Коммуна, или Студенческий роман Соломатина Татьяна

В ближайшее время

Есть очень много разных времён. Узаконены основные (плюс-минус вариации, в любых языках): прошедшее, настоящее и будущее. Если мне не изменяет память, то касаются времена в большей степени глаголов. Был, есть, будет. А существительных не касаются вовсе. То есть буквально – если рядом нет глагола, то оно (существительное) вроде как совсем без времени получается. Или сразу во всех. Примус и Примус. Был, есть, будет. Или вот не Примус, а ваши любимые часы. Пока часы у вас есть – они часы. Когда их уже не будет – они уже не будут часами. Или будут, но не вашими. Или вашими, но вас уже не будет. М-да… И тогда часы станут – были. Но это будет потом. Тем самым, светлым потом, для которого вы сейчас. А ваше сейчас – это не то «сейчас», что прямо сейчас, когда вы читаете эти строки, а как раз то, что настанет в то самое ближайшее время, когда моё занудство заставит вас бросить книгу и заняться чем-нибудь действительно интересным. В связи с этим следующий абзац можно считать нашим с вами общим ближайшим временем. И хватит об этом!

Вот Полине в ближайшее время надо было привести себя в порядок, кое-что выучить и отправиться на ночную смену в операционную травматологического отделения железнодорожной больницы. Чтобы в светлом, желательно не слишком отдалённом «потом» купить себе курточку своей мечты. Да и Примусу надо было отчаливать по своим делам. Поэтому, как ни велико авторское искушение на потребу читательскому желанию оставить Полину с Примусом на благостном матрасе в комнате коммунальной квартиры друг с другом и котом Тигром и свести разом всё к «жили долго и счастливо и умерли в один день», – увы, увы и увы. И даже ах!

– Мне снился странный сон. Видимо, это влияние алкоголя на мой не слишком привыкший к нему мозг, – сказала Полина Примусу, уже приготовившему им кофе.

– Только что поближе познакомился на кухне с мегадворником!.. Прости, прости. И что за сон тебе снился?

– Мне снилось, что Тигр подружился с крысой. В тот момент, когда она жевала корешок атласа Синельникова.

– Этот сон означает, что… – Примус изобразил значительное выражение из своего лица и зловеще прошептал: – Что в ближайшее время тебе придётся усиленно учить анатомию человека! Ибо грядут зимние госы второго курса!

– Балбес ты, Лёшка! – прыснула Полина.

И наши фигуранты расстались, нежно почмокавшись в щёчки, до предстоящего учебного понедельника.

В ближайшее время Полина не только работала и много училась. В ближайшее время Полина очень сильно сдружилась с… Тонькой.

Антонина, несмотря на только отчалившего в мир иной, где нет ни забот, ни энтерита, щенка-подростка, тут же обзавелась новым догом. И опять мраморным. Татуня-вторая преданно бороздила за своей хозяйкой просторы коммунальных помещений и, как все предыдущие собаки, души в своей властительнице не чаяла. Впрочем, эта особенность характерна для всех собак по отношению к своим людям. Ещё у Тоньки, невзирая на отягощённость мужем и тремя детьми, почему-то была масса свободного времени, коего совсем не было у Полины, вовсе без мужа и детей. На ум приходит какая-то банальность о том, что у бездельников всегда масса времени, а у трудоголиков острая его нехватка. Хотя нет, постойте! Народная истина, кажется, гласит с точностью до наоборот: у бездельников времени никогда и ни на что не хватает, а трудоголики как раз успевают всё на свете. Объективное же положение вещей, предметов и времён, как всегда, – где-то посередине. Потому что Полины хватало на посиделки с Тонькой. И посиделки эти проходили под знаком преферанса. В компании Примуса, Кроткого, Глеба, самой Полины, Тоньки и Тонькиной матери. Странная компания, не правда ли? Добавьте ко всему честному пиру-базару ещё вечно ползающего под столом младенца Серафиму, Татуню-вторую, Тигра и разнообразных мелькающих студентов – и вам станет совсем весело. Глеб иногда заменялся дворником Владимиром, а Полина – кем-нибудь из собственных одногруппников. Так что в ближайшее время Полину накрыло некоторым количеством качественного хаоса, и учиться ей частенько приходилось не в собственной комнате, а на коммунальной кухне.

Собственно, с матери Антонины преферанс, к коему Полина не испытывала особой любви, и начался.

Как-то раз, возвращаясь с занятий, Полина, проходя Тонькин кухонно-сантехнический «аппендикс», встретила очень красивую зрелую женщину с Симой на руках. Девочка была нехарактерно причёсанной, чистенькой и разодетой. Полина формально-вежливо поздоровалась и хотела было юркнуть мимо, да не удалось. Таковы они, особенности перенаселённого бытия.

– Здравствуйте, Полина. Очень приятно познакомиться! Антонина много хорошего о вас рассказывала. Я – Тамара, Тонина мать.

– Здравствуйте, Тамара… э-э-э… – к сильно взрослым Полину учили обращаться только по имени-отчеству.

– Просто Тамара. Отчества мне на работе хватает по уши, – махнула рукой Тонина мама. – В преферанс играешь? – без паузы спросила она.

– Нет, извините. Мне недавно сказали, что я вообще не способна к преферансу. И я только что пришла, – просительно добавила она. Ясно же каждому взрослому человеку, что другой только что пришедший домой взрослый человек хочет переодеться, умыться или, например, пообедать. Ясно каждому. Но только не игроку. А Тамара была игроком. Законченным клиническим игроком.

Некогда прекрасная дама (остатки внешней роскоши просматривались и теперь), лет двадцать тревожившая сердца и некоторые другие органы старших чинов плавсостава Черноморского морского пароходства (ЧМП). Муж её, Тонькин отец, был капитаном огромного контейнеровоза, а она – по сей день – доцентом какой-то мудрёной математической кафедры Института инженеров морского флота. И вот пока супруг-отец был в рейсе – она играла.

Пока муж в отпуске дома – не играла. Впадала в анабиоз. Как только он отходил от причала – тут же срывалась. Часто выигрывала. Но ещё чаще – продувалась вчистую, несмотря на ярко выраженные аналитические способности – всё-таки математик! Продавала тряпки, кольца, браслеты, книги и мебель. Причём тряпки и проч. – не только свои, а даже малолетних дочерей – Тоньки и её младшей сестры. Которым и поесть-то порой было не на что, пока папка моря и океаны бороздил. И по ночам они иногда жались друг к другу, чтобы не сойти с ума от страха. Потому что мама всю ночь играет. А что ждать утром – феерию рестораций или шмон по шкафчикам перед походом в ломбард – неизвестно…

Муж-отец приходил, скандалил, рукоприкладствовал, одевал, выкупал, кормил, лечил и заботился. Чтобы снова отойти от причала. И всё сначала. Подпольная гильдия игроков по всей стране – круговорот машин, недвижки и бриллиантовых колец. Такой образ жизни…

Но всё это было уже немножко в прошлом – такой образ жизни. Отец Антонины захворал в одном из рейсов. Ну, мягко сказано – захворал… Аденокарцинома кишечника. Как моряки медосмотры проходили – об этом в Одессе легенды слагались. За деньги можно было и без одной почки уйти. Или со злокачественной гипертонией. За большие деньги просто выдавалось заключение о годности – и привет. Так что пришёл однажды Тонькин папка из рейса с запущенной стадией онкологии. Он-то думал – геморрой, а оказалось то, что оказалось. Его прооперировали. Ещё раз прооперировали. И ещё раз прооперировали. Провели курс химиотерапии. И он умер. Накоплений никогда особенно не было – откуда им взяться в семье, где есть игрок? Деньги, привезённые Тонькиным отцом из последнего рейса, ушли на его же лечение и похороны. Квартира по наследству перешла к младшей дочери, и маменька никак не могла её продать – надо отдать должное предусмотрительности покойного. Так что играть Тонькиной матери стало не на что. Без денег в «такой образ жизни» путь закрыт. Но «игрок» – это диагноз. Поэтому неугасимую жажду преферанса надо было чем-то гасить. Хотя бы суррогатами. Например, игрой с дочерью. У Антонины вообще были ярко выраженные математические способности, и если бы не лень… Ох, если бы не лень, то этот мир был бы полон гениями. Но, наверное, столько гениев миру ни к чему, и он выбрал именно лень тем самым сдерживающим механизмом, контролирующим слишком большое их количество в популяции.

