Коммуна, или Студенческий роман Соломатина Татьяна

Студенчество. День последний

Дверь главного корпуса медицинского института была вовсе не тяжёлой.

Дипломы вручали всё в той же первой аудитории. Достаточно торжественно, но и без лишней помпы. Ректор толканул речь о предназначении, о сложностях текущего момента, и когда уже начал скатываться в международную обстановку, сам себя оборвал, пробурчав под нос «Все в автодор!», пожелал успехов в труде и счастья в личной жизни и передал бразды управления «утренником» декану лечебного факультета.

Первыми вызывали краснодипломников.

– Ну вот, была бы Евграфова, так уже бы! – бурчала Поля. – Сиди теперь вслушивайся, пока до «эр» дело дойдёт.

– Мы непременно поженимся, я же сказал.

– Когда?

– Тобою тоже овладел матримониальный бес? Не пойму, он что, воздушно-капельным передаётся, что ли? А-а-а! Я понял! Ты боишься встретить за ближайшим углом ещё каких-нибудь приключений и хочешь заключением в законный брак отсечь себе все возможные пути к бегству, да?

– Болван!

– Или ты прочитала где-то, что мужчина, живущий с женщиной «просто так», уже и не хочет на ней жениться? Я тебя успокою – моё желание жениться на тебе такое же пылкое, каковым и было до того, как мы стали жить «просто так»! После выпускного пойдём подавать заявление.

В общем, часа за два декан управился и с «красными», и с «синими», потряхивая рукой, уставшей от рукопожатий, пожелал всем не напиваться сегодня до потери человеческого облика в вытрезвителе и отправился восвояси. Мечтая только снять с себя пиджак, выкинуть к чёртовой матери галстук, поменять мокрую от пота рубашку на сухую с коротким рукавом. И выпить рюмку коньяку и ведро холодной минералки. Или наоборот. Досконально неизвестно.

Выпускники группировались кучками и отправлялись праздновать компаниями. Впереди был ещё выпускной. Менее официальное мероприятие, нежели выпускной школьный бал, но не менее традиционное. Поток, где училась группа Евграфова и Романовой, снял старинный корпус одного из самых древних одесских санаториев и там оторвался по полной. Декан предпочёл отпраздновать с ними. Раньше он был только их деканом – деканом первого лечебного факультета. Теперь факультеты слили – на бумаге, в реалиях оставив только потоки.

Иные преподаватели удостоились личного приглашения – были тут, на выпускном «первого потока», и кривоногий Фил Филыч, ставший после колхоза на первые, теоретические, годы куратором Полиной группы. И обязанностями своими, в отличие от большинства кураторов, не манкировал. Но и не злоупотреблял. Неплохой дядька, незлой и толковый. С индивидуальным отношением к каждой возникающей с лоботрясами в первые годы ситуацией. А что выпить не дурак и на девиц слюни попускать, так то, как говорится, кто сам без греха, так подойди к зеркалу и перекрести своё отражение.

Профессора Хаґндру пригласили. Невысокого, лысоватого, ясноокого, умного, беззащитного взрослого мальчика. Настойчивого, вдумчивого, доброго, мудрого мужчину. Ставшего своим человеком не только для множества и множества студентов, аспирантов и учёных, но и для множества и множества котов, семеро из которых осели у него дома.

Эдгара Эдуардовича. Куда же без него?! Тополя уже отцвели – конец июня. Так что плакать и сморкаться не будет. А будет произносить бурлескные тосты и лихо отплясывать с девицами на голову выше его.

Демидова. Пусть окружит себя интеллектуалками-красавицами и застынет в них, как комар в янтаре, с ироничной полуулыбкой Энтони Хопкинса.

Лаборантку с глазных болезней – чуть не талисман этого вуза.

Профессора с терапии.

Парочку хирургов.

Вику – непременно.

