же плавает Глеб не на сухогрузе или, там, контейнеровозе, а на круизном лайнере. Рейсы недолгие, но и надоесть друг другу не дадут. Но вот любит ли она его? А он её? Что такое любовь всё-таки? Надо бы у Примуса спросить… Ага! Тоже мне, источник знаний. Он-то откуда знает? Ну, цитатами закидает. «Любовь, любовь – гласит преданье, союз души с душой родной…»[37] И далее по тексту. Да и глупость это несусветная – в восемнадцать лет замуж. За тридцатилетнего. Это когда ей будет тридцать, ему, получается, будет уже сорок два! Да он же уже будет старик. Лысый и пузатый. Хотя сейчас фигура у него очень даже. И ему очень идёт праздничная белая форма с чёрно-золотыми нашивками. Какая пошлость! Как это будет по-одесски – жена моряка. Бррр! Хотя уже скоро он станет старпомом. А затем и капитаном. Далее картина маслом: у него – буфетчица в походных жёнах, у неё – романы на берегу с кем ни попадя. Признаться честно, ей, Полине, нравится этот мужской ажиотаж вокруг её скромной тощей персоны. Жаль только, денег на тряпки нет. Те, что дарит Глеб, конечно, тоже неплохи, но он пока не подарил ей ничего слишком уж… Как бы это поточнее выразиться? Крупного. Вот! А разве курточка – это крупное? Попросить, что ли? Нет! В горле застрянет. Даже когда она говорит зеркалу: «Глеб, купи мне, пожалуйста, розовую курточку, что в комиссионке на Ленина», и то краснеет и потеет. Правильно мама воспитала. Даже за то самое одно, что они все хотят, Полина не может просить. Одно дело – принимать должное, другое – просить нужное. Совсем два разных дела. Конечно, если она станет его женой, то тогда можно и курточку попросить. Муж обязан удовлетворять запросы законной супруги. Хотя если вспомнить, что дома как раз мама покупает папе всё – от носков до пиджаков, потому что у неё зарплата приличная, а у папы слёзы, то… Но не выходить же замуж, в самом деле, ради курточки!
Поэтому денег надо раздобыть самостоятельно. Мама может – и Полина сможет! «Есть женщины в русских селеньях…» Это Некрасов, видимо, о жене, которая его содержала.[38] Или он её? В общем, запутанная история, куда там Лиле с её Бриком и Маяковским!
Прочь глупые мысли, пора сосредоточиться на курточке. Итак, из обязаловки: проездные и еда для Тигра. Всё. Отмытый от вековой пыли тётки-Валькин холодильник, проживающий в коридоре, отключить. Толку-то в нём? Один раз только и был заполнен после переезда. Примус притащил копчёную курицу и трёхлитровую бутыль огурцов. И что? Остатки и курицы, и огурцов были похищены дворником Владимиром. В чём он поутру искренне каялся и обещал «ком… кон… конпесссировать». Дикция у него с похмелья стоит только на намертво вбитое в некогда всегда трезвую голову. Осталось только рассмеяться и простить. Ему и так от Тоньки досталось по самое «не балуй» за то, что он у неё в коридоре пару вобл срезал с верёвки. Гнусная баба эта самая Тонька! Куда хуже своей собаки. Муж у неё такой приятный, симпатичный. На Брюса Уиллиса похож. У Глеба сериал «Лунный свет» на кассетах есть. Что правда, по-английски, но Брюс Уиллис от этого менее обаятельным и ироничным не становится. Вот и Тонькин Толик такой же – милый, приятный, обаятельный, смешливый. А из троих детей – троих Тонькиных дочек – только одна его. Последняя. Сима. Забавная толстая полугодовалая малышка. Никого не достаёт. Знай себе по грязище ползает и с собакой спит. Толик в порту вламывает повахтенно, а Тонька якобы портниха. Да только и делает целыми днями, что курит у себя на маленькой – отдельной! – кухоньке, никогда не закрывая дверь. Ну да, а как же! Не дай бог пропустит, кто там по коридору прошёл. Кто, с кем и во сколько. Противнее «падлы Нельки», ей-богу!
Опять же, если за Глеба замуж выйти, то жить будешь не в коммунальной, а в своей собственной отдельной квартире! С тёплой ванной, с собственным туалетом. Интересно, вот как люди, будучи мужем и женой, совершенно не стесняются никакой этой пресловутой нормальной физиологии? Ну, газы там. Урчание в желудке. Утром морды неумытые со сна прямо на подушках рядом? Зубы нечищеные. Жуть! И к тому же тут ты совершенно независима ни от кого, кроме тётки Вальки, а той некогда пока тебя выписывать. Да и не за что. А у Глеба будешь во всецелой от него зависимости. Страшновато как-то! Одно дело ресторан, а другое дело – мужу котлеты жарить по расписанию. Его мамаша, к слову, та самая, доцент с гистологии, совершенно не умеет жарить котлеты. Она не фарш делает, а жидкое какое-то месиво и на сковороду эту биомассу выливает ложкой. Котлеты надо руками делать! Так, как делала бабушка. Так, как делает мама. А там какой-то другой мир. Другой мир – другие котлеты. Мухи только те же.
– Мамаша только на старости лет готовкой озаботилась, – шепнул ей тогда Глеб, – выросла-то вся в соцприслужницах, бедолага. Сделай вид, что тебе нравится!
О, Полина так нахваливала мерзкие расплывчатые котлеты-медузы, что доцентшу повело в улыбочке. И к одной недоеденной пакости на Полиной тарелке тут же прибавилась другая.
Да-да! Глеб уже и с родителями Полину познакомил. С матерью и отчимом. Отчим у него был получше любого отца. Правда, быть получше такого отца, каким был создатель Глеба, было несложно. Гистологичка сама после рюмки расчувствовалась, поплыла и рассказала юной Поле, что первый раз вышла замуж рано, по большой любви. Ну, то есть с её стороны была большая любовь, а вот со стороны отца Глеба – любовь была не к ней, а к положению её отца, тогда – первого секретаря обкома партии Винницкой области. И что Павел Пантелеевич такой мягкий человек, что даже когда первый муж гистологичку бил нещадно – до перелома скуловой кости разок, ничего не делал. Говорил, мол, муж и жена – одна сатана, нечего лезть.
– Что же вы с ним жили, если он вас бил?! – не удержалась Полина.
– Он не только меня бил, он даже Глебушку бил совсем маленького! – даже как-то хвастливо выкрикнула гистологичка. – Скакалкой бил. У того, крохотного, по всему телу были синие разводы!
«Угу, и он был похож на декотированные джинсы!» – пронеслось у Полины не к месту.
– Так жили-то зачем?!
– А что люди скажут? Я же дочь первого секретаря обкома партии!
Ох уж эти люди! Одни что-то говорят. Другие думают о том, что эти одни говорят. А потом они меняются местами и продолжают в том же духе. Круговорот говоряще-думающих людей в природе. Природа котов куда как более человечна. В том смысле, что вкладывается в это слово – «человечность».
– А потом отца в Одессу перекинули, ну и мы все с ним, разумеется. Вот тут я с первым мужем и развелась. А потом за Славочку замуж вышла. Свадьба у нас была на пароходе! Красивая! А через полгода Славочка капитаном стал.
«Ну а как же! Как не стать капитаном через полгода, если у тебя тесть – первый секретарь обкома! В лоцию не смотри!»