Младшая доченька сразу показала матушке фигу, и та, пострадав, отправилась к Тоньке. Периодически и Тонька показывала ей фигу – и тогда матушка отправлялась к младшей дочери. Так она и жила между дочерьми и – немного – работой. Совсем немного. Потому что после смерти мужа вдруг обнаружился сахарный диабет. На ужасную трагедию отлучения от игры наслоилось ещё одно зло – теперь нельзя было пить. Тамара, что правда, никогда особенно не злоупотребляла – но бокал-другой вина в лучшие времена или денёк-другой запоя после очередного крупного проигрыша – это всегда было при ней. Сейчас и этого стало нельзя.

– Мы совсем чуть-чуть. Партейку с «гусариком», да? – скорее утвердительно, нежели просительно сказала Полине Тамара.

Что оставалось девушке? Она вздохнула и согласилась.

– Пошли к тебе! – уже совсем властно сказала Тонькина мать и, прихватив с собой Симу, отправилась в Полины пенаты. Полина покорно поплелась следом.

– Круглый стол? Отлично! То что надо! Садись! – приказала Тамара. И, опустив внучку на пол, уселась, достала из кармана халата колоду карт, листик бумаги и ручку. – Преферанс, Полина, – тут же продолжила она, даже не заметив Полиного робкого «Может, кофе?», – является коммерческой игрой! То есть такой игрой на деньги, в которой результат в большей степени определяется умением игрока, нежели везением, понимаешь? Выиграть бабки в «дурака» или «очко» – везуха. Тупая банальная везуха. В преферансе же деньги не являются основным элементом стратегии, получение денег – результат умения, а не случайности. И вот именно то, что пресловутые деньги не главное, – делает их необязательной частью игры, и мотивация может быть обеспечена каким-то иным способом. То есть играть просто так в «очко» – пустая трата времени. А играть в преф – это не просто так, а развитие мышления. Понятно?

– Э-э-э… – промычала Полина, злясь на себя за мягкотелость и пресловутое воспитание – старших нельзя перебивать, старшим нельзя отказывать.

– Да! – Тамара, казалось, собственно на девушку не обращала ни малейшего внимания. – Цель игры – набрать за время партии как можно больше очков в общем счёте. Очки в игре называются висты, бывают нескольких видов и заносятся в соответствующие игроку области пульки. Общий счёт вычисляется из них по определённым правилам. В игре используется колода из тридцати двух карт от семёрки – младшая – до туза – старшая – каждой масти. Сдающий в первой раздаче партии определяется жребием, в последующих раздачах карты раздают все игроки по очереди – по часовой стрелке. Сдающий должен тщательно перетасовать карты, затем положить колоду на стол перед своим соседом справа для обязательного съёма колоды…

И так далее, и так далее, и так далее. Тамару несло. Первые полчаса Полина старательно слушала. Потом вышла на кухню. Затем – покормила Тигра. Делала ещё что-то. Тамару несло со страшной силой. Кажется, она могла бы излагать теорию и практику преферанса – в аудиторию ли, в пространство ли – сутками. Кажется, она сыграла пару раз сама с собой. Причём – в уме. Затем привлекла к этому Полину. И хотя сама задекларировала, что деньги – не главное, но, безапелляционно заявив, что «на интерес» играют только позорные чайники, «обула» Полину на пару рубликов. («Курточка!») А затем заботливая бабуля и Симу воткнула в стул, чтобы «расписать пулю на троих, надоел «гусарик»[39]». Хорошо, что через пару часов явилась, наконец, Тонька и забрала свою не в меру азартную мамашу.

Кстати, во всём остальном, кроме преферанса, Тамара была вполне вменяема. И готовила, и убирала-стирала-гладила она куда лучше своей дочери. В те периоды, что она жила у Тоньки, квадратные метры последней приобретали куда более приспособленный для жизни вид. И десятиметровая кухонька становилась даже уютной. Но стоило ей извлечь из кармана карты…

Кроткий и Примус на некоторое время так увлеклись этой заразой, что Полине только и оставалось, что учить анатомию везде, где удавалось присесть. Конкуренцию на этом поприще ей составили только раз. Заглянув в туалет в поисках забытого где-то учебника, Поля обнаружила рядом с атласом Синельникова крысу. Та не проявила ни малейшего признака испуга и в ответ на Полино «Кыш! Кыш!!!» меланхолично откусила очередной кусочек от корешка, ловко придерживая фолиант передними лапками. Полина в тот момент даже пожалела, что в отличие от большинства женщин не очень-то боится крыс и не может выдать рефлекторного бездумного визга. Потому что именно в бездумном рефлекторном визге есть что-то такое, что пугает. И не только крыс. Что-то такое истерично-животное есть в бездумном визге. Хотя это глупо – визжать на опасность. А вдруг её больше, чем твоего визга? Так что во время опасности надо молча действовать.

Пока Полина раздумывала, откуда-то с потолка спрыгнула молчаливая тень.

«Ещё одна?!.»

Но это был Тигр. А крысы как и не бывало. Видимо, она спряталась в том самом – в очень ближайшем времени.

Минуту спустя Тигр расхаживал по кухонному столу и нервно шипел: «Чёрт! Чёрт-чёрт!!! Какой я нерасторопный!»

– Тигр! – удивлялась Поля. – Что ты здесь делаешь и как ты сюда попал?!

– Мрррррр! – тарахтел Тигр в ответ, прикидываясь ласковым неразумным комочком. Ну не признаваться же своему человеку в том, что на элементарную крысу умения не хватило. А в таких случаях лучше немедленно стать пуси-кэтом, и пусть носят на ручках и уговаривают, да…

Так вот, всё ближайшее время Полины Романовой было заполнено учёбой, работой, сумбуром, попытками сосредоточиться (неудачными), желанием разобраться, кто кому кто (неэффективным). Экзаменами-госами! Дезрастворами, швабрами, тряпками, ампутированными конечностями – на работе!!! Тамарой, Тонькой, дворником Козецким, ответственной «квартиро-падлой Нелькой», преподавателями, преподавателями, преподавателями. Зачётами, зачётами, зачётами. Разговорами с Примусом где угодно («о чём?!»). Молчанием с Кротким на парапетах («зачем?!»). Не забыть покормить Тигра («кстати, где он?!»). Не забыть вынести дохлую крысу на помойку («откуда она взялась здесь, на матрасе?!»). Симе – конфету! «Тонька, отстань, я только пришла!.. Да-да, только пришла и хотела втихаря сожрать эту пиццу!» Преферанс чередовался с изучением пирамидальных путей, работа – с клеванием носом в параграф о гистологии яичников. Мини-роман с Серёжей, отремонтировавшим и принёсшим сумку, – с романом средней тяжести с таким взрослым и, слава богу, частенько занятым Глебом. Вот таким приблизительно незатейливым образом «ближайшее время» безжалостно пожирало вечно текущую жизнь.