Пропойцу-философа, бывшего заведующего кафедрой марксистско-ленинской любви к мудрости. Теперь её вообще отменили. В том здании теперь, кроме всего прочего патентно-поискового, профкомовского и просто какого-то административного бабья, которое уволить жалеют, есть кафедра экономики – и ею заведует молодой хлыщ. А старому умнейшему пропойце оставили элективный курс философии самой обыкновенной с историей, почему-то, религии. По образу и подобию, видимо. Пока в программу сдачи кандидатского минимума входит философия, должен же кто-то за неё расписываться. От добра добра не ищут. Пусть сидит, пока совсем не сопьётся, – он из своей философии ни фетиша, ни бизнеса не делает. Мог бы и по сотке баксов с алкающих отличной оценки кандидатов в кандидаты огребать. А он бутылками берёт вполне бюджетными. За пятёрку. «Хор» всем бесплатно в зачётки ставит, задавая один и тот же вопрос: «Греческий на латыни учил? Как на русский переводится философия?» Вот и весь экзамен. Ему руководство даже не намекало, что уже не на русский надо переводить, а на украинский. Пропойца-философ знал почти все европейские языки – английский, немецкий, французский, итальянский, и как-то даже в Амстердаме неожиданно заговорил на голландском. А вот украинский в него никак не лез. «Кохання до чего? Кохання… Тьфу! Кохання до… Как же на этой мове мудрость-то будет, а?» – будет шептать он в свой стакан на выпускном, пока не вцепится в какую-нибудь жертву и не заболтает её до полной потери метафизического сознания…

Общеизвестен факт: званых много – избранных мало. Правом быть званым на вузовские выпускные вечера времён авторской юности, совпавшей с юностью героев этого романа, обладали только избранные учителя. И это их священное право проистекало из священного же долга – быть Учителем.

К двум часам ночи Примус и Полина, уже по третьему кругу захмелевшие и протрезвевшие, выпотрошенные танцами, разговорами, дружескими объятиями и поцелуями, рукопожатиями и воспоминаниями, брели босиком по деревянным ступеням, ведущим к пляжу санатория имени Горького:

– Лёшка, мы должны сегодня пройти все наши…

Лестницы

– Все?!.

– Любимые… Только наши любимые. Если мы зададимся целью пройти все лестницы Одессы, то боюсь, что мы истратим на это всё то немногое время, что отпущено нам на маленький отдых перед окончательно большой жизнью.

Соскочив с последнего пролёта змеившейся по склону старой деревянной лестницы и легко сбежав – по разным сторонам – маленькой бетонной, рукавами спускавшейся на песок, Примус и Полина рассмеялись, как дети.

– Это был любимый пляж моего детства. Когда я была маленькая, частенько жила у бабушки. Там, – она махнула куда-то вверх. – Теперь я там не живу никогда. Бабушкиного дома уже нет.

– Ты мне не рассказывала.

– Жизнь длинная, успею…

– Странно, ты столько всего болтаешь, а о важном умудряешься не говорить.

– Лёш, когда-то давно я всё время пыталась говорить о важном. Не знаю, о самом ли важном, но точно важном для меня. И это всегда оказывалось неправильным, ненужным, а то и вовсе – поди ж ты! – «грязным». А ты должен знать, что если такое делать с человеком достаточно долго, он перестаёт важничать и становится болтуном обыкновенным. Подвид, не вызывающий подозрений у окружающих.

– Да уж… Иногда я даже рад, как бы ужасно это ни прозвучало, что отца у меня нет, а матери всё по барабану.

– Ты будешь внимательно слушать наших детей?

– Я вообще всегда очень внимательно слушаю детей. Вот и сейчас, собственно…

– А если они у тебя спросят что-нибудь… Ну, что-нибудь такое неприличное?

– Попроси неприличное!

– Балбес!

– Для детей разве что-то бывает «неприличным»? Эта истина стара как мир – неприличными бывают только ответы.

– А ты объяснишь им, что не стоит отрывать крылья мухам?!

– Ты знаешь, хоть детям до какого-то момента вообще неведомы категории добра и зла, но, поверь, объяснить им можно всё что угодно. У меня есть одна дальняя родственница, и её сын повадился таскать из карманов. И дома, и у сверстников в школе. Малой – лет десять-одиннадцать ему тогда было. И скандалили, и морали читали – пофиг. Типа, за руку никто не ловил – и тьфу на вас. Хотя всё белыми нитками было шито. Я тогда почти случайно у них оказался, с поручением, что ли, каким, не помню… В общем, я шалопая того в сторонку тихо отвёл, за мизинец взял, выгнул так – наизнанку, чтобы больно, и говорю: «Ещё узнаю что подобное – сломаю»…

– И что, сломал бы?!