– А у меня мама учитель, а папа – инженер! – вставила Поля.
– Ну, главное, чтобы человек был хороший! – загигикал тот самый Славочка, схватив Полину за коленку. Благообразный, красивый отчим Глеба. Капитан, что характерно. И тоже – пассажирского круизного лайнера. Другого. Более скромного, нежели тот, на котором ходил Глеб.
– Вы очень хорошая девочка! – доверительно прошептала гистологичка Полине. – Мы одобряем выбор сына.
Бабка познакомила, родители одобрили. Сказка, да и только! Чокнуться можно. Нет, понятно, что обстоятельства бывают разные, и бабкой двигали, вероятно, самые лучшие побуждения. И с родителями знакомиться – ничего плохого нет. Напротив, вроде как пусть ещё и не билет, а контрамарка в семью, но… Но было в этом всём что-то неправильное. Ему же уже тридцать! И всё ещё нужны родители-бабушки-дедушки? Нет, опять же неплохо – семейственность, всё такое. И – опять же! – неправильно. Потому что чувствовался во всём этом такой убогий формализм, что хоть волком вой. Посещение того же дедушки Павла на седьмое ноября – пожизненно красный день его уже порядком истончившегося календаря. «Здравствуй, дедушка!» – «Здравствуй, Глебушка! Здравствуйте, Полина! Пожалте в кабинет! Нинуша, мы наливочки выпьем?!» Холщовые накидки на креслах. Десять минут еле выдержали – и бегом-бегом! От бабкиных пропахших нафталином шуб, от сувениров глав и подглавок социалистических государств, от драгоценностей, что никто не носит, от картин, чья ценность тут никому не ясна. От бабушки и дедушки, от кильки в томате на серебре, от наливки с мухами в хрустале.
– Знаешь, уж лучше из самого обыкновенного стекла, но хорошее. Уж лучше руками с одноразовой тарелки, но вкусное!
– Полностью с тобой согласен, дитятко! – Глеб целовал её в лоб. – Но они уже старые, всё, что им нужно, – это внимание.
– Нет. Им ничего не нужно, понимаешь? Вернее, твоему деду – уже ничего. А твоей бабке нужна власть. Я не хочу к ним ходить.
– Ну, пока они живы, мы будем к ним ходить. Но не волнуйся – нечасто. Ни бабка, ни дед никогда не устраивают дней рождений или чего-то такого – типа Нового года, не дай бог. Бабка от жадности лопнет. Сама ходит… Ну, ты видела, в чём она ходит. А шкафы забиты пожелтевшими песцами, поеденными молью норками, окончательно поседевшими чернобурками и так далее, и так далее, и так далее. Как-то моя двоюродная сестрица попросила у бабки шубу – перешить. Ты бы видела, что со старухой сделалось. Мол, мы копили, недоедали-недосыпали-воевали, а вы? Вам бы только пфуй! Ну да, ну да. Пусть лучше сгниёт. Она даже никого в квартиру эту прописывать не хочет. Знаешь почему? «Потому что мы от государства получили – государству и достанется!» И ведь достанется. Помрут, и достанется. Если бабка первая – то деда ещё можно будет уговорить. Роскошная же хата пропадёт. А вот если дед первый – всё. Бабка – скала. Так что пока они живы, мы будем ходить к ним в гости.
– Какой-то ужас. Получается, ты ходишь к ним не из любви, а чтобы тебе досталась – может быть – квартира?
– Да, лапочка. И никакого в этом ужаса нет. Моей кузине неприятно сюда ходить – она и не ходит. А я – хожу. Ну и кроме всего прочего я действительно люблю деда. Он славный старикан. Напихан только своей партией и правительством под полную завязку, а так-то… Он раньше был и живее, и остроумнее. И действительно, всегда пёкся об этом долбаном народном благе, как это ни смешно. У них же нет ничего, кроме этой квартиры, неотчуждаемой в собственность государственной дачи – ты видела, не бог весть какой дворец – и вороха старых шуб, груды колечек-серёжек и партийных сувениров типа ручки размером с молоток. Дед, дурак, не воровал. Жил неплохо и был благодарен. Свою куриную звезду героя социалистического труда он заслужил.
– Почему куриную?
– Потому что за разведение кур в Одесской области. Немыслимыми темпами в немыслимых количествах. Обидно будет, если эта квартира – государству.
Да, дом на Чкалова угол Белинского, при всей его внешней похожести на новостройки, был внутри на них ох как не похож! «Дом под шаром». Ещё был «Голубая мечта» в самом начале Пролетарского бульвара, наискосок от театра оперетты. В том жил, например, ректор, Игорь Иванович Ильин. А вот Павел Пантелеевич Козырь жил в «Доме под шаром». Действительно, было бы жаль, такую квартиру – четырёхкомнатную! – в таком доме – и государству. Так что всё правильно. Рационально. Прозрачно и… противно. Полине. Получается, если она выйдет замуж за Глеба, то тоже будет невольно заинтересована в этой квартире в этом козырном «Доме под шаром», где ныне проживали дедушка и бабушка Козырь.
Обычные житейские «людские» дела. Ничего такого.
Поэтому курточку хотелось приобрести на собственноручно раздобытые, ни от кого не зависящие средства. Вроде и никакой связи с заботами Глеба о квартире пращуров, но… Какая-то связь всё-таки есть. Видимо, слишком тонкая, чтобы Полина могла определить, облечь в слова. Но точно знала, что связь эта имеется. И она прочная. Прочная и в чём-то даже порочная. Попроси у Глеба куртку – он непременно купит – и, получается, ты тоже уже ждёшь квартиры в «Доме под шаром». А это – чужое. И даже не то что, там, не Глеба, вообще чужое! Всё.
Так! Стипендия плюс зарплата санитарки минус проездной и еда для кота – и уже через год ты станешь счастливой обладательницей курточки цвета лабораторного кролика, страдающего полицитемией. Это если совсем не жрать, совсем не курить и совсем не пить кофе. Не покупать колгот, которые рвутся чаще, чем «падла Нелька» матерится. Вот, последние как раз Тигр нечаянно лапой зацепил. Не ругать же несмышлёныша! Он – живой! А это – всего лишь какие-то колготы. Последняя пара!!! Ну, всегда можно натянуть на них те самые единственные джинсы… Чёрт! Кроме проездного ещё нужны стиральный порошок и хлорка для унитаза. Впрочем, и того и другого можно немножко брать в отделении. Во всяком случае, хлорку – точно! Никто не моет этот коммунальный сортир, несмотря на заявленный и регулярно обновляемый ответственной квартиросъёмщицей Аверченко график дежурств. Так что Полина отмывает и после долгих заседаний бабки Нельки, и после фонтанных извержений дворника Владимира, и после Тоньки, сливающей горшок с Симиным дерьмом именно сюда, а вовсе не в свой санузел. Хотя, по словам всё того же дворника, у неё там только ванная. Какой смысл делать ванную и не установить там унитаз?