– Прогуляемся спокойно? – как-то апрельским вечером спросил Примус. Они вышли из анатомического корпуса не совсем затемно, да и темнеет в апреле уже не так рано. – Просто прогуляемся, местами даже молча. И медленно!

– Ладно.

Они неспешно вышли на Комсомольский бульвар. Медленно миновали Тёщин мост, подошли к Дюку…

– Взвесишься?! – предложил Примус, увидев уличные весы с прилагающейся к ним неопрятной тёткой.

– Зачем?!

– Мне интересно, сколько в тебе килограммов.

– Ладно, давай!

Примус церемонно уплатил десять копеек. Тётка, деловито нахмурившись, потолкала верхнюю – килограммовую – и нижнюю – граммовую – гирьки туда-сюда, дождалась баланса и объявила:

– Сорок семь килограммов двести граммов!

– Угу. Минус куртка, ботинки и трусы будет сорок шесть, спасибо! – вежливо поклонился тётке Примус. – Пошли, любимая, присядем на скамейку.

Они уселись в тени только-только выпустивших свежие клейкие листики каштанов.

– Скажи, дорогая, когда у тебя последний раз были месячные? – осведомился Примус с таким выражением лица, что никак нельзя было понять, это он так хитромудро ёрничает или вполне серьёзен.

– Недавно! И ты что, решил моим личным акушером-гинекологом заделаться? Что за дурацкие, прости, вопросы? – возмутилась Полина. – Или ты беспокоишься, не беременная ли я?

– Как раз нет. Я беспокоюсь, сможешь ли ты забеременеть в дальнейшем. Потому что то, к чему ты уже очень близка, называется анорексия. А при анорексии, уважаемая студентка медицинского института, нарушается нормальная периодичная цикличность нормального женского организма!

– Вот и хорошо. Меньше неудобств. А детей я и вовсе не хочу! – пробурчала в ответ Полина.

– Твой образ жизни сильно нездоров. И только молодость позволяет тебе переносить подобные физические нагрузки вкупе с психоэмоциональным напряжением.

– Тоже мне, старик нашёлся! Ты решил пригласить меня спокойно прогуляться, чтобы прочитать мне мораль?

– Да. – Он замолчал.

Полине ничего не оставалось, как рассмеяться.

– На самом деле ты хотела меня послать. И сказать мне гадость. Но рассмеялась. Ты стала сдерживать себя. Это для тебя неестественно. Вот об этом я и говорю.

– Ой, Лёшка! Можно подумать, ты живёшь как-то иначе. Ты так же учишься – и куда больше, чем я. Ты работаешь. И куда тяжелее, чем я. Ты как минимум раз в неделю принимаешь участие в преферансе, и так далее, и тому подобное.

– Да, но я не девушка.

– Ой! Уважаемый студент медицинского института, вам ли не знать, что женские особи выносливее мужских. И если вдруг чего – то не исчезают с лица земли, а вообще – могут размножаться партеногенезом! – в тон ему подхватила Полина. – Раз уж ты озаботился возможными проблемами моего репродуктивного здоровья. И к тому же ты живёшь в общаге, а я всё-таки в отдельной комнате!

– Ага. Только что-то твоя «отдельная комната» слишком напоминает общагу. С той только разницей, что в общаге я могу кого угодно и когда угодно послать. А ты – нет. Как-то так вышло, что твои дорогие и прекрасные соседи и друзья просто выжили тебя из твоей «отдельной комнаты», превратив её в некое подобие салона для журфиксов, курительной комнаты, ломберного столика и просто прогулочной палубы. Тебе надо больше отдыхать. Кстати, о прогулочных палубах. Как там Глеб?

– Глеб там нормально.

– А как там рыцарь Сергей, явно в тебя влюблённый по самые уши?

– И рыцарь Сергей там нормально.

– Ясно. «Карты к орденам»[40]. Особо распространяться не хотим. Вам, Алексей Евграфов, отведена роль пажа, вот и довольствуйтесь. А куда не следует – нос не суйте. Нет-нет, я не обижаюсь. Всё в порядке.

– Лёш, перестань. Я не обижаю тебя, и нос можешь совать куда угодно. Просто особо некуда тебе его совать. С этим Сергеем мы пару раз прогулялись по морвокзалу. И ещё пару раз он меня проводил на работу. Приятный парень. С Глебом всё так, как с Глебом.

Да. С Глебом всё было так, как с Глебом. Это был единственный мужчина, с которым у Полины были полноценные отношения. Если считать критерием полноценности сексуальную компоненту. К тому же Глеб ей очень нравился. Как минимум тем, что он чаще остальных был занят не ею, а работой и всеми остальными составляющими своей очень взрослой жизни. В те редкие моменты, когда он появлялся на её карточной, задымлённой, гомонящей территории, дворник Владимир, принимая у него пакеты с заморской снедью, бутылками и сигаретами (да-да, в этой «отдельной комнате» и он уже был кем-то вроде распорядителя), немедленно декламировал из Саши Чёрного:

После чего все выпивали по финальной рюмке, щедро налитой лучезарным Глебом, и сматывались восвояси. А Глеб или оставался на всю ночь – что редко, или – что чаще всего – забирал Полину с собой. В ресторан, а затем – к нему домой. До утра. Или на все выходные. Затем отвозил её на занятия. На той самой алой «Тойоте». Всю снедь из его заграничных пакетов в ближайшее же время сжирали опять всё те же гости, дворники, друзья, преферансисты, Сима и Тигр. Полина же, как прежде, ела или в тех самых редких ресторанах. Или манную кашу на работе. Сумма на розовую курточку была уже почти скоплена. Не будем врать – вовсе не благодаря режиму жесточайшей экономии на всём (хотя и ему, наверное, тоже, но собственные деньги постоянно девались не пойми куда, несмотря на попытки Полины даже записывать, куда именно). А благодаря тому, что тот самый Глеб из очередного рейса привёз ей кожаную куртку. Дурацкого светло-коричневого цвета. Писк моды, блин. Не нужен был Полине писк. Ей нужен был именно телячий розовый заяц!!! Поэтому светло-коричневую она, чуть не впервые в жизни наплевав на воспитания-принципы, продала. Тут же, на курсе. На одной из лекций. Чувствуя себя очень нехорошей. Буквально – алчной предательницей. Ей «любимый мужчина» подарил, а она – продала!

«С подарком можно делать всё что хочешь!!!» – уговаривала себя она. Но всё равно чувствовала себя не очень… Не очень правильно. Совсем нехорошо она себя почувствовала, прискакав с заветной суммой в комиссионку. Курточки не было. Полина вышла из магазина, медленно добрела до парка Шевченко и уже там, посреди тёмных аллей, дала волю слезам. Поплакать всласть в своей отдельной комнате всё равно бы не удалось. Глупо, конечно же, плакать из-за какой-то розовой курточки, но Полина плакала не из-за курточки. Ей вдруг показалось, что жизнь прошла. Вся. В одночасье. Вот так вот бейся, как та лягушка, а конец всё равно один. Утонешь ли ты бесславно и сразу, или, сбив масло, торжественно дашь дуба в своём болоте, окружённая многочисленной квакающей роднёй, – итог один: была и нету. Так какая разница – в розовой курточке или без? И какая разница – Глеб, Сергей, Примус или Кроткий? А хоть бы и никого. И вообще, так скотски устроена жизнь, что только и остаётся, что захлёбываться слезами, глядя на огни порта. А можно ещё пойти куда-нибудь в совсем неосвещаемую аллею, туда – к склонам, ведущим на Ланжерон, и даже повыть. Потому что так хотелось какую-то дрянь – всего лишь курточку, прекрасную розовую курточку… И вот, когда осуществление заветного желания было так близко, – облом. Мужики совсем не нужны – а их вагон вокруг. Курточка была так нужна – и ушла к другому. К другой. Или той, другой, её купил именно мужчина! Почувствовал, что той, другой, нужна эта розовая дрянь, – и купил! А ей, Полине, никто и никогда просто так, потому что хочется, – плюшевый ёж Федя от Деда Мороза через маму не в счёт. И какая разница, в ближайшее ли время ты умрёшь или в сильно отсроченное будущее? Всё равно умрёшь. И какой тогда во всём этом смысл?