– В случае рецидива-то? Я тебе так скажу: не обещай то, к чему не готов. Это больше мужское – тебе незачем. Но дети, они как хорьки – фальшь нервом чуют. По-другому никак.

– И что, если кто-то из наших детей вдруг чего…

– Деточка, ну неужели же у нас с тобой могут родиться такие тупые дети, что они с первого раза не поймут? – Примус рассмеялся.

– Я бы сразу поняла. Как представила, что палец… Брррр! Но всё равно! Это же наши дети. Неужели ты бы смог своему ребёнку…

– Не начинай ты это своё «если б да кабы». Будут дети – будем посмотреть. Пошли купаться! Что может быть лучше ночного моря?!

А лучше летнего ночного моря, как известно, не может быть ничего.

Если достаточно долго плыть летним ночным морем, то в какой-то момент, устав, переворачиваешься на спину и ощущаешь бесконечность. Бездна сверху, бездна снизу. Везде. Но это просто слова. И они останутся для вас просто словами ровно до тех пор, пока вы не поплывёте в ночное летнее море и, устав, не перевернётесь на спину…

Они вернулись на берег и сидели, пока не начало светать. Прибоем к ногам Примуса вынесло медузу. Он подхватил её за купол:

– Ну, ты прямо как Козецкий!

– Вот глупая девчонка! – Он зашвырнул медузу в море. – Я ей про золотую даль. Бесконечную золотую даль, позволю себе заметить. А она мне – про дядь Вову. Он, кстати, самое что ни на есть сокровище. Пусть и неказист с виду, как та медуза… Ладно, план есть план. Если моя девочка желает сегодня совершить обход наших любимых лестниц, то моя задача – сделать сей обход максимально комфортным. Так что сейчас мы катимся домой, моемся в Тонькином душе, пару часов спим, а потом покупаем бутылку коньяка, пару бутылок минеральной воды и топаем по лестницам до полного и окончательного истощения сил и совести! Пошли наверх, ловить фару! По, мать-мать-мать, лестнице! Эту можно в сегодняшнем списке пометить как пройденную?

Да. План есть план.

Начали они с лестницы, ведущей от Шахского дворца к Приморской улице. Не такой широкой и не такой известной, как Потёмкинская, но исхоженной за эти годы множество раз. Немного поцеловались в парке под Приморским бульваром, сделали по глотку коньяка прямо из бутылки, сбежали вниз, прошлись до подножия самой главной одесской лестницы и поднялись к Дюку. Салютовали ему бутылкой со скамейки. Затем спустились вниз по следующей – ведущей к «Сказке». Подкрепились пирожными и бурдой, что тут называли «кофе», как приличные. И даже махнули по коктейлю со страшным названием «Оргазм».

– Термоядерная смесь! – смеялась Поля. – Похоже на смесь спирта «Рояль» с вареньем или сиропом неизвестного происхождения!

– Такова она и есть, природа оргазма! – Примус менторски поднял вверх указательный палец. – Ещё не прошла охота обходить любимые лестницы, моя прелесть? Если что – наш коммунальный очаг прямо по курсу…

– Ты не собьёшь меня, демон-искуситель! – хихикнула Полина. – Продолжим наш пеший ход!

Продолжили. Спустившись через парк Шевченко на Ланжерон.

– Эту мы считаем или нет? А то, может, зайдём, отметим? Жрать, признаться, очень хочется. – Они остановились около недавно открывшейся как раз в уютном прилестничном уголке шашлычной.

– Очень даже считаем! Мне тоже хочется. И так пахнет, что я бы сейчас съела даже угли!

После жёсткого, уксусного, но всё равно прекрасного шашлыка подниматься вверх по лестнице, ведущей к переулку Веры Инбер, было нелегко. Но справились. Наверху упали в траву и уронили в себя ещё по глотку коньяка.

– Что следующим пунктом?

– Спустимся на Лермонтовский пляж.