– А Тоньке по кайфу сюда таскаться. Она без скандалов завянет. К тому же она претендует на мою комнату, как только я окончательно сопьюсь, заболею циррозом или налакаюсь какой-то дряни, вроде морилки, – сообщал Полине дворник Владимир по утрам на коммунальной кухне. – Раньше-то Аверченок было много, а комнатка у них была одна. А Козецких было мало – папа, мама и я. Комнат же у нас было целых четыре. Потому что отец мой был, не в пример мне, очень важным инженером. Если бы не он, так наш порт и не работал бы вовсе. Теперь вот всё наоборот – Аверченко одна осталась – бабка Нелька, а комнат у неё четыре. Та, где они прежде всем своим жидовским кагалом ютились, плюс три от Козецких. Ну а Козецкий один остался. И живёт в одной-единственной комнатушке, где прежде у его матушки была кладовка. А совсем прежде – при деде и прадеде – кухарка при кухне проживала. Такой вот конец славного рода, дорогая Полина Романова.
– Ну, знаете, потомок славного рода, вам некого винить, кроме себя самого!
– А я и не отрицаю, барышня. Я не отрицаю! Я когда в одном из рейсов был, родители померли. Один за одним. При не совсем до конца выясненных обстоятельствах. Ну, то есть мне так спокойнее думать. Потому что отец помер от старости, а мать – от тоски по отцу. Я радиограмму получил. И? Не в океан же мне сигать и вплавь до материка добираться. А по таким, знаете ли, житейским делам, как смерть престарелых родителей, корабли не разворачивают. Да и идут они, корабли, долгонько. У меня-то вот ещё всего лишь престарелые родители. А у одного из штурманов наших сын двадцати семи лет умер. А ты – посреди Атлантики. Радиограмму получи и распишись. И свались с инфарктом в лазарет. Тоже ещё, тупые куры, такие радиограммы слать. Он что сделает, твой мужик, посреди океана-то, а? А радист – человек подневольный. Принял – обязан известить. Мужества у бабья не хватает. Запомни, Полина Романова, для женщины главное – мужество!
– Смешно.
– Чего это смешно?
– Ну вы сами послушайте, дядь Вов, что вы только что сказали: «Для женщины главное – мужество!» А для мужчины тогда что? Женственность, что ли?
– Да, действительно! И это я, человек, воспитанный на лучших образчиках изящной словесности! Но тем не менее, таковой парадокс: женское мужество – это то, на чём держится земля Русская. М-да… Надеюсь, что хотя бы только русская.
– Так что дальше-то было? – Полина попыталась вернуть на грешную землю дворника Владимира, приготовившегося уже было пуститься в плавание по безбрежью философических волн.
– В смысле?
– Получили вы радиограмму – и?
– Получил, остаканился с горя – у нас экипаж был с понятиями: капитан в лёжке, старпом не подведёт! Поплакал да и на мостик – продолжать службу. А когда вернулся из рейса, территория моя была уже падлой Нелькой ухвачена. Потому что в комнатке её, заместь Аверченок, сжитых со свету Нелей Васильевной, заместь Аверченок сбежавших и без вести пропащих, уже были прописаны Аверченки из Бердичева, Аверченки из Жмеринки, Аверченки из Винницы и ещё куча-мала прочих местечковых Аверченок. И вся эта прописная шобла требовала квадратных метров. А Владимиру Козецкому метры не требовались. Эта ж падла вообще по соседям подписи понасобирала, что я тут по полгода не живу. Да только в ЖЭКе ей сказали, что я, понимаешь, моряк и потому имею полное право на жилую площадь, даже не проживая на ней по полгода. В общем, что тут тогда творилось, лучше тебе не знать. Я даже на пятнадцать суток загремел за хулиганство. И в пароходство, разумеется, сигнализировали. Положено. Из капитанов меня попёрли. Да и из экипажа заодно. В загранку имеют право ходить только кристально чистые советские моряки. Вот так-то, подруга. Побыл сперва береговым – смех, да и только. Я, моряк дальнего плавания, поперёк борща на ложке хожу. Позор! Стал к бутылке прикладываться и… И тот печальный катаклизм, что ты сейчас наблюдаешь, есть следствие пагубной моей страсти. Так что, упреждая твои ремарки, Полина Романова, я тебе сразу скажу, что никого не виню. Даже падлу Нельку, хотя и побил я ей тогда все стёкла в своих – уже её – комнатах. Я же просто хотел выяснить, где материны платья, где отцовские награды, где…
– А она что?
– Отвечала, что не знает, и вопила: «Караул! Милиция!»
– Неужели продала?
– Как с куста!
– Но как же так можно? И вообще, почему она вошла в эти комнаты до вашего возвращения? Это же всё должно быть… ну не знаю… опечатано, что ли?
– Отца мать похоронила. И, кстати, мне ничего не сообщила – это к пассажу о мужестве. А когда мать умерла, а? Никого, кроме меня, на белом свете у матери не было. А я – далеко. Вот падла Нелька её и хоронила. Всю жизнь её ненавидела – и её же закапывала. Вот в комнаты и проникла. А что так быстро всё с квадратными метрами решилось – так Нелька тогда в горисполкоме какой-то секретаршей работала, так что…
– Да. Печальная история. Но всё-таки не повод человеческий облик терять! – не удержалась от менторства Полина. Не ей, конечно, стареющего пьяницу жизни учить.
– Всё понимаю. Всё! Кофеем не угостишь, Полина Романова?
Полина всегда щедро делилась с дворником Владимиром кофейным порошком.
– Дядь Вов, сортир-то отмывай хотя бы, когда там нагадишь. Договорились?!
– Договорились! – честно смотрел Полине в глаза дворник Владимир.
И никогда-никогда не мыл туалет…
Так! Так-так! Стипендия плюс зарплата санитарки минус проездной и еда для кота… Это если совсем не жрать, совсем не курить и совсем не пить кофе. Не покупать колгот… Кроме проездного ещё нужны стиральный порошок и хлорка для унитаза. Впрочем, и того и другого можно немножко брать в отделении. Во всяком случае, хлорку точно. Никаких Глебов – хотя если честно, то он снабдил Полину двумя блоками сигарет – это сорок пачек, если спрятать и растягивать… Никаких Коротковых и Примусов – у этих у самих мыши в холодильнике повесились. Никаких вообще мужиков – ага, вот ещё и этого Серёжу себе завела, ну и хорошо, починка сумки минус. А только учиться, учиться и ещё раз учиться, работать и копить! Жаль только, что банка кофе – последняя, эх!
Тут к Полине подошёл Тигр и настойчиво мяукнул.
– Что с тобой? Ты голоден? Только ж кормила! И молоко ещё в миске есть. Молоко – это еда, а не вода, понял?!
Но Тигр мяукнул ещё раз. И ещё раз. И медленно пошёл к шкафу, настойчиво-призывно оглядываясь на Полину.
– Ты мне хочешь что-то показать? – наконец-то догадалась она.
«Наконец-то догадалась! – мог бы подумать Тигр, если бы умел думать. Но думать он не умел, а просто знал, что его хозяйке именно сейчас потребовался этот вонючий чёрный порошок, который почему-то иные странные люди любят заливать кипятком и пить. Страшная гадость!!! Он как-то лизнул из её чашки, оставленной на столе, чуть не стошнило! – Но раз уж он ей так нужен, то он ей покажет. Как она сама не чувствует источник этой вони? Эх, люди! Как они живут-то с таким дефективным нюхом?»
Тигр подошёл к шкафу. И потыкал мордочкой в нижние ящики. Чихнул. Отошёл.
– Там что-то есть?
Тигр чихнул ещё раз.
– Чудной ты какой-то! Ну ладно, посмотрим. – Полина с силой потянула ящик на себя. Поддавался он со скрипом. Но, наконец, она победила – ящик вылетел на пол вместе со всем своим содержимым – банками, местами чуть ржавыми, – индийского растворимого кофе.