Оставим нашу героиню ненадолго. Подглядывать за чужими слезами так же нехорошо, как за занятиями не своей любовью. К тому же, если бы Полине Романовой нужны были свидетели её рыданий за всё про всё под знаком розовой курточки, она бы непременно вызвала Примуса. У него уже даже был заведён специальный плакательный свитер для Полины. Крупной вязки, голубой, мягкий, очень шедший к его тёмной шевелюре и удивительным глазам. Но кто там рассмотрит ту шевелюру и те глаза через пелену собственных соплей. Возможно, красивее было бы написать: «через пелену собственных страстей», но называть чёрное белым, а белое – чёрным не хочется даже в угоду эстетам. Страсти – это страсти. А сопли – это сопли. В жизни, разумеется, всякое случается – и сопливые страсти, и страстные сопли. Но и то и другое так же ужасно, как белёсые разводы от дезодоранта на чёрном платье «для коктейля» или брызги грязи на белом пальто. Бедный Примус! Наверное, надо очень сильно любить человека, чтобы не брезговать его соплями и даже завести для них специальный свитер. И жаль, конечно, что Полина Романова оплакивает курточку и смысл одна, в тёмных аллеях парка Шевченко. Очень жаль, что она не любит Примуса. Автору было бы намного проще, если бы главная героиня любила такой подходящий для любви персонаж. Как-то скотски всё устроено. Вот тут автор с Полей согласен!

Кстати, вы тоже наверняка когда-нибудь оплакивали что-нибудь вам совершенно не нужное и – непременно! – смысл жизни. Смысл жизни – он для собственно жизни такое ненужное, что любой здравомыслящий человек хоть раз да оплакивал его, как какую-нибудь дурацкую розовую курточку или, там, железную коробочку со старыми значками. Которая тоже вроде как на фиг не нужна была, а как пропала во время переезда – так и смысл вместе с ней опять куда-то аукнулся. Так что теперь каждый раз, как только вы соберётесь поискать смысл жизни или оплакать его перманентное отсутствие, представляйте себе, что вы воете на луну в парке Шевченко, а что воете – уже и сами не помните. И вам сразу станет весело!

Вот и Полина, добросовестно потратив два часа на тщательное перебирание несправедливостей мироустройства в отношении её лично, побрела домой. Если много ходить пешком, то печалей становится намного меньше. Потому что мышцы, интенсивно перегоняя кровь, потребляют кислород при пешем страдании в куда больших количествах, чем если страдать просто лёжа на диване. Поэтому если вы любитель страдать быстро, просто потому, что подобное душевное упражнение входит в программу вашего комплекса душевных упражнений, – вам пешком или бегом. А если мазохист и вам подольше страдание растянуть – то милости просим на диван.

Было около двух часов ночи, когда Полина на цыпочках кралась тёмным коридором коммуны в свою комнату. Никого… Она зачем-то подошла к двери ответственной квартиросъёмщицы Аверченко и прислушалась.

Тишина… Нет! Что-то прошуршало! И мяукнуло! А-а-а!!!

– Фуф! Тигр! Нельзя же так пугать! Как ты вообще выбрался из комнаты, хотела бы я знать, а?! Я же когда уходила, ты был внутри! И дыры в двери у нас нет.

Если бы Тигр умел говорить по-человечески, он бы рассказал Полине Романовой, что есть куда более извилистые тропы откуда угодно куда угодно, чем просто дыра в двери. Да и кому оно интересно и надо вот так тупо – дыра в двери! Тьфу! И вообще! Беспокоишься, беспокоишься за этого бестолкового своего человека, пока он где-то лазит по ночам. Человек – не кошка! Ночью должен спать в своей постели! И, в конце концов, можно хотя бы позвонить, если задерживаешься. Он тут с ума сходит! Хотя, конечно, с этой «падлы Нельки» станется к телефону не позвать. Или гадостей в трубку наговорить. Она знаешь сколько всего и всем про тебя уже наговорила? Не знаешь? Ну и хорошо. Меньше знаешь – крепче спишь! Пошли уже домой!

Тигр пару раз требовательно мяукнул и сделал вид, что сейчас запрыгнет Полине на руки.

– Стой! Хватит меня царапать и драть колготы. Дай я тебя сама возьму! – Полина присела на корточки. – Слушай, – совсем тихим шёпотом обратилась Полина к своему коту. – У Нельки из-под двери так смердит! Что это за вонь?!

Но Тигр сделал ангельские глазки и ничего не сказал. Ну да, ничего не сказал. Он и не мог ничего сказать. Он же всего лишь кот!

Всего лишь студенты

– Пургин! Чем так воняет?!

– Что, сильно?

Полина с одногруппниками стояла под кафедрой микробиологии в ожидании зачёта. Был конец мая. Прекрасное время! Эх, сейчас бы на пляж, пока солнце ещё не такое жгучее, как в июне-июле, пока ветер – тёплый, нежный, струящийся шёлк, а не иссушающее синтетическое наэлектризованное полотнище. Но! Учёба, учёба и ещё раз учёба. Даже для работающих студентов учёба – это самое главное.

Ах, если бы вы знали, как тяжело быть студентом в Одессе! Уже в конце апреля лекционные аудитории пустеют, потому что даже таким заядлым отличникам, как Алексей Евграфов и Полина Романова, куда больше хочется прогуляться по Приморскому бульвару, посидеть под зацветающими каштанами, поболтать о всяких глупостях, о которых нужно болтать только в молодости. Рвануть на Ланжерон, а то и вообще – на Шестнадцатую Станцию Фонтана. С визгом окунуться в ледяные ещё пока волны Чёрного моря, вынестись на солнышко и идти, идти, идти до самой Аркадии. А потом подняться и ещё идти, идти, идти вдоль полотна «старенького пятенького трамвайчика», проложенного насквозь бульвара Французского. О! Уже и канатная дорога в Отраде заработала! А не прокатиться ли нам, дражайшая Полина Александровна, и не омыть ли ещё раз наши многогрешные тела в солёных волнах? С преогромным удовольствием, любезный Алексей Андреевич!.. И потом снова идти, идти, идти по «трассе здоровья» уже до самого парка Шевченко. И пусть весь мир подождёт! В конце концов, мы уже немного поработали на наши зачётки, моя дорогая подруга! Пусть уже и они понемногу начинают работать на нас. Да и не всегда на тех лекциях переклички делают. А уж наш славный староста Серёжа Пургин никогда не опустится до такой низости – отметить нас с вами как отсутствующих! А то кто же ему конспекты, кроме нас, для подготовки к экзаменам даст? Кстати, о конспектах! Славный Вася вкупе со славным Тарасом не пропускают ни одной лекции, так что Вася всё запишет. Чтобы нам с вами, моя прекрасная леди, было у кого передрать! Почему Вася с Тарасом всегда ходят вместе и не только на лекции? Потому что их девушки не любят, потому что они рыжие и потому что есть такая профессия: «Штепсель и Тарапунька». А кто мы с вами, спрашиваете вы у меня, мой ангел? Мы с вами, Полина Александровна, – особа королевской крови и её верный, неизменный паж. Или, например, обыкновенный человек Поля и её ангел-хранитель Примус. Или так: вздорная девчонка, вся по уши в трудностях переходного возраста, и её заботливый гувернёр. Вам какой вариант больше по душе, Полина свет Александровна?