– Фуф! Слава богу, спуск.

– Да. Но поднимемся – по лестнице Отрады.

– Ты окончательно решила меня сегодня ухайдокать, моя ласточка?

– После этого мы долго будем просто идти пешком. До Дельфина. И там просто спустимся. И опять – просто пешком до Аркадии.

– В Аркадии нет лестниц!

– Да. Поэтому мы не будем никуда подниматься и потопаем аж до Девятой Фонтана.

– И поднимемся… И поднимемся… – Примус талантливо изображал неподдельный ужас. – И поднимемся… наверх… там? По лестнице, ведущей вверх на Девятую Фонтана?

– Да. И хорош паясничать! Ты даже не вспотел.

– Не за себя боюсь.

– Если я чего решил…

– …то выпью обязательно. В твоей упёртости, деточка, я никогда не сомневался. Огласите ваш план до конца, чтобы я точно знал, сколько мне осталось жить!

– Дойдём по верху до Четырнадцатой. Съедим по мороженому с сиропом. И спустимся вниз. Затем к лестнице, ведущей к Амбулаторному переулку, по ней вверх. Затем медленно, спокойно…

– …на трясущихся ногах…

– …спустимся, не торопясь, на Золотой Берег…

– Аллилуйя! Безо всяких лестниц!

– И дойдём до плит Монастырского пляжа. Там искупаемся, надерём мидий, поджарим их, съедим и допьём коньяк. Всё.

– Всё?

– Всё.

– Совсем?

– Ну, посмотрим. Если народу не будет…

Около полуночи Примус и Поля сидели на плитах Монастырского пляжа у небольшого костерка, устроенного между двумя кирпичами. На сплошь дырявом от ржавчины листе железа шипели и раскрывали створки мидии.

– Лёшка! Это так восхитительно! Кстати, уже на Девятой я думала, что умру. Хорошо, что заставил меня.

– Это был твой план, деточка. Все начинания надо доводить до конца. Зато теперь ты довольна, как слон! А не пройди мы с тобой всё, что намечено, ты бы испытала неудовлетворённость. Любого рода неудовлетворённость страшна для женщины!

– Ох, мы опять так умны и добры…

– Не опять, и даже не снова – мы и не прекращали таковыми быть!

– Ой, как хорошо было наконец-то выкупаться после этого безумного марафона. И как я хочу мидий! Они уже готовы? – Полина схватила одну и тут же ойкнула.

– Обожглась? Не торопись, обжора! Сейчас твой добрый дядюшка Примус сервирует королевский ужин как положено, и вы всё сожрёте, не покалечивши себя, моя радость.

Это было так прекрасно, как никогда прежде. Тёплое море, тёплая ночь, тёплый коньяк, дурманный аромат свежих прокалённых мидий, надёжный, как земная твердь, Лёшка… От всего этого подступало головокружение и расслабленность… Нежность и чувственность… Всё то, что потом называют «счастьем».

– Лёшка, я люблю тебя.

– Ну наконец, дождался. Знаешь, и я тебе верю. Потому что ты сегодня впервые произносишь это, не уговаривая себя. Сохрани это ощущение. Тебе даже не обязательно его понимать. Просто – сохрани его для меня… для нас…

Они замолчали. Где-то невдалеке в небо взлетел какой-то одинокий салют, вспыхнул и погас. И всё. И снова только море, лунная дорожка, запахи мидий и коньяка и лишь они двое во всей вселенной…

Наверху прошуршала какая-то машина. Они не обратили на это особого внимания. Изредка тут проезжали машины с влюблёнными парочками и просто компаниями. Лето, море, уединённый участок побережья…

Машина остановилась невдалеке. Из неё вывалились молодые люди. Раздался пьяный громкий матерок.

– Ну вот! – расстроилась Полина. – Притащила кого-то нелёгкая. Так чудесно было!

– Не расстраивайся, детка. Мы же с тобой никуда не делись. Ни мы, ни море, ни мидии, ни даже наш коньяк. Ну, мало ли у кого какой повод. Пусть их, тоже люди…

– Придурки! – достаточно громко, но якобы под нос, буркнула девушка.