– Ого! Видно, тётка где-то по блату достала, спрятала да и забыла! Да я теперь богата! Стипендия, плюс зарплата, плюс кофе, минус всего лишь проездной и…
Какая-то беспричинная глупая радость вдруг прошибла Полину. Как будто не склад вонючего индийского растворимого кофе она нашла, а – сокровищницу магараджи. Нет, некорректное сравнение, сокровищница бы её так не обрадовала. Полина развеселилась, и они с Тигром устроили весёлую игру – обшарили все ящики и шкафа, и комода, и буфета самым тщательным образом. Оттуда вываливались обломки романтических историй, куски жизней и отголоски приключений. Тигру это было ясно, как ясен был отвратительный запах вонючего порошка. Для Полины же всё найденное было всего лишь засушенным цветочком, рассыпавшимся в прах под руками, блокнотом с выцветшими, совершенно неразборчивыми каляками-маляками и картой в винных пятнах.
Пока Полина рыскала, Тигр сидел и чувствовал (глупо всё-таки писать «думал»). Чувствовал, но не понимал, отчего это люди не ощущают сразу всей картины мира? Или отчего, например, живому хорошему умному человеку со странным именем Примус Полина радуется куда меньше, чем вонючему чёрному неживому порошку в банках. Почему она так беспричинно грустна, сидя на подоконнике с Примусом у ног, и так бесшабашно весела, сидя на полу посреди дурацких банок? Почему надо прижимать к себе жестянку, но ни движения не сделать навстречу человеку? Почему люди не чувствуют то, что так доступно котам. И что давным-давно бы поняла чёрт с ней, надо уметь отдавать должное, – любая…
Собака
У Антонины Марченко была в жизни одна-единственная страсть: собаки. Да не какие-нибудь там вообще собаки, а только и только мраморные доги. С первым своим мужем, красивым, как голливудская кинозвезда пятидесятых, садистом Романом, – она развелась не потому, что он её жестоко избивал. К слову – было за что: Тонька сразу после мраморных догов более всего на свете любила мужчин. Желательно красивых. Нет красивых – сойдёт и умный. А если и умный, и красивый, то… Старшая её дочь Оксана была копия Ромки. Очень высокая, очень стройная, соразмерно-пропорциональная, широкие плечи, узкий таз, тёмные, густые «индейские» волосы. А вот вторая – Даша, – рождённая ещё в браке с Романом, была не пойми в кого: невысока (а ведь не только Роман, но и Антонина были очень высокого, «модельного» роста), коренаста, коротконога, узкоплеча, толстопопа, вся в веснушках, и на голове у неё произрастали жидкие рыжеватые волосёнки. Роман был прохладен к дочерям, но безумно-страстно любил Тоньку. И бил. Увы, бил. И даже не по делам её, а именно вот такая у него была болезненная особенность сладострастья. Лучше всего любить Тоньку у него получалось после того, как она в очередной раз скакнёт налево, озвучит или иначе как проколется, а он её изобьёт до гематом. Она бы так и жила. Нет проблем. Но он как-то раз пнул её собаку. Этого она простить не смогла. И, схватив в охапку Оксану, Дашу и тогдашнюю догиню – любила Тонька именно собак-сук, на кобелей её привязанность не распространялась, – была такова. Для начала она переехала к родителям, потому что больше податься было некуда. Роман падал в ноги, просил прощения, обещал, что больше никогда и никого – ни суку, ни Тоньку – не ударит. Но у Антонины в голове уже переклинило. Она вообще была из тех, кто если уж решает – то решает. Правильное, неправильное – но решение. А решение у таких – оно как приказ. Не обсуждается, а исполняется.
Домик, где они с Романом проживали в ближнем одесском предместье, бывшие – уже – супруги разменяли. И это было справедливо, потому что часть денег на приобретение жилья двенадцать лет назад выделили Тонькины родители. Родители её были люди замечательные. Каждый по отдельности. Но о них чуть позже.
Роман получил однокомнатную квартирку где-то там на посёлке Котовского, да и бог с ним, более в нашем романе сей персонаж не появится. Но тот самый бог, который и с ним в том числе, зачем-то создал и его. И нельзя было не упомянуть его в нашей коммунальной саге. Хотя бы затем, чтобы образ Тоньки стал прозрачнее. Не для того ли бог и создал Романа? А может статься, для того, чтобы от него, Романа, родилась Оксана. И Даша – неизвестно точно от кого, но с фамилией Романа. Арап Петра Великого, помните? Не все? Александр Сергеевич Пушкин? Вот тут уже все, даже те, кто читать не умеет. Или умеет, но умением этим не злоупотребляет. В общем, цепь случайностей, именуемая иногда неисповедимостью путей.
Антонина же урвала себе при размене три роскошнейшие комнаты в той самой коммуне на Розы Люксембург (она же – И. Бунина) угол Свердлова (она же Канатная). Одна комната – пятьдесят квадратных метров (вероятно, когда-то предок Козецкого устраивал тут домашние балы), другая – тридцать, и следующая за ней по анфиладному принципу – тридцать пять. Кроме того, во владение Тоньки попадали две кладовки (каждая по десять метров), из которых вскоре появившийся Толик состряпал кухню и ванную комнату. Маклер перекрестилась. Она давно не могла сбыть эту, прежде собственноручно по глупости сложновыменянную у отъехавших в Израиль, территорию. Потому что каждый раз, когда потенциальные жильцы видели ответственную квартиросъемщицу Аверченко (и не только видели, но и слышали), они, как чёрт от ладана, тикали от этой роскошной – 50м+30м+35м+10м+10м=135м – квадратуры. Тонька же, увидав Нелю Васильевну и прослушав её тексты, не только не испугалась, но и пришла в состояние радостного эйфоричного возбуждения. Как воин перед битвой. И, прихватив Оксану, Дашу и щенка очередного мраморного дога, тут же вселилась. Предыдущая сука скончалась, не столько от слабого пинка Романа, сколько от старости (ей было уже пятнадцать, а для собак это возраст) и тоски по тому же, да-да, Роману. А может, от тесноты городской квартиры – ведь она же привыкла к дому с садом. А может, от того, что для собаки смена места жительства куда фатальнее, чем для кота. А может… Да всё что угодно может быть. Но умерла сука счастливой. На руках у Тоньки. Кажется, как раз тогда болела не то Оксана, не то Даша, но Тоньке было наплевать, потому что на лекарства детям у неё денег не было. И дети – это такое: бог дал, бог взял. Потому она притащила на дом ветеринара, купила ворох лекарств, сама колола. Но догиня всё равно умерла. А не то Оксана, не то Даша – всё равно выздоровела.
Без собаки – суки мраморной догини – Тонька не мыслила своё существование. И потому, наплевав на то, что у неё нет ни мебели, ни зимних пальто для Оксаны и для Даши, она приобрела очередного дорогущего элитного щенка мраморного дога. Ту самую Таис, а в обиходе – Татуню.