О, как это прекрасно – юность в приморском городе. В вечно юном приморском городе, с бульварами его, с каштанами и дурманными акациями его, с тополями…

Стоп! Вот с тополями всё не так прекрасно, потому что у Штефана Эдгара Эдуардовича, доцента кафедры микробиологии, была выраженная аллергия на тополиный пух. Как только эти расплодившиеся в невероятных количествах твари – тополя – выпускали первые свои пушистые споры, у Эдгара Эдуардовича начинали слезиться глаза, закладывало нос, и то время, что он не плакал, он чихал. А когда не чихал – сморкался. И никакие антигистаминные таблетки и пилюли, никакие антиаллергенные глазные и носовые капли не облегчали страдания доцента. Он яростно ненавидел время цветения тополей и всё, что с этим временем связано. А с ним был связан ещё и зачёт по микробиологии. Как раз накануне сдачи государственного экзамена по ней же.

В принципе, Эдгар Эдуардович был замечательный. Во-первых, умный. Во-вторых, образованный. Энциклопедически образованный. В-третьих, отлично знал и, что немаловажно, любил свой предмет. Как и любой давно занимающийся педагогической деятельностью, был неплохим психологом – это в-четвёртых. В-пятых, никогда не давал спуску даже своим любимчикам. То есть характер и вне цветения тополей – ого-го какой не самый мягкий и приятный – это в-шестых. И в-седьмых – и это самое ужасное – он умел рисовать. Что же тут ужасного? – спросите вы. И даже добавите, мол, напротив, – это прекрасно, когда человек умеет рисовать! Да, прекрасно. Когда он не требует подобного умения от других. При чём здесь искусство рисунка и микробиология? – продолжите вы недоумевать, но уже с некоторым подозрением. Да при том же, при чём оно и к биологии, и к гистологии, и даже к патологической анатомии, – к альбомам. По всем этим дисциплинам студенты медицинского института рисуют альбомы. И если бы мир узнал серию рисунков студента Евграфова: «Цикл развития трихомонады», то картина Поля Сезанна «Большая сосна близ Экса»[42] резко бы упала в цене. И шутки шутками, но, несмотря на наличие могучего интеллекта, Штефан Эдгар Эдуардович на дух не переносил плохих рисунков. Он мог позволить студенту, в отличие от многажды раньше упомянутого преподавателя с кафедры нормальной физиологии Глухова, отвечать так, как угодно. Что-то на лекции запомнил, что-то в учебнике прочитал, что-то на занятии записал – молодец! Если ты ошибся в одной десятой нанометра, называя диаметр капсулы микроорганизма, – не страшно. Не так страшно, как страшно становилось Глухову, когда он слышал хоть что-то отличное от его надиктовок. Но рисунки!!! Альбомы по микробиологии групп, где вёл занятия Эдгар Эдуардович, можно было отправлять на выставки. Мало того что он требовал схожести (в то время как биологи и гистологи соглашались и на схематичность, понимая, что, рисуя, студент просто ещё раз запоминает-повторяет материал), но он требовал ещё и идеального, если можно так выразиться, санитарно-гигиенического состояния учебного альбома по микробиологии. Сей сакральный для Эдгара Эдуардовича предмет должен был определённым образом обёрнут, подписан, и малейшая помарка, не те карандаши или, не дай бог, след от резинки… Да-да, учитель рисования боролся в нём с учителем черчения, и всё это было отягощено многосложной наукой микробиологией. Понятно, что ребята после армии, живущие в общагах, почти никогда не соответствовали предъявляемым требованиям. Но Эдгар Эдуардович не ставил зачёта по теме до тех пор, пока не было вылизано всё: знания по теме + альбом с рисунками и протоколами лабораторных работ (каллиграфически исполненных). Тот самый староста Пургин той самой группы, где учились Полина Романова, Алексей Евграфов и Вадим Коротков, был уже на грани помешательства. Впрочем, примерно там же были и все остальные, но Серёжа – всё-таки на шаг ближе. Потому что с чудесными альбомами, которые рисовал, признаться, не он сам, а его жена – студентка четвёртого курса (да-да, «томатная» свадьба), постоянно что-то случалось. То в лужу уронит, извлекая на улице из своей безразмерной сумки пачку сигарет. То в раздевалке спорткомплекса по альбомам Пургина кто-то ногами пройдётся. В общем, завидев потоптанный, заляпанный и просто облитый кофием альбом, Эдгар Эдуардович приходил в тихую ярость и сдержанно-интеллигентно (вот тут уже все пугались куда больше, чем когда он позволял себе немножко пискливо покричать) говорил:

– Пургин! К следующему занятию альбом перерисовать! Весь!

За год микробиологии его нежная и тихая жена Оля сперва самостоятельно постигла все идиоматические выражения, а затем покорилась судьбе, смирившись с неизбежным – каждую неделю перерисовывать Серёжке альбом. И даже решила стать инфекционистом, потому что, похоже, лучших теоретических знаний ни по какому из предметов у неё на текущий момент не было. Повторенье – мать ученья.

И вот – наконец! – конец мая, конец семестра, конец года микробиологии!!! Зачёт. Экзамен. И – привет! – третий курс уже безо всяких извращенцев. На патологической анатомии альбом все преподаватели требуют на уровне: «Чтоб было!» И только вчера жена всю ночь рисовала Серёже альбомы. Два. Потому что за год. Всю ночь. До самого утра. Обложившись цветными карандашами и высунув от усердия язык.

– «Несёт» – не то слово! Из твоей сумки смердит, – брезгливо повёл носом Примус. – И если мне не изменяет обоняние, тебе туда кошки нассали!

– Да он, сука, – кот! Я Хандре ещё одного клиента поймал, в торбу сунул, донёс, вынул. Так он, падла, видать, нагадить успел! – расстроился Пургин.

– Ты что, всё ещё поставляешь нашему молодому гению котов? – удивился Примус.

– Ну не все же такие, блядь, умные, как ты! Он мне с госами по биохимии обещал помочь. Вот и таскаю. – Серёжка вздохнул. – Может, Эдгар не заметит? У него же сейчас нос по самую жопу заложен, а?

Примус с сочувствием поглядел на своего товарища и промолчал. Может, умная Оля догадалась упаковать альбомы по микробиологии в целлофановые пакеты? Или в титановые контейнеры. Да, вторые были бы куда более кстати, потому как после кота, побывавшего в твоей сумке не по доброй воле, обычно остаются… жертвы и разрушения.

– Ты проверил, что там с а… – начала Полина.

– Пошли уже в класс! – перебил её Примус.

– Здгавствуйте! – картаво прогундосил Штефан. Дикция вне цветения тополей у него была отменная, но в «пушистые» времена из еврея польского интеллигентного он превращался в еврея анекдотического. – Садитесь! Начнём зачёт!

В помещении класса было очень душно, но открывать окна было нельзя. Сами понимаете почему…

Эдгар Эдуардович почесал переносицу и чихнул.

– Пгостите!

И чихнул ещё пару раз. Затем высморкался, закапал нос и глаза.

– Дгузья мои, вам ничем не воняет? – обратился он к студентам. – Или это у меня уже изгващение обоняния из-за этой загазы?! Пгостите!

После серии чихов Штефан вернулся к ассистентскому журналу и стал вызывать всех по алфавиту к себе. К столу. Брезгливо листал альбомы, смотрел на ряды оценок и по совокупности выводил итог. В принципе, всё было честнее некуда – студентов своих он знал отменно. И ни улучшить, ни ухудшить итог было нельзя. Весь год как на ладони. Наконец дошла очередь и до Пургина.