– Солнышко, успокойся. Никогда лишний раз не провоцируй агрессию. Это не смелость – это глупость…

Их заметили. От компании отделился один и подошёл:

– Огоньку не найдётся? – Парень был в джинсах, без рубахи, босиком и явно навеселе.

– Найдётся. – Примус протянул зажигалку.

– Угу, – сказал тот, прикурив, и пошёл обратно к своим.

– Неприятный тип. Подождём. Может, скоро уедут – что им тут делать-то?

– Нет. Пора сваливать.

– Почему?

– Ты думаешь, у них спичек нет? Это был разведчик. Шакалья тактика. Сейчас все подтянутся…

– Лёш, они идут.

– Вижу. Сиди тихо, как мышь. Я их перехвачу. Если что-то пойдёт не так – беги что есть мочи вон до мыса и в воду. Они не полезут. Пьяные – побоятся. – Примус встал и пошёл навстречу приближающейся кучке молодых гуляк.

– О! Смотрите, пацаны, голубки воркуют! Поздние пташки. Или ранние?.. – Загоготал один из них, явно верховодивший в компании. – Ну чё, братан, успел или только начинаешь? – обратился он к остановившемуся в нескольких шагах Примусу и снова загоготал. Остальные дружно поддержали, матерясь и сплёвывая на тёплые, разогретые за день солнцем бетонные плиты.

– Ребята, – обратился к ним Примус, игнорируя реплики главаря. – Давайте я спокойно отдам вам часы и кошелёк. И вы сядете и уедете или мы уйдём? Ни мне, ни вам не нужны проблемы. Вдруг в соседних кустах сидит добрый самаритянин – свидетель?

– Да на хер нам твой кошелёк, братан! Хотя, конечно, если не жалко – оставляй. – Примус потянулся левой рукой к заднему карману. – Но сначала девочке нас представь. А то как-то неудобно, не представившись. – И опять загоготал. Компания подхватила.

– Это не девочка. Это моя жена, – рукой, заведённой за спину, Лёшка пару раз махнул, подавая Полине знак. Но та не двинулась с места. Так же, как и Примус, она не могла не почувствовать эту волну. Волну от распалённых вседозволенностью и алкоголем подонков. Волну, которая исходит от распоясавшегося быдла, когда оно собирается в стаю. Эта волна пригвоздила её к тёплому бетону плит. Свела челюсти и сделала кисти рук ледяными.

– Ты кто? – вдруг рявкнуло быдло.

– Не понял…

– Я спрашиваю, ты кто?

– Алексей Евграфов.

– Я чё, фамилию твою спрашивал?! – Заводила, очевидно, действовал по тупой, не единожды отработанной программе, и заводил сам себя. – Ты кто, я спрашиваю?!

Полина сидела, сжавшись от ужаса. От ужаса за себя. И ещё большего ужаса за Лёшку. Что он может один, стоящий с голыми руками, в одних джинсах, – против компании пьяных отморозков? Сейчас они его изобьют, а потом… Да хер с ним, с потом. Не от такого женщины отмываются… Она даже секунды не думала выполнять его инструкции и убегать-уплывать, «если что». И вообще, он же не объяснил, что значит это «если что»… Только бы его не покалечили. Господи, только бы он не сильно… Добрый боженька, сделай так, чтобы они сильно стукнули Примуса и он сразу потерял сознание. Сильно, больно, но не по жизненно важным органам. Ну, пусть он просто потеряет сознание и не приходит в себя, пока всё не закончится. А когда всё закончится, они просто отмоются в море, и всё будет хорошо. Ну не может же быть всё так, Господи! Если вот так вот – то зачем Ты тогда вообще всё это создавал?!!

– Ребята… – начал было Примус, всё ещё рассчитывая на Полино благоразумие или случай.

– Ребята хуй сосут! Понял, фраерок?! Давай, двигай по холодку. Девочке мы сами представимся.

Те двое, что стояли позади, начали обходить их сбоку.

«Один в ноги кинется – старый приём», – думал Примус, продолжая из-за спины подавать Поле знак – пора. Крикнуть нельзя – все сразу рванутся. Она не успеет, а ему троих не остановить.