«Падла Нелька» пыталась было устроить демарш, но Антонина была куда витальнее дворника Владимира. И, прижав тёмной-тёмной ночью Нелю Васильевну в «телефонном» переходе, сообщила ей, сколько её, Нелькина, поганая жизнь стоит и что с ней будет, если она хотя бы криво посмотрит в сторону её, Тонькиной, собаки. Будет ей скромный фанерный гроб и похороны без музыки. А про то, что бердичевско-жмеринско-винницкая родня здесь не живёт, – так про то у Антонины Марченко уже бумажки имеются от соседей. Потому что – ах, Неля Васильевна! – тут же все знают, что вы падла и родного брата со свету сжили. Он, рассказали тут старушки, с войны пришёл, живой, хоть и не совсем здоровый, а вы его жить к себе не пустили. Его, говорят те же старушки, Валентина Чекалина к себе на пол пустила. А потом и в постель. Так вы и этим сильно недовольны были. И куда-то там всё писали-писали, что брата вашего родного и во время оккупации здесь видели, и что по-немецки он шибко хорошо для украинского еврея говорил. Ну а после – да-да, всё те же языкатые старушенции просветили – брат помер от чего-то странного, а к вскрытию тогда, после войны, очень халатно относились. Валентина Чекалина долго в больнице лежала. Вроде как с ртутным отравлением. Но это же всё шутки – про вытряхнутый в тапочки градусник, не правда ли, Неля свет Васильевна? Не могли же вы родного брата отравить? А мне вы, дорогая ответственная квартиросъёмщица, не брат, не сестра и даже не бабушка. Так что на собачку мою вы молиться должны. И просто-таки ложкой с паркета хавать то, что она туда насерить нечаянно или намеренно изволит.
Доподлинно, разумеется, не известно, что и как говорила Антонина Марченко Неле Васильевне Аверченко в том тёмном коридорчике у рогатого эбонитового телефона. Свидетелей-то не было. Владимир был в сладостной отключке, а Валентина Чекалина уже отъехала с родины российско-украинской – из жемчужины у моря Одессы – на родину российско-татарскую – под Казань, в славный городишко сплава брёвен и бумажного производства – Волжск.
Но стала ответственная квартиросъёмщица тише воды ниже травы. Если и материлась-бурчала-ущемляла, так то и близко не шло в сравнение с недавно властвующей в этих коммунальных пенатах фурией.
И всё-таки Тонька, при всём легкомыслии, безалаберности и воинственности, была человеком со знаком плюс. В отличие от «падлы Нельки» – однозначно минусовым человеком.
Шила Антонина и вправду неплохо, но была очень ленива. Очень-очень ленива. Очень-очень-очень ленива. И совершенно безответственна в том, что касалось хоть какой-нибудь работы. Равно и своих детей. Назначая день примерки, она совершенно забывала к указанному дню не то что сметать, а даже раскроить. К тому же оказывалось, что на кусок дорогущей шерсти нагадил щенок королевского дога. Ну а чего не нагадить, если этот кусок валяется в пыльном углу, а щенки – такие шалопаи! Заказчицы отчего-то не умилялись вслед за Тонькой, обещавшей выстирать, отутюжить и раскроить к очередному числу неизвестно какого месяца непонятно какого года, а сердились и больше у Тоньки не появлялись. В каком конкретно классе (и даже какого номера школе) учатся её дочки – Антонина не помнила. Она даже не знала, если честно, как они вообще туда попали, в эту школу. Толковых зимних вещей у Тонькиных дочерей так и не появлялось – ну какая в той Одессе зима? В курточках перебегают. Правда, она всё время пыталась что-то своим дочуркам сшить из покинутых заказчицами материалов. Но пока было лень стирать, кроить, намётывать и сшивать – уже как-то и зима миновала. А затем наступила весна, и Антонина, выгуливая Татуню в парке Шевченко, познакомилась с Анатолием Марченко. Она была очень хороша собой – высока, стройна и красива лицом, – и Толик сделал ей предложение руки и сердца и взял на себя заботу о Тоньке, Тонькиных дочерях, несмотря на то что был моложе, собственно, избранницы на три года. И значит, Оксане годился не столько в отцы, сколько в старшие братья. Девицы, вслед за мамой, были безалаберно-беззлобно эгоистичны и всё, что предоставлял им новоявленный папаша – от наконец-то личных толковых тряпок на все сезоны до денег и появлений на родительских собраниях в наконец-то уточнённой им по номеру школе – воспринимали как должное. Толику никогда не доставалось ничего из принесённого им же вкусненького. Потому что, например, последний кусочек буженины доставался Татуне, а вовсе не добытчику. Но Толик Марченко был настолько добр и незлобив, что никогда не обижался на кагал «своих девочек», включая догиню. Для него это было в порядке вещей. Как в порядке вещей было для него – стирать свои рубашки, гладить свои брюки, и проч., и проч., и проч. Со временем он стал стирать и Тонькины вещи, и вещи дочерей, мыть им обувь, мыть за ними посуду (которая могла скапливаться всю ту неделю, что он был на вахте). В общем, Толик был… Даже не знаю, как правильно назвать-то? Толик был хорошим добрым человеком. Наверное, святым. Лишь однажды, после того как во время вахты покалечило его товарища, он пришёл домой немного мрачный. С бутылкой водки и, почему-то, тортом. Пока он принимал душ, бутылку водки выпила Тонька с дворником Владимиром, а торт – без остатка! – проглотили Оксана и Даша.
– Меня не было всего лишь полчаса! – взвыл Толик, не столько мывшийся, сколько оплакивавший своего здорового товарища, навсегда – при любом, самом благополучном исходе – теперь ставшего инвалидом. Ему раздробило ногу. Врач приехавшей «Скорой» сказал, что «конечность отнимут», а у товарища жена и трое детей. Как же они, жена и дети, теперь, с безногим-то инвалидом?!
– Ну, Пупсик, ну не сердись! – сказала ему Тонька. – Девочкам надо сладкое, они растут.
– А Тоньке нужны углеводы! – поднял вверх указательный палец дворник Владимир. – Чисто как источник энергии. Потому что она беременная!
– Да, Пупсик. Я беременна! – подтвердила Тонька, подкурив сигаретку.
Щенок Татуня ничего не сказала Толику, а только радостно залаяла на него. Толик тут же забыл о товарище и о том, что ему не оставили рюмку водки. Подумал о том, что только ничтожество может уйти из семьи, потому что, видишь ли, в полном соответствии со Жванецким, «ему не оставили кусок торта». И немедленно стал счастлив. Потому что любимая женщина беременна от него. Не это ли самое главное счастье? И разве что-нибудь может такому счастью помешать или такое счастье омрачить? Ничего! Даже то, что тот казан фаршированных перцев, что два дня назад занесла сюда его мамаша, уничтожили тоже без него! Фу! Какие грязные меркантильные мысли! Лишь бы девочки были сыты и довольны! Что он, на водку с тортом не заработает?
Беременность Антонина носила отлично, а вот рожала тяжело. Она всегда тяжело рожала. Высокая. Очень высокая. Очень стройная. Очень узкий таз. Девочка-мальчик, которую не испортили даже беременности и роды. Ну, или таковому сохранению её способствовали полнейшая бездумность и весёлая ярость против всего. Такой вот удивительный характер. Остаётся только позавидовать.
Видимо, эта самая весёлая ярость позволяла ей переносить боль. И в первых, и во вторых, и, разумеется, в третьих родах промежность Тонькину разрезали на немецкий крест. И она ещё вдобавок умудрялась порваться после в совсем другой, не по разрезу, стороне. Ни разу ещё ничего не зажило у неё первичным натяжением, поэтому швы в некотором месте долго осложняли ей жизнь. Не половую, конечно же, – к этой она никогда скоро после родов не возвращалась. А самую обыкновенную жизнь с самой обыкновенной её нормальной физиологией.