– Пуйгин! – прочихал Штефан и зашёлся в очередной серии сопле– и слезоистечения и попыток их купирования. И не заметил, как вся подгруппа с ужасом смотрит на Серёжку, извлекающего из своей сумки альбом, с которого капает… Пургин же ни малейшего ужаса, напротив, не проявлял. Его простые чистые ясные глаза лучились искренним недоумением. «Что это?!» – как бы спрашивал Серёжа у мироздания. Он никак не мог связать факт пребывания взрослого кота-самца подвида «весенний» в своей сумке с таковым плачевным состоянием своего альбома по микробиологии. Есть такие счастливчики, у которых даже самые элементарные связи «причина-следствие» напрочь отсутствуют. Кот был для успешной сдачи биохимии. Альбом, перерисованный старательной супругой, был для сдачи зачёта по микробиологии. И то, что два этих просто самих по себе факта оказались вдруг замкнутыми в одной сумке, никак, на Серёжин взгляд, не могло повлиять на судьбу ни одного из них!

Несчастный, изодранный, мокрый альбом не только истекал всяческими жидкостями и секретами половозрелого кошачьего организма, но и вонял так, что даже до абсолютно лишённого нюха Штефана дошло наконец…

– Что это?! – он вскочил со своего стула и прижался спиной к доске.

– Альбом, – честно ответил Сергей.

– Что с ним?! – К Эдгару Эдуардовичу от ужаса вернулась чистейшая дикция, и на мгновение мелькнула мысль, а не являются ли флюиды самцовых кошачьих желёз наилучшим средством симптоматического лечения заложенности носа. Штефану стало так жаль добросовестную и тихую Олю Пургину – да-да, он был в курсе, кто рисует этому балбесу прекрасные альбомы, – что он успел подумать, а не изменить ли себе и не поставить ли, к чертям собачьим, этому кретину зачёт?

– Я его высушу, Эдгар Эдуардович! – пробормотал Пургин. – Высушу на свежем воздухе и…

– Вон! – запищал Штефан. – Вон из класса! Все вон!!! Немедленно!

Студенты с ужасом покинули помещение.

Дверь захлопнулась, и Штефан хихикнул. Подошёл к окну, открыл его, втянул своим измученным носом свежий пушистый воздух и засмеялся. А затем и захохотал. Не замечая текущих из глаз слёз, он хохотал и хохотал, хохотал и хохотал. Наконец успокоившись, пошёл к столу и выставил всем в журнал хорошие и отличные оценки.

– Юные идиоты! – нежно сказал он портрету Луи Пастера. – Мои самые любимые, самые лучшие, самые-самые студенты! Как это прекрасно – быть всего лишь студентом! Эх!.. – И он смачно высморкался в двадцать пятый за сегодняшний день носовой платок.

Замужем

В первый день третьего курса Полина Романова пришла на занятия с обручальным кольцом на безымянном пальце правой руки.

Потому что в августе она вышла замуж за Глеба.

В полдень она, Примус и Кроткий сидели на парапете Приморского бульвара, пили кофе «на троих» из всё того же Вадиного термоса и обсуждали, куда бы закатиться «обмыть» её замужество после занятий. Хотя и Евграфов и Коротков были на Полиной свадьбе.

Фамилию она не поменяла. Ей очень нравилась своя.

«Ну и переходы! – возмутится читатель. – Только была безумная влюблённость в Короткова, да и он не был безразличен. Только-только были такие отношения с Примусом, что уже можно было надеяться…» Да-да-да! Переходы. А вы себя вспомните в юности. Не помните? Не желаете вспоминать? А вот такая дура Полина Романова, чтобы возьми да и подробно расскажи. Впрочем, основная задача писателя такова, да. Вы правы. Удовлетворять любопытство читателя. Критики и литературоведы считают ещё, что в том или ином произведении непременно должна быть какая-то мораль. Не знаю, как там с моралью, но сам факт любопытства уже одним своим существованием заслуживает того, чтобы его удовлетворить. А с моралью как-то сами. И желательно не только без автора, но и – особенно! – без критиков с литературоведами. Сами-сами!

Кроткий. Чудесный, мужественный, красивый Вадим Коротков. Разумеется, он знал о Глебе. Ещё раньше того, как тот стал подвозить Полину на вызывающе алой «Тойоте». Просто мир тесен. А уж город – тем более. Тем более если этот город – Одесса. Кроткому было очень больно, но он был самым что ни на есть настоящим мужчиной, и выпячивать свою боль или опускаться ещё до каких-то там «выяснений отношений» и прочего – было не в его привычках. Точнее сказать – не в его принципах. Потому что привычки налаживания взаимодействий с малолетними домашними городскими девочками у него не было вовсе. Зажав в зубах кровоточащее эго, он продолжал ходить к Полине Романовой в гости, продолжал не приглашать её в кино-кафе и так далее. В общем, вёл себя как последний законченный дурак. Потому что всем умным давным-давно известно, что самая-самая квинтэссенция любви – это разговор. Хотя, с другой стороны, Примус только и делал, что говорил и говорил с Полиной обо всём на свете. Так что хрен его знает, что она такое – эта любовь. Возможно, что и разговор, и секс, и смех, и слёзы… И даже скандал – если к месту. И даже обида – если по делу. И даже измена – если это не измена любви. Но что для одного – не измена любви, то для другой – просто тупая банальная измена. Вот есть такие глупые женские особи, не могущие перенести тот факт, что некто (обобщённый образ самца) взял да и засунул эту самую главную самцовую штуку не в неё. Да-да, у Полины уже был Глеб. Но и у Кроткого была Ирка. И тут можно сколько угодно спорить о том, кем для него была Ирка, а кем для Полины был Глеб, и что первичнее – курица или яйцо, Ирка для Кроткого или Глеб для Полины, но всё это будут досужие бесплодные разговоры, потому что… Потому что в один прекрасный день (точнее – ночь) Кроткий переспал с Тонькой.

Как раз в одни из посиделок в «отдельную комнату» заявился Глеб. Кроткий и Примус, как вежливые мальчики, отправились восвояси, но только Вадя до «восвоясей» не дошёл, потому как заглянул к Тоньке выпить ещё по сто. Ну, или по двести. Толик Марченко был на вахте, а Кроткий был зол. Очень зол. Очень давно и очень сильно зол. На Полину. На Глеба. На Примуса. На себя. И вместо того чтобы воспользоваться богом данной второй сигнальной системой – языком – поговорить, покричать, признаться в любви или ненависти, предложить мороженое или замуж, он воспользовался совсем другим органом. Тем более что Тонька, как и было сказано ранее, была очень красива и вовсе не была против. Разумеется, наших второстепенных героев оправдывает тот факт, что оба они не воспринимали близость физическую как что-то из ряда вон выходящее. Скорее наоборот – в одном ряду с дружбой, преферансом и выпивкой. Секс для них был чем-то вроде дружеской развлекухи, отношений не портящей.

Тонька, не слишком хорошо разбиравшаяся в хитросплетениях взаимоотношений «Полина – Вадим» (да они и сами не слишком хорошо в них разбирались), тут же сообщила об этом незамысловатом, на наш взрослый и многоопытный взгляд, эпизоде своей соседке-подружке. Посплетничать, посмеяться и всякое такое. Тоньке простительно – она была старше Полины на десять лет, счастливее на талант «быть проще», и вообще – замужем, с детьми и собакой. После того как Полина не справилась с лицом и по щекам её покатились непроизвольные глупые слёзы, Тонька сперва испугалась, а потом расстроилась.