– Не лезьте! – вдруг зашипело главное быдло. – Ну чё, сука, валишь или повоюем?! – И через пару мгновений Полина увидела, что на Лёшку направлено дуло пистолета…

Ей казалось, что сейчас она сольётся с тем бетонным блоком, рядом с которым они расположились. Всё обмерло – движения, сознание, мысли, чувства, ощущения… Она слышала только звук прибоя. Волна за волной. Волна за волной. Негромко разбивается о бетонный мол и с плеском опадает… Разбивается и опадает… Разбивается и опадает…

– Как судебный медик могу сказать, что огнестрельные раны так же отличаются друг от друга, как отпечатки пальцев. Они уникальны. Не ломай себе жизнь… – Примус сделал шаг навстречу. Раздался звук снимаемого предохранителя.

– Ты чё, сука, не въезжаешь?! Вали по-тихому! Мы девочку сами домой проводим.

– Я сказал тебе – это не девочка. Это моя жена, выродок! – вдруг изменившийся голос Примуса резанул пространство такой сталью, что даже быдло как-то замешкалось на миг. Примус ударил.

И тут же одна из волн разбилась о мол громче прочих.

Эпилог

– Девушка… – негромкий мужской голос. – Девушка… Мне неудобно дальше молчать. Я думал, вы просто сидите… Я не знал… Извините, я не хотел нарушать ваше уединение, но мне неловко и дальше тут сидеть как мышь. Вроде как я подслушиваю и подглядываю. Простите, я просто обязан был уже себя обнаружить. – Из-за блока кто-то вышел. – Я сейчас уйду… Чёрт!!! – раздался звук разбивающегося стекла, и в то же мгновение остро запахло коньяком.

Полина подскочила.

– Когда вы пришли, я уже был тут. Вроде как сижу, никому не мешаю, да и ладно. Но вы начали говорить и… – Высокий крупный мужчина беспомощно по-детски развёл руками. – Я думал, что больше нет любителей посидеть ночью в одиночестве вдали от шума городского, в компании хорошего коньяка. – Простите ещё раз, я сейчас уйду. Только соберу вот… – Он присел на корточки.

– Вы не одессит? – спросила Полина.

– Верно. А что – так бросается в ухо?

– Да нет. Просто одессит никогда бы не стал собирать, – она кивнула на осколки.

– А тот, с которым вы сейчас разговаривали?

– Вас это не касается!

– Не касалось, – он сделал ударение на последнем слоге и, подняв голову, улыбнулся. Улыбнулся так… По-отечески, что ли?.. Одновременно извиняясь и приказывая: «Успокойся». И она, уже было готовая взвиться пружиной, вдруг успокоилась:

– Нет. Он не был одесситом. Он бы собрал. – Она всхлипнула и, по-детски облепив руками лицо, заплакала. Впервые за год заплакала, размазывая по щекам наконец-то вернувшиеся из небытия слёзы. Для слёз год – это мало. А в их отсутствие – проходит вечность…

– Возьмите, – незнакомец протянул ей носовой платок. – Берите-берите! Простите меня ещё раз, за невольную бестактность… Я пойду.

Полина взяла платок. Вытерла нос. И вдруг вскочила и крикнула в спину незнакомца, уже сделавшего пару шагов в сторону:

– Не уходите! Пожалуйста… – Она судорожно вздохнула несколько раз. – Я стала невольной причиной аварии с вашим коньяком. А у меня с собой целая бутылка. И одной мне её точно не выпить. Я, конечно, постараюсь, но…

– Давайте так, – перебил он её, тут же развернувшись. – Вы будете стараться, а я прослежу, чтобы только этим дело и ограничилось. И, разумеется, составлю вам компанию. Пить одному, конечно, тоже можно, но только когда больше ничего не остаётся, не правда ли? Lady's first! – добавил он, сделав рукой жест, приглашающий её присесть обратно. Поля села. Он сел рядом. Не далеко, не близко. Он сел как надо. Когда тела не соприкасаются, но всё же ощущают тепло друг друга.

– И он бы повёл себя точно так же! – тут же всхлипнула Полина. – И никогда в этом не было ничего, кроме того, что должно было быть. ДОЛЖНО, понимаете?!