Плюс ко всему, каждый раз у Тоньки развивался термоядерный гнойный мастит, и она непременно через месяц после родов оказывалась в гнойной хирургии. Грудь её испещряли ужасные рубцы – не из-за тяжёлой руки или безграмотности хирурга, – а, опять же, из-за таковой вот Тонькиной «счастливой» особенности – образованию излишней рубцовой ткани – келоида.
И все эти страдания она переносила на редкость легко и беззаботно. Заботило её только одно – нет, не новорожденная Сима – за той смотрела свекровь, мама Толика, – а её драгоценная подрастающая Татуня! Сделаны ли вовремя прививки? Татуне, конечно же! (О расписании прививок младенцу Серафиме Марченко извещал участковый педиатр, дятел!) Гуляет ли Толик – с Татуней! – достаточное время? Роет ли он с ней ямы? «Как, она с тобой не хочет рыть ямы? Это необходимо, дурак!.. Как, как? Каком кверху! Становишься раком и роешь яму! Да! Своими собственными руками! Она за тобой будет повторять. Пойми ты, балда, если она не будет рыть ямы, то у неё не будут стачиваться когти. А это крайне необходимо – стачивать когти – для здоровья собаки!» Тоньку беспокоило не чем питается новоявленная дочь и старшие девочки, а сварил ли Толик Татуне говяжьи кости и засыпал ли в бульон правильное количество овсянки. «Только не ту, что твоя мама нам таскает! Собаке такая овсянка не полезна! Пойди на рынок и купи правильную – грубую такую, чтобы пищеварение и витамины!» Вот что беспокоило Антонину, что в родильном доме, что в отделении гнойной хирургии.
Не знаю, успели ли вы, глубокоуважаемый читатель, осудить нашу коммунальную героиню Антонину Марченко за подобное поведение, но лично у автора она вызывает восхищение. Как чем?! Весёлым нравом. Фанатичной преданностью, а хотя бы и своей собаке. Умением приструнить «падлу Нельку». Редко встречающейся бездумностью, в хорошем смысле слова. Красотой, в конце концов.
Комнаты семейства Марченко были в ужасном состоянии. Толика на всё не хватало. Мебель кое-какую он прикупил, сделал из кладовок – как уже упоминалось выше – кухню и ванную комнату. Последнее, кстати, стоило немалых усилий. Не столько строительных, сколько инстанционно-разрешительных. Строгое «нельзя!» превращалось в «нельзя, но…», а после раздачи взяток мутировало в «можно». Такая вот бюрократическая генетика. И советской её никак назвать нельзя, потому что на русскоговорящих просторах она процветает по сей день. На этапе установки унитаза Толик скис. Возможно, просто устал. Любому, даже самому сильному организму время от времени требуется интерфаза, выражаясь биологическим языком. Или, по-русски говоря, – отдых. Так что ванная была. И даже раковина на кухне. И даже АГВ. А вот на унитаз, переклейку обоев и побелку шестиметровых потолков в комнатах Толика уже не хватило. А тут ещё и младенец Серафима. Хотя и спокойная, как садовый шланг зимой, но всё-таки – грудной ребёнок. Ну, то есть не грудной, а искусственник. Если Толик не разводил нужное количество смеси перед вахтой, а мама его забывала забегать и контролировать, то Сима могла разрываться от воя, пока старшие сестрицы делали вид, что делают уроки, а мама Тоня и вовсе гуляла с собакой или читала книгу на кухоньке. Но зато к полугоду она, Сима, уже шустро ползала, бодро сидела и даже делала попытки вставать на ножки. А также: воровала кусочки хлеба и правильную овсянку с правильным бульоном из собачьей миски. Прикорм! Догиня Татуня никогда не возражала против обгладывания Симой вкусных хрящиков с вкусных костей. Всё-таки она зверь, а Сима – член стаи. Никто из зверей своего не обидит! А все ваши «как кошка с собакой» – это потому что у вас никогда не было и котов и собак одновременно. Вот у автора есть – и он вас уверяет: ни одна собака своего кота никогда не обидит. Равно как и кот – свою собаку. Не говоря уже о своих людях. К своим людям животные относятся куда лучше родных и близких тех самых людей.
В общем, всё в семействе Марченко было хорошо. Папа работал. Старшие девочки кое-как учились – Оксана куда лучше Даши. Сима – тьфу-тьфу-тьфу! – почти голой ползая грязными коридорами по сквознякам и спя в обнимку с догиней Татуней – никогда не болела. Антонина была просто потому, что была. Такое тоже случается. Ну и ещё потому, что она очень любила свою собаку. Очень-очень. Очень-очень-очень.
И ещё Тонька лелеяла мечту – как и в любом бездельнике, в ней пышно процветала маниловщина – со временем захватить всю эту коммунальную квартиру и сделать её своей собственной. Перепланировать и превратить в самый настоящий дворец. Как? Когда? И на какие шиши? – Антонину не волновало. О прикладное осуществление грандиозных планов пусть Анатолий бьётся рогом. К тому же она берётся за самую трудную часть – захват. А такую ерунду, как перепланировка и ремонты, пусть Толик решает. Местечковым Аверченкам тут шиш что обломится. У неё уже трое детей. Дворник Владимир, конечно же, славный парень, но пьёт такими темпами спиртное такого качества, что… Что на всё воля божья, как говорится. Вот он уже пару раз засыпал на февральском морозе, но чёрт возьми! – Тонька тащила его на себе на проклятый третий этаж, равный шестому в новостройках, потому что… Ну, потому что одно дело – воля божья, а совсем другое – «не убий!». Ну и не будь равнодушным. Равнодушной Тонька не была. Она вообще была неплохим человеком, вынужден констатировать автор ещё раз.
И вот тут, когда мечта уже близка – потому что у бесплодных мечтателей мечта всегда ближе, чем кажется людям рациональным, – появляется какая-то пигалица! И появляется она тут ровно за пару дней до истечения сакрального полугодичного срока, справку о котором Тонька уже намылила Толика получить у соседок-старушек из соседних квартир. Правда, старушек этих становится как-то всё меньше. Сначала думала – помирают. Но выяснила, что в основном – расселяются! Оказывается, появились какие-то богатые дяди, которые путём сложных обменов получают эти дворцы в центре, распихивая и этих старушек, и многочисленных их недовольных родных и близких по всяким малогабаритным низкопотолочным Черёмушкам и посёлкам Таирова-Котовского. Даже к Антонине однажды такой подкатился на чёрной иностранной большой машине с шофёром. Мол, а не желаете ли отдельную четырёхкомнатную где-нибудь… Ну уж шиш! Ни в одной четырёхкомнатной такого метража, как даже уже у неё имеется, ей не обломится. Да ещё и в самом центре города. А там можно ещё родить, Оксана и Даша подрастут – замуж выйдут. И будет у Тоньки страшно считать сколько метровая квартира в собственности.
А тут эта пигалица. Студенточка. Внучатая племянница Чекалиной, етить её! Кто её тут ждал? Кто ей тут рад?
В одну из суббот, когда Полина наконец-то не дежурила и решила выспаться от души – то есть спать ровно столько, сколько телу заблагорассудится, рано утром в дверь комнаты раздался настойчивый стук. Накинув халат, Поля открыла и увидала на пороге нечёсаную нервную Тоньку с толстой карапузихой Симой на руках.