– Что с тобой?! Ты чего, влюблена в него, что ли? Чего ревёшь? Ну, переспала и переспала. Он классный, честное слово. И любил меня так яростно, как будто… Да чего ты ревёшь белугой?!

Действительно, отчего бы не реветь белугой, если внезапно узнаёшь, что тот, кого ты считала безраздельно принадлежащим тебе, оказывается, вполне себе способен «яростно любить» другую…

– Ну не реви! Под «любить» я, разумеется, имею в виду «трахать». Он меня яростно трахал. Так лучше? – Тонька была действительно обеспокоена и на самом деле хотела объяснить подруге-соседке, что они с Вадимом просто трахались. И чего так переживать, если кто-то с кем-то просто трахается?

В общем, ни сто граммов, ни разумные доводы, ни кофе и ни сигарета не помогли. Тонька истощила все аргументы, поясняя глупой молодой дурочке все аспекты взаимоотношений мэ и жо, а молодая дурочка всё одно ревела, хотя и пила, и курила, и кивала. Но ревела. Вовремя материализовавшийся Примус утащил Полину в её комнату и долго с ней говорил, долго утирал сопли и долго поил и водкой и кофием. И потом, разумеется, все долго играли в преферанс – и Полина, и Тонька, и Примус, и дворник Владимир. И под занавес – вызванный Примусом Вадим. Чуть позже все куда-то рассосались, подгоняемые не то Примусом, не то мегадворником, не то ими обоими. И оставшиеся наедине Полина и Кроткий… совершенно не знали, что друг другу сказать.

– Зачем ты это сделал? – наконец спросила Полина. Лишь потому, что надо было уже хоть чем-то нарушить тишину. Хотя бы словом.

– Что именно?

– Ты прекрасно понял. Зачем ты переспал с Тонькой?

– Я и до неё со многими переспал.

Ах, как жестоки бывают те, кто нас, как мы наивно полагаем, любят. А может, и на самом деле любят. Тот самый бегун, что жалко трусит телесами по утреннему скверику, тоже бежит. И чемпион мира по лёгкой атлетике – тоже всего лишь бежит. И то бег, и другое – бег.

– Почему ты так жесток, Вадим? Я думала, у нас что-то…

– Что? Что у нас?

– Ты был так заботлив. Ты был так уместен в моём ненормальном доме с моей ненормальной мамой. И я думала…

– А как Глеб помещался в твои… думы?

– Ну а если ты знал, то почему ты молчал?!

– А что я должен был сказать? Что тут скажешь?

– Тогда почему ты продолжал ко мне ходить?

– Я продолжал любить тебя. И не знал, что с этим делать. Я и сейчас продолжаю любить тебя – и не знаю, что с этим делать.

– Ну да. Самым разумным в такой ситуации было переспать с моей подругой. Я, кстати, предполагала, что ты спишь со своими общажными девками, не такой уж я зелёный наивняк. Но с Тонькой?!. Вот это и было жестоко. И я даже не виню её. Потому что для неё переспать с красивым мужчиной – всё равно что для меня выпить контрабандный вкусный кофе. Сиюминутная приятность. Не более. И вообще, наличие подобной подруги – счастье для женщины. Потому что тут же позволяет вычислить – твой мужчина или не твой. Даже если тебе баба сама на член кидается, то это ещё не означает, что ты должен этот самый член в ход пускать! Так что спасибо ей!

– Узнаю брата Примуса.

– Да. Отчасти. Лёшка всегда умел формулировать то, что я чувствую.

– Вот и совет вам да любовь.

– Вадя, это очень зло. И я и ты должны Примусу памятник поставить.

– Да. Нерукотворный. За особое иезуитство.

– Ты дурак. Ты так и не понял, что Примусу тяжелее всех.

– О! Я наконец вижу перед собой не девочку, но женщину.

– Да. И наверное, я должна за это благодарить отнюдь не Глеба. И даже не Примуса – хотя его мне всю жизнь благодарить – не выблагодарить. А именно тебя. Потому что девочка была для тебя. А ты просто прошёл мимо. Потому что нашёл массу объективных причин. И дать ты такой девочке ничего не можешь, и масса проблем от неё, и в кино с ней не сходишь, и в кафе-мороженое – глупо. Ты прав. Прав! Сто раз прав!!! – У Полины началась истерика.

Истерика, помноженная на боль, возведённая в степень спиртным и взятая интегралом от несостоявшейся мечты, привела к тому, что Поля оказалась на матрасе с Вадимом. И то неуместно огромное число, получившееся от всего вышеприведенного, стало наутро невыносимо великим настолько, что развалилось на никому не нужные составляющие: неловкость, обида, горечь, неуместность, сарказм…

– Теперь ты доволен? Теперь я одна из многих? И точно такая же? А всё могло быть так верно, так красиво и так… как ни у кого! Знаешь, какая смешная мысль меня терзает прямо сейчас? Молчишь? А я всё равно скажу. Проснувшись как-то с Примусом в обнимку – о, нет-нет, никакого секса! – я не думала о том, что у меня не чищены зубы и наверняка пахнет изо рта с перепою. Я думала о чём угодно, проснувшись в Лёшкиных объятиях, – но только не об этом. А проснувшись с тобой – только об этом и думаю. И ещё я думаю о том, что где он, тот мужчина, что ходил со мной к дрянному колхозному нужнику. Где он, тот мужчина, что беспокоился о том, чтобы мои ноги не были покусаны комарами. Где он? И понимаю, что тот мужчина – он просто мужчина, который ходит к дрянному нужнику со всеми в этом нуждающимися. Что тот мужчина просто беспокоится обо всех ногах. Не о моих.

– Это не так, Полюшка…

– Не называй меня так! И уходи! Просто уходи! Я не знаю, что будет завтра, послезавтра и потом. Но сейчас – просто уходи! Можешь нарисовать на своём крыле ещё одну звёздочку. И я ещё одну нарисую на своём. У тебя – больше. У меня – меньше. Но мы с тобой – не смысл жизни друг друга, а просто ещё одни звёздочки на крыльях.

– Я люблю тебя!

– Да? А я – не люблю тебя. Я думаю лишь о том, что у меня наверняка воняет изо рта с перепою. Вон!!!

Вадим быстро оделся и ушёл. Он так и не нашёл нужных слов. Возможно, если бы он их нашёл… В общем, можно сказать, что они оба дураки. А можно и ничего не сказать. Какова мораль этой нехитрой маленькой истории внутри нехитрой большой истории, судить не автору, а читателям. Если тут вообще есть о чём судить. Мало ли что с нами было в юности? Так нам ли судить Полину Романову или Вадима Короткова? Просто ещё одна несостоявшаяся история любви. А вот за то, что она с ним переспала, Полина ещё долго себя корила. Пока не узнала слова «гештальт». Тогда она окончательно успокоилась. Ну, переспала и переспала. Отработала гештальт. Вероятно, то же самое сделал и он. Потому что иначе никак не объяснить, что на тех же занятиях он вёл себя точно так же, как прежде. И даже кофе на парапете бульвара никуда не делся. Разве что Полина попросила участвовать в этом ритуале Примуса. Теперь они всегда пили кофе на троих.

Была ли это первая любовь? Доподлинно не известно.

«Но осадочек остался».

Хотя… Известно, разумеется. Конечно же, это не была любовь. Чем бы первым это ни было – любовью это точно не было. Неужели есть на свете хоть один человек, могущий со всей ответственностью заявить, что такой-то (или такая-то) – моя первая любовь?! Первой, второй и двадцать пятой в периоде может быть влюблённость. Страсть. Похоть. Привязанность. Зависимость. Любовь же – она всегда одна. Первая – она же последняя. И она либо случается – и тогда уже никогда не кончается. Либо нет. И так и не познавшие её – мучаются расстановкой любовей по порядковым номерам. Осадочек всегда остаётся там, где не было любви.