Её прорвало. Перемежая глотки коньяка слезами и сигаретами, она говорила о том, что выстрелы на самом деле громче, чем она думала. Или, например, – в кино… Или, там, в книгах. Нет-нет, в книгах выстрелов вообще не слышно, но кажется, что звук выстрела громкий, а на самом деле… И ещё в кино кричат. И почему-то всегда женщины. Почему? Режиссёры что, любят кричащих женщин?.. А не в кино почему-то совсем не кричится. Просто вскакиваешь и бросаешься. Вот про «не чувствуя боли» в кино и в книгах не врут. Только там это оборот речи. А в жизни – просто время перестаёт существовать, а боль – она же должна длиться некоторое время. Или, там, звук – тоже некоторое время, потому что у него есть скорость. Скорость – понятие, сопряжённое со временем. Нет времени – нет скорости. Нет скорости – нет звука. Они открывают рты, что-то орут, оттаскивают тебя. А ты вырываешь у этой твари пистолет… Вот уж действительно как в кино… «Меня зовут Троица», блин. «Крокодил Данди»! Ба! Да я смеюсь. Я не улыбаюсь. Не растягиваю рот – я смеюсь. Мама дорогая! Ну да. Здесь всё закончилось, здесь всё и начнётся… Я даже шучу!!! Пусть это тупые, грубые, злые шутки, но я! Шучу!!! Да, спасибо… Сейчас глоток очень кстати. За сигарету тоже спасибо. Вы же тоже пили коньяк, и значит, от подкуренной вами сигареты я ничем не заражусь? Мы же продезинфицировали ротовые полости. Я же, понимаете, окончила медицинский институт… Во время революций надо предохраняться… Добро пожаловать в мир, старая добрая язвительная Полина Романова! Как гадко… Ты вырываешь у него пистолет. Они отрывают его от тебя, что-то крича своими немыми ртами. Ты бросаешься к… к… к… К телу… Оборачиваешься – никого. Ублюдки! Сыкливые ублюдки! Шакалы! Шкодливые трусливые твари!.. Тишина. Ты же всё ещё ничего не слышишь. Ты – камень. Брошенный камень. Он двигается, но ничего не чувствует. Тело лежит на камне. Камни лежат на камнях… Да, ещё, пожалуй. Спасибо. Камень снова куда-то брошен. Камень на кого-то наткнулся… Потом камень узнаёт, что он пробежал пару километров до первого телефонного автомата, камень вызвал «Скорую», милицию… Нет. Их не нашли. Хотя завкафедрой судебки поднял на уши всю ментуру – он очень любил… покойного. Да, пистолет валялся прямо здесь. Его крутили-вертели, но ничего из него не выудили. Сейчас так много бесхозных легкодоступных пистолетов… Я вырвала его у этого отморозка, представляете?.. Очень хорошо представляете?.. А я – нет. Вообще не представляю. Камень не может ничего представлять. Ну или до него доходит пару тысячелетий спустя… Хотя… Может, и выудили – я не знаю. Шум вскоре поутих. Мало ли в большом городе смертей каждый день. Какой-то пистолет, какая-то японская машина, какие-то молодые люди… Люди… Какое страшное слово. Отпечатки? Были… И мои тоже. Но не там… А их – в базе нет. Порядочные молодые люди. Просто когда они впервые отрывали мухе крылья, папы не было рядом, чтобы сломать им палец. Или папа был рядом, но только нахваливал – ай, какой молодец! Оборви-ка теперь крылья бабочке, голубю хвост, замучай кота, издевайся над собаками – и придёт время, малыш, и ты сможешь одним махом оторвать крылья ангелу!.. Он встал между мной и ими. Ну какого чёрта?! Ну подумаешь, изнасиловали бы. От этого не умирают… Что? Он поступил как мужчина? И теперь он абсолютно мёртвый. Мужчина может оставаться живым, только пока он мужчина?.. Вы говорите точно как он. Надо мне было кинуться раньше на этого, с пистолетом… Да-да. Сослагательное наклонение. Но камень-то швырнула громче всех разбившаяся волна… Он же стоял ровно напротив – защищая меня. Доберись я до связи быстрее… Он умер в «Скорой». Не приходя в сознание… Достаточно долго прожил. С огнестрельным ранением в предсердие сложно что-то сделать голыми руками, будь у тебя сто раз медицинское образование. Да и не голыми тоже… Эта коммунальная планетка полным-полна дерьмовыми жильцами-нелюдями, и я не могу не плакать, не могу, не могу, не могу!!! Я целый год не плакала, а только ходила и ходила по лестницам. Я весь год ходила по этим чёртовым любимым лестницам!.. И не могла. А теперь…