– На, посмотри пару часов! – сказала соседка вместо приветствия, всунула Полине дочь и ускакала.
– Мило, – сказала Полина Тигру. – Она меня не замечает как класс, не здоровается и всячески мне демонстрирует презрение. А тут – «На, посмотри пару часов!» – Она так и держала улыбающуюся во весь слюнявый рот Симу на вытянутых руках. – Ну и тяжеленная ты! Вот что собачья овсянка с детишками делает. Куда тебя теперь? – Полина посадила её на свой матрас. Кроватью она пока так и не обзавелась. Незачем, матрас вполне себе удобный. Да и не на что. Потому что курточка! – Я бы уж лучше с собакой посидела, чем с ребёнком! – снова обратилась Полина к Тигру. – Что я буду делать с этим вот неразумным созданием пару часов? И, кстати, почему твою maman не сопровождала Татуня? Как по мне – так догиня – самый добрый и умный член вашего семейства. Насчёт тебя ничего не знаю, впрочем. Ну, кроме того, что дети куда опаснее собак. И уж куда противнее.
– Ав-ав бо-бо! – Сима состроила Полине рожицу, и выражение её лица на несколько мгновений стало крайне сосредоточенным. Тигр подошёл поближе, понюхал и брезгливо дёрнул лапкой.
– О!!! Моё единственное порядочное постельное бельё! – с ужасом воскликнула Полина и подхватила толстое дитятко Тоньки на руки. С той щедро потекло.
– И что теперь делать? Твоя дура мамаша ничего не оставила мне. Детей же следует переодевать в таких случаях? Или в вашем караване-сарае не слишком злоупотребляют гигиеной? В любом случае, прости, дорогая, ничем не могу тебе помочь. Придётся тебе высыхать самостоятельно. Всё что могу – пересадить тебя поближе к тёплой батарее.
Повертев головой туда-сюда – ну не на пол же сажать, всё-таки человеческий детёныш! – Полина воткнула девочку в лужу, растекавшуюся по собственному ложу. Быстро достала из шкафа тётки Вальки какое-то пахнущее нафталином жуткое пальто, кинула его под окно и пересадила туда Симу.
– Вот! Будешь тут как королева. А я пока, прости, на кухню. Надо срочно застирать то, что ты мне изгадила.
Тигр было ломанулся в двери за хозяйкой, но она, аккуратно отодвинув его ногой, сказала:
– Тебе туда нельзя! Ты – комнатный кот!
Ха! Нашла комнатного! Да он тут уже каждый закоулок знает, в этой огромной квартире. Его уже Тонькины девки подкармливают – жалостное выражение лица одинаково хорошо действует и на старух из подворотни, и на юных глупых девиц. Нет-нет, он подкармливается не потому, что Полина его недостаточно кормит, а потому что… Потому что натура такая. Да и кто по доброй воле от еды отказывается? Только не тот, кто в детстве был не очень уверен в стабильной периодичности появления миски с молоком от дворника Владимира или куска свежей мышатины от старого боевого кота. И Симу он эту уже очень хорошо знает. Добрая, но бестолковая, как все маленькие человечки. А вот что ав-ав бо-бо – это жаль. Потому что хорошая ав-ав. Тигр с ней даже задружился. Проходишь у неё под пузом гордый такой, хвост трубой, а она мордахой вертит – смешная!!! А то, бывало, два раза языком лизнёт – и готово! Как тебе на полдня работы. Чего это она вдруг бо-бо? Вчера виделись, была вполне себе здоровая ав-ав… Он, между прочим, даже уже в комнатах у падлы Нельки был! Волю тренировал. Занёс ей туда самолично убиенную крысу – столько здесь крыс, в этой квартире, как в портовых складах, ей-богу! – затолкал под тумбочку с валерианой. Чуть не чокнулся, но дело сделал. Дышал через раз, чтобы не повело и не поймали. Пусть там этой падле Нельке попахнет как следует, чтобы знала, как несчастных котов с балкона пулять! Хорошая ав-ав. Крыс, между прочим, ловко душит, хоть и собака. Хозяйке своей приносит, а та вся умиляется и радуется. Чему, интересно? Люди крыс вроде не едят. Надо своей как-то принести. Может, тоже рада будет? Решено! Сделает, как Татуня. Та, бывало, задушит и своей хозяйке в кухоньку притащит, на табуретку положит, а та её давай нахваливать и наглаживать. Не дохлую крысу, а ав-ав, разумеется. Мол, ах какая ты у меня замечательная, лучше санэпидстанции. Хотя любой нормальный бездомный кот знает, что санэпидстанция – это как раз зло. Много в людях непонятного, но надо и на своей эффект трупа крысы испытать. Свежезадушенной, разумеется. Под тумбочку – это только врагам и падлам. Хотя крысу задушить – это уметь надо. Татуне-то хорошо – она размером со слона. А Тигр сам пока размером со взрослую крысу. И хитрые они. И умные, что не каждый человек…
Пока Тигр витал посреди своих ощущений, до него добралась Сима. Он для острастки шлёпнул её лапой, без когтей, разумеется, но чтоб знала! Что это ещё за панибратство на его же территории? Никто тут тебе ничего не должен по факту того, что ты маленькая.
– Ну и что мне с тобой делать пару часов, а? – посмотрела на Симу вернувшаяся с мокрой простынёй Полина? – Ладно, на тебе пока… – Полина осмотрела комнату и не нашла ничего похожего на игрушки. – На тебе пока, – она дала ей какую-то книгу, – играйся. Мне надо прибрать, потому что ко мне вечером в гости придут Примус и Коротков. И не вздумай больше писать где ни попадя. Или ещё что похуже.
«Ещё что похуже» случилось уже очень скоро. Сима снова приняла задумчиво-сосредоточенное выражение лица, закряхтела, пукнула и… И в комнате очень сильно и неприятно запахло.
«До чего всё-таки вонючи человеческие детёныши!» – почуял Тигр. Его хозяйка подумала примерно то же самое. И даже чертыхнулась, потому что совершенно не знала, что с этим делать. Но не оставлять же ребёнка в говне! Нагрев воду, она кое-как вымыла Симу в тазу. Увы, таз – это не совсем то, что проточная вода. Отстирывать одёжки она не стала. А просто свернула их и отнесла Тоньке под двери. Симу же замотала в какие-то тётки-Валькины тряпки.
Тонька вернулась не через «пару часов», а почти к вечеру – около пяти. Тот ещё денёк выдался у Полины. Отдохнула, называется! Потому что Сима, дитя в общем и целом беспроблемное, всё-таки то хныкала, то плакала, то на что-то жаловалась. Видимо, на отсутствие своих привычных игрушек и своей ав-ав. Книгу она порвала, хотя Полина такой наглости не ожидала. Она полагала, что Серафима как хорошая девочка будет книгу листать и рассматривать картинки. Потом она ещё пописала. И ещё. Позже, вероятно, хотела есть, но у Полины не было ничего, кроме молока для Тигра и еды для него же – не кормить же маленького ребёнка кошачьим кормом? Что уж говорить про кофе с сигаретами – и вовсе не детское питание! Жить на кофе с сигаретами могут только такие идиоты, как взрослые. Во имя какой-нибудь идиотской взрослой мечты.