В июле Полина ещё раз побывала в круизе с Глебом. На правах невесты. А в августе вышла за него замуж. А кто бы на её месте не вышел? Красивый, обеспеченный, ласковый. Неоднократно предлагает руку и сердце «с открытой датой». И секс с ним «яростный» ровно тогда, когда нужен яростный секс. В прелюдии Глеб был куда как более умел и терпелив, чем тот же Кроткий. Возможно, кто-то и списывает нетерпение на слишком сильную любовь, но всё-таки – нетерпение в любви равно неумению в любви, а вовсе не означает слишком страстное желание. Да. Теперь и Полине, как всякой порядочной девушке, было с чем сравнить. Согласитесь, выходить замуж за первого мужчину, так и не узнав, каков хотя бы соседний в шеренге, – глупо. Не так, конечно, глупо, как выходить замуж не по любви, но тоже не очень умно… Так что не давайте эту книгу в руки вашим несовершеннолетним дочерям. Или давайте. Дело ваше. Что так – никакой морали, что эдак…

Свадьба была очень красивой. Не очень большой, в отличие от «томатных» студенческих свадеб, но очень красивой.

Полине сшили платье у одной из лучших «свадебных» портних. И обошлось это потрясающее платье в несколько пресловутых «курточек». Выглядела она в нём сногсшибательно. Наверное, для того и нужны юные тощие фигурки и белые свадебные платья, чтобы выглядеть сногсшибательно. Длинное, но не пышное. Голые плечи. Тонкая талия. Никакой фаты – Глеб был умён и принимал красоту в обход «традиций». Причёска – такая же «простая», как и платье. Просто наверх. Просто ракушка. Просто аристократический донельзя овал лица и красивые глаза. Что ещё нужно женщине, чтобы быть красивой? Скромный «салонный» букет. Никаких корзин и двухметровых роз. Их пусть дарят гости. В тонких длинных пальцах в белых ажурных перчатках – лишь скромный с виду небольшой букет. Тут пока ни у кого таких нет. К этому в этих краях ещё придут. Не скоро, но придут. Человек двадцать гостей – только родители, только самые близкие и друзья. Нужны новобрачной свидетельница-одноклассница и парочка одногруппников – да за-ради бога. Любой каприз. Она ещё маленькая девочка, и любой каприз!.. Пока, конечно, её «любой каприз» управляем.

Да, на Полиной свадьбе была её мама. И папа. Мама весь вечер просидела поджав губы и где-то посередине умудрилась прошипеть дочери в ухо, что Вадим Коротков куда больше годился бы ей в мужья, потому что хотя бы «не выпендривается».

– Отлично, мама! Благодарю за поздравления! О том, что Вадим Коротков гораздо лучше подходит мне в мужья, чем Глеб, ты можешь сообщить Вадиму Короткову лично. Вон он, «деревенщина» – цитируя тебя, – как раз танцует с моей соседкой Тонькой, – прошипела Полина в ответ. – И чем тебе не нравится Глеб, кроме того, что он «выпендривается»?

– Он уже взрослый мужик, а ты – девочка!

– Какое своевременно замечание. Мама! Не порть мне праздник. Дочери выходят замуж раз в жизни. Ну, во всяком случае, первый раз замуж они выходят раз в жизни, так что давай без эксцессов!

И всё было без эксцессов. Кроме того, что Полина в своём прекрасном белом платье куда-то минут на сорок срулила с Примусом поболтать. Недалеко. Метров за сто от ресторана. Была отловлена мужем и водворена за стол. Где-то через час у новоявленного супруга достало ума понять, что молодой жёнушке уже хватит, и отвезти её по месту своего (и отныне – её) жительства.

– Примус! Не забывай кормить Тигра, пока я не вернусь! – на прощание Полина чмокнула друга в щёку. Ключи от коммуны уже давно покоились у того в кармане.

– Счастливо, Полина! – напутствовал её верный Примус.

Вернулась из свадебного путешествия она аккурат накануне первого сентября.

– Как там Тигр? – первое, чем поинтересовалась она на парапете.

– Отлично! Я было переименовал его в Крысолова, но он возражал.

– Завтра перевезу его к себе. Ты там сегодня ему передай от меня привет, ладно?

– Ладно. Кстати, может, в коммуне и обмоем твоё возвращение живой из медового месяца, а? Ты как? Мы ж всё-таки бедные студенты – с одной стороны. Но – с другой – мужики. И платить за даму будем из последних. Сил. Так что, сама понимаешь…

– Я только за!

– Ну, тогда идёмте, друзья мои. Третья пара у нас на Слободке. Пока доберёмся… Полина, я тебе, кстати, ещё не сказал, но ты потрясающе выглядишь!

– Лёшка, ты уже говорил. Прямо с утра. Это Вадим ещё ничего не говорил.

– Вадим, скажи нашей Полине, что она потрясающе выглядит!

– Потрясающе… – пробурчал Вадим.

– Это, Лёшка, потому что я, наконец, выспалась, – засмеялась Полина, делая вид, что не замечает тона Кроткого. – Я выспалась за все два курса. Мне даже кажется, что я и замуж-то вышла только для того, чтобы выспаться.

– Да-да. А ещё для того, чтобы жить в отдельной квартире со всеми удобствами, носить заграничные тряпки, что та набившая оскомину Оксана, и вообще.

– Лёшка, это несправедливо!

– А ты его любишь?

– Да. Он очень хороший, очень заботливый, очень умелый, и мне нравится, что он взрослый.

– Охуенные аргументы! – зло прокомментировал Кроткий.

– Ты вообще молчи! – оборвал его Примус. – Твой поезд ушёл. Так что не гадь на перроне. Во-первых, это некрасиво…

– Во-вторых, она бы за меня замуж не вышла.

– А может, просто стоило всерьёз предложить, брат?

– Эй! Друзья мои! Я тут, я жива, так что не надо меня обсуждать вдоль и поперёк.

– Мы не тебя, детка. Мы себя, – Примус обнял Полину за плечи. – Эх, хороша Маша – да не наша!

Всё-таки ему не было равных в сглаживании острых краёв. Вот это-то и плохо. Лучше глубокая колотая или резаная рана души, чем хронически персистирующие гематомы. Или?.. Да кто его знает!

Кстати, Полина отчасти не врала. Она, наконец, выспалась. Сдала госы, уволилась с работы и выспалась. К тому же это очень прекрасно – просыпаться в каюте люкс в крепких мужских объятиях, нежиться в ванне с душистой пеной, а не умываться холодной водой и исполнять танец с тазиками на территории отдельной комнаты. Получать в постель кофе, персики и виноград. Иметь по желанию самые модные кофточки и самые прекрасные сапоги. И вообще – быть замужем не так уж плохо, как кажется. К тому же – море красивых фотографий в красивом платье, и вообще – «любой каприз, деточка!..». Очень даже неплохо.

Так, по крайней мере, казалось Полине Романовой на парапете Приморского бульвара первого сентября, в самом начале третьего курса. Она была ослепительно хороша в бирюзовом костюме – короткая юбка, умопомрачительный пиджак, – её и без того длинные ноги лишь удлинялись за счёт высокого каблука голубых – в тон костюму – туфель. Да и сумка была уже не та – какая-то турецкая, из кусочков, – а вполне себе цвета ультрамарин одного известного итальянского производителя. Куда той Оксане.

Девочки – такие девочки… Но надо признать – даже самые лучшие из них всё равно дряни!