– Максим Шеин. Меня зовут Максим Шеин, – он поднялся и слегка поклонился, улыбнувшись. Полина заметила, что он отличается от… От её бывших одногруппников, от её прежних компаний, от её нынешнего окружения – тех, с кем она всего лишь «сталкивается по работе». И что-то в нём такое… Своё. И мужественность не нарочитая, и шутовство – лишь лёгкая взрослая ирония…

– Полина Романова. Вы простите меня, Максим, что я на вас всё это вывалила. Но мой кот жив, дворник Владимир, пьянь пропащая, – жив. Жив Вечный Жид. И даже подонок тот наверняка жив. А его больше нет… Из-за меня…

– Нет. Видимая подлость всего происходящего кроется не в тебе, а в предлоге. «Из-за». Он подленький сам по себе. «Из-за забора», «из-за угла»… Углы и заборы ему к лицу. Но никак не люди. Я больше люблю слова «для», «ради». Ну «во имя» – прозвучало бы, пожалуй, несколько пафосно для уха современника. Я что хочу сказать – гадости по большей части кроются в словах, а не в нас. Это в своём роде лицемерие. Ты же сама говорила, что он делал только то, что было должно. И ты говорила об этом с гордостью. И теперь ты должна знать: мужчина с лёгкостью отдаст всё, включая жизнь, за это «должно». Ты была для него этим «должно». Но он никогда не думал об этом. Об этом не думают. Так или есть – или нет. Он покинул этот говённый мирок счастливейшим из людей – сделав ВСЁ, что должно. И сделал тебя счастливейшей из женщин, живущих в этом говённом мирке, – не разочаровал тебя. В главном, понимаешь? «Доверься мне в главном, не верь во всём остальном. Не правда ли славно, что кто-то пошёл за вином…»[50] Кстати, дай-ка мне, пожалуйста, ещё глоточек твоего чудесного эликсира, Принцесса…

О чём они говорили до утра и до чего договорились – автору неизвестно. Очень даже может быть, что о дяде Фиме или о колодце старого двора, об Одессе или Москве, или даже Карелии. Или о том, что Бог особо не напрягался, создавая нас… Или, к примеру, о том, что жизнь – это огромная коммунальная квартира, с лабиринтами коридоров, комнат, подсобных помещений, населённая самыми разнообразными жильцами. Некоторые из которых остаются с вами, даже когда закрыли за собою дверь, сбежали по лестнице и сменили место бытия. Ваше время переехать навсегда ещё непременно настанет. И кто знает, может быть, первым, кто вас встретит на новом месте, будет старый одноглазый кот, уши которого похожи на кружевную салфетку, и, наконец-то, именно там и именно вы будете знать тйну его имени…

И верхом неприличия было бы подглядывать сквозь годы туда, где любопытный ветер, гоняющий по плитам Монастырского пляжа скомканный лист, распластал его на влажном от брызг пирсе и, на минутку успокоившись, запечатлел в себе написанное летящим неразборчивым почерком:

И нам всем – и автору, и читателям – остаётся только пожалеть дворника Владимира, пришедшего выпить бутылку водки на место смерти Примуса. Пожалеть за то, что в облаке пыли, поднятой всё тем же ветром, ему почудился врубелевский Демон, но только не печальный, а довольный, как самый что ни на есть бенгальский слон! Видение очень напугало нашего милого пропойцу. И хотя фигура довольного Демона растаяла вслед за унёсшимся дальше шквалом, Козецкий присел на тёплый бетон плит Монастырского пляжа и расплакался. И плакал он, надо полагать, от страха перед лицом судьбы.