В общем, Полина вся измучилась вместо отдыха. А около пяти в дверь грубо постучали, и, не дожидаясь разрешения войти, на пороге материализовалась, наконец, заплаканная, опухшая Тонька с горестным лицом. Молча зашла, молча взяла Симу, сказала только Полине:
– Татуня – всё! – всхлипнула и ушла. Ни тебе спасибо, ни тебе… Да и ладно. Ушла – и хорошо.
И выспалась, и прибралась. Ничего не скажешь. Чудо что за суббота! В комнате воняет прелой кислятиной. Вот, значит, как пахнут детишки! Только гостей и принимать в такой атмосфере. В доме шаром покати… В комнате то есть. Впрочем, ничего покупать она и не собиралась. Потому что курточка. Хотят Примус и Коротков в гости? Нет проблем. Тем более что Глеб как раз в рейсе. Только выпить и закусить пусть с собой несут. Она и так может поболтать. Под кофе с сигаретой. Благо первого вдоволь досталось в наследство, второго – щедро отваливают в подарок.
Раздалось четыре коротких звонка. Полина понеслась открывать.
– Привет. У меня не убрано, потому что целый день я провела с полугодовалым младенцем. Отвратительно! Никогда не заведу детей! – заявила она парням прямо с порога.
Тонька захлёбывалась слезами у себя на маленькой кухоньке. Сима орала в распахнутой большой комнате. Толик был, вероятно, на вахте. Старших девиц слышно не было.
– Что это с ней? – шепнул Примус Полине, когда они миновали «телефонный» коридорчик.
– Судя по сведениям, полученным мною от всё того же полугодовалого младенца, с коим я имела сегодня несчастье проводить субботу, ав-ав бо-бо. Ну а по реплике её мамаши, что рыдает у себя в кухоньке, пока её дитя захлёбывается воплями, – а я-то, дура, весь день её забавляла то так, то эдак, полагая, что маленьким деткам плакать вредно, – ав-ав не только бо-бо, но и уже – всё.
– Пёс сдох, что ли? – поинтересовался Вадя.
– Кроткий! Ты только не вздумай заядлому собачнику ляпнуть, что его собака сдохла, – загрызёт! Умерла! Отошла в мир иной! – наставительно сказал ему Примус. Они уже вошли в Полину комнату и поставили пакеты на пол. – Это та самая Тонька, что с тобой не здоровается и прочим образом терпеть не может?
– Да, она. Терпеть не может, а ребёнка впихнула, не задумываясь. Где логика? Если я такая тварь, что ж ты мне родное дитя подкидываешь? Вдруг чего дурного учиню?
– Это всё сейчас не важно. Важно сейчас что? Наведение мостов! Идём, мой друг, отлучимся на четверть часа, пока наша возлюбленная Полина слегка приберётся и накроет на стол!
– Куда вы?
– Так надо! Скоро будем!
Вернулись парни не через четверть, как было заявлено, а через добрый час. Да не вдвоём, как уходили, а втроём. С Тонькой! Полина за истекшее время успела прибраться, переодеться, разозлиться, прилечь на матрас и уснуть.
– Вставай, соня! – рявкнул Примус. – Будем учить тебя водку пить. Вадим, разливай! Ну, за помин души! Ей там лучше, чем нам тут. Она уже в чертоге, а мы в чём есть. Не чокаясь! – строго упредил Примус потянувшуюся было к нему рюмкой Полину.
– Да-да-да! Ей там хорошо, моей ласточке! – всхлипнула Тонька, но уже куда более жизнерадостно, чем часом прежде на своей маленькой кухоньке.
Кое-как они расселись вокруг Полиного круглого стола. Вадим предлагал Полине устроиться у него на коленях, но она вспомнила, что именно так и именно там сидела Ирка-третьекурсница, и… И не захотела. Не смогла. Поставить себя на одну доску с той?..
«Не поставить, а посадить! И не на одну доску, а на одни колени!» – хихикнула Альтер-Поля.
«Тем более!»
После следующей рюмки Тонька сбегала к себе за табуретками и даже какой-то закуской в дополнение к уже имеющейся. Вадима отправили с ней. В качестве носильщика табуреток.
– Примус, только не говори мне, что у нас сейчас поминки по собаке! – строго уставилась на него Полина.
– Дорогая, не буду тебе врать. Это именно они. Поминки по собаке. И только не говори мне, что у собаки нет души или собака недостойна поминок. Достойнее некоторых человекообразных!
Водку Полина прежде не пила. Поэтому запомнила только то, что за помин почему-то требовалось пить до дна. И что Тонька – весьма остроумная тётка. Больше она ничего не помнила до самого утра, когда проснулась в обнимку с Примусом. Ну, то есть она лежала под одеялом, в пижаме. А Примус лежал поверх одеяла, в одежде и под пледом. Но при этом они обнимались. Точнее – он её обнимал. Она лежала на боку, носом в стену, а Примус её ласково обнимал, прижавшись через одеяло и плед.
– Психологи утверждают, что в позе «ложек» спят только самые любящие и стабильные пары, – сказал ей не спящий, как оказалось, Примус.
– Лёшка!..
– Тсс! Не пожар. Ничего не случилось. Сегодня воскресенье, в школу не надо.
Полина уже вывернулась из его объятий, вылезла из-под одеяла и выпалила, озирая вымытые, аккуратно сложенные тарелки, рюмки и вилки:
– Где Тигр? Что вчера было, кроме поминок по собаке? Мы с тобой что, переспали?
– Не части! Тигр спит у тебя в ногах. Он сыт, и лоток его вымыт. Вчера мы долго сидели, шутили, смеялись и даже учили тебя играть в преферанс. Ты ужасно неспособная, моя девочка! Вынужден это признать. А вот Тонька… Та – да! Ас! Мы с тобой не переспали, если ты имеешь в виду то, что ты имеешь в виду. На будущее, мэм. – Примус приподнялся на локте и продолжил менторским тоном: – Видите, к чему может привести даму злоупотребление алкогольными напитками? Она даже вспомнить не может, переспала она с мужчиной или не переспала! Ужас! Куда смотрит зав. идейно-воспитательным сектором комсомольской организации?! – Примус шлёпнулся обратно на матрас. – Мы с тобой просто спали, Поленька. Просто спали. В самом обычном, простом смысле этого слова. А ты ещё и храпела во сне!
– Я храпела?! Ах ты врун! – Полина схватила подушку и кинулась с нею на Примуса.
– Тихо, тихо! Не дерись. Не то мне придётся затолкать тебя под одеяло. Чтобы не сделать с тобой ничего такого другого. В общем, я не мог оставить тебя тут одну-одинёшеньку. Вдруг бы тебе захотелось поблевать или водички? Кто бы тебе подал стакан водички? Кстати, вот он, заветный стакан заветной водички, держи! – Примус протянул руку к подоконнику и взял оттуда стакан воды.
– А где Кроткий?
– Ты жалеешь, что не проснулась между сразу двух мужиков? Да вы баловница, мэм!
– Ну, Лёш! Ну, хватит шутить!
– Ладно. Кроткий ушёл где-то после полуночи. Я самолично проводил его до входной – она же выходная – двери. Ты хочешь спросить меня, почему и он не остался ночевать, хотя места на полу много, равно как и старых тряпок в шкафу твоей тётки? Не знаю, что и ответить тебе. Ушёл, и всё.
– Наверное, ему не понравилось, что я напилась.
Читать бесплатно другие книги:
