Коммуна, или Студенческий роман Соломатина Татьяна

«Дрянь!»

Тигр очень не хотел переезжать. Куда? Зачем? Тут так гениально всё устроено, в этой коммунальной квартире. Ах, если бы можно было жить тут вдвоём с этим прекрасным Примусом. Нет-нет, его, Тигра, свой человек – Полина. Она знала тайну его имени, и теперь он пожизненно за неё в ответе. Но почему?! Почему нельзя было выйти замуж за Примуса и жить всем втроём в этой прекрасной комнате?! Примус бы отучил Полину беспокоиться, едва Тигр пропадает из её поля зрения. Вон, он почти всё лето с ним прожил – и никаких неприятностей. Еда – по первому требованию, за лотком следил добросовестно, а что ты там делаешь, где гуляешь – Примуса не интересовало. Потому что понимает. Весной, помнится, стоило только прогуляться на сутки-другие, как свой человек Полина начинала с ума сходить и развешивать по микрорайону объявления: «Пропал кот, полосатый, мальчик, зовут Тигр». Мальчик! Ха-ха! Вот Примус понимал, что Тигр – мужчина. А для мужчины главное – свобода воли. Если умеешь ею пользоваться, конечно… Ой, а когда он явился с рваным ухом? Полина схватила его, потащила в какое-то отвратно пахнущее помещение, и там его обрызгали чем-то гадким, а она ещё за это и платила! Уж лучше бы тюльки купила – ухо бы быстрее зажило! Эту же гадость с противным металлическим привкусом ещё и слизывать пришлось. А уж что там ей, в том отвратно пахнущем помещении, предложили… Ох, мужики! Лучше вам этого не знать! И, главное, у Полины какие-то сомнения во взгляде появились… А ещё свой человек называется! Слава богу, они цену сразу озвучили. И она ответила, что подумает. Вывернулась. А если б деньги были, тогда что?.. А Примус сказал, что кот без яиц – это диванная подушка! Молодец! Ох, если бы свой человек Полина и Примус жили вместе с ним, с Тигром… Тогда бы у него получилось бы сразу два своих человека. Ну, может, не два, но полтора – точно! Он бы ничего больше и не желал. А теперь вот пакуйся и переезжай к этому Глебу. С какой такой радости? Поженились они! Ну и на здоровье! Наши вон каждую весну по двадцать раз женятся – и никаких тебе переездов. Поженился себе – и домой. В принципе, хоть Тигр очень сильно любит Полину, но он не против остаться тут, с Примусом… Но нет. Какой-то там кодекс кошачьей чести. Ты в ответе за своего человека, открывшего тебе тайну твоего имени. Какая там, к чертям, свобода воли…

– Слушай, Примус. Уже съезжаю, а так в суматохе и не поняла, кто тут Вечный Жид? В чём его вина? Кому он и в чём отказал?

– Ну, это проще простого, детка. Это наверняка уже и твой кот уразумел. Вечный Жид – это всего лишь несчастная старушенция Аверченко. Неля Васильевна. Как ты сама не догадалась? Там же всё написано!

– Где?

– Да вот здесь. – Примус поднялся и достал из шкафчика тугую пачку писем. – Прости, я тут почитывал летними ночами. Ничего?

– Чёрт! А я так и не удосужилась.

– Маленьким девочкам свойственно упускать главное. Переписка твоей бабушки-тётушки и родного брата этой Нели – это что-то. Эпистолярный роман.

– И при чём там «несчастная старушенция»? Хм… Несчастная, скажешь тоже! Да она гадкая и мерзкая.

– Да. Тем и несчастная. Понимаешь ли, как я смог уловить между строк, Неля Васильевна пылала к своему брату не совсем сестринской страстью. И, разумеется, её скрывала, потому что – низя! А тут появляется твоя тётка. Любовь. Затем война. После войны – ещё хуже. Виктор Аверченко возвращается с войны в комнату твоей тётки. Женится на ней, всё честь по чести. А Неля начинает на него доносы строчить, мол, сотрудничал с оккупационными властями. Всю корреспонденцию из их ящика Неля вскрывает первой. А они её – не то для конспирации, не то в шутку – начинают называть Вечным Жидом. При том при всём, что ничего такого особенного, – древние греки вместе с Шекспиром отдыхают. Потому что тут всё на фоне коммунальных кастрюль, дежурств по туалету и прочей густонаселённости и включённости в процесс всех проживающих и мимо пробегающих лиц. Сама почитаешь, когда захочешь. А отказала им несчастная – тогда ещё не старушенция – всего лишь в праве на любовь. Прокляла их как-то там по-своему, по-еврейски. Уж не знаю – я в таких культурологических сведениях не подкован, – подействовало или нет. Но вроде как Витя Аверченко отправился в мир иной чуть не сразу после. Ну а тётка твоя и ныне жива и здравствует. Может, потому, что русская? А может, потому, что здоровее? Или потому, что женская ненависть – основной движущий механизм женской витальности. Прям даже не знаю, как они нынче живут-то с Нелькой в разлуке? М-да… Лучше, когда одну бабу любят несколько мужиков, чем когда одного мужика – несколько баб. Мужчины не так… не так фатальны…. Я вот кое-что другое тут вычитал, куда более важное для тебя. – Примус порылся в пачке, выудил письмо, быстро нашёл нужное место и прочитал вслух: «…что от Александра Александровича Чекалина, полного кавалера георгиевских орденов, помещик по приходе его со службы вольную дал и подарил камский дом, в котором родились: Александр, Николай, Полина и Люба. Полина стала Евдокимовой, а Люба – Верещагиной. Потом у моего деда пошли дети: Надя, Валя, Евгения и Сашка…» Ну и так далее, и так далее… Это твоей бабушке-тётке её, как я понимаю, отец пишет. Родословную рассказывает, чтобы помнила. Или чтобы знала. Тебе знакомы фамилии?

– Да, конечно, знакомы. Тётка Валька сама Чекалина, а Евдокимова – у меня сестра в Питере, Евдокимова. Спички детям не игрушка! – Полина хихикнула. – Я у неё правилами безопасности интересовалась, и вообще мы с ней дружили.

– Ну, тогда знай, что дед твоей этой сестры строил Марийский бумажный комбинат, родильный дом в городе Волжске и… И сама почитаешь. Человек не ленился – писал, другой человек – собирал. А тебе всё фу-фу!

– Примус! Я всё прочитаю. Спасибо. Теперь, когда у меня масса свободного времени…

– Ты не заметила главного, – перебил её Примус, – мне, например, было очень приятно, что ты потомок полного кавалера георгиевских орденов…

– Ну тогда пусть тебе будет в два раза приятней, потому что я с двух сторон потомок полных кавалеров георгиевских орденов! – Полина вздохнула. – Жаль только, что мне самой это чести не добавляет. – Но тебе спасибо, что письма прочитал и носом ткнул. Теперь я знаю, что у меня в роду не только дворяне, люмпены и чекисты, но и даже крепостные крестьяне и строители. Полный комплект. Страшно подумать, чего намешано.

– Зато легче индульгенцию выписать сразу за всё, что ты ещё натворишь, – против обыкновения Примус был серьёзен. – Генетический код, его через губу не переплюнешь.

– Да какой там код! – Полина рассмеялась. – Кодом ничего оправдывать нельзя. Вон и наш мегадворник моряк-искусствовед Козецкий тоже с кодом. И что в итоге? Нет-нет. Сам же говорил. Сила, воля и, желательно, их разумное взаимодействие.

– Ну, увы, сила и воля, и даже их разумное взаимодействие, не всегда помеха волнам дури, на которую способны лишь вот такие донельзя странные генетические миксты, как вы с господином дворником. Ладно, фигня. Давайте, друзья мои, выпьем за Полину Александровну Романову! Тем более Вадя уже и шампанское открыл. Приличное шампанское, а не какую-то дрянь! Шикуем. Кстати, Вадя, знаешь, что мы тут ещё обмываем, кроме замужества гражданки Романовой?

– Не знаю. От вас всех чего угодно можно ждать.

– Ну, это не так страшно, как что угодно. Мы, друг мой, ещё и моё, так сказать, новоселье обмываем. Потому что гражданка Романова сдала мне свою прекрасную комнату за пятнадцать рублей в месяц. Во! С согласия на то ответственной квартиросъёмщицы Нели Васильевны Аверченко. Не хухры-мухры! Ах, чего мне стоило это согласие, если бы вы знали!!! – Примус театрально закатил глаза. – Я всю ночь провёл в логове старухи… Не спадайте с лиц и не думайте самое худшее – мы всего лишь разговаривали!

– Лёшка, ты был у неё? – с благоговейным ужасом прошептала Полина. – Там никто не был. Из ныне живущих в этой коммуналке. Ну, Козецкий разве что. Да и то давным-давно, когда две из её комнат ещё принадлежали его родителям.

– Да. Был! – горделиво подбоченился Примус.

– Как же она тебя туда пустила?

– Не просто пустила, а пригласила на огонёк. Всё, что нужно человеку, моя дорогая подруга, – это немного внимания. Зная тебя, я подозреваю, что в детстве ты неплохо владела этой методикой – искреннего интереса к человеку, пусть сто раз со стороны нехорошему. Просто сейчас временно закрутилась-подзабыла. Но ты обязательно вспомнишь! Да. Так вот… Неля Васильевна, конечно же, не ангел. Но и не Вечный Жид. Она просто несчастная одинокая старуха, злая на весь свет.

– И как там у неё?

– Как-как… Всё как у злых несчастных одиноких старух. Пыль, мрак, подшивки старых журналов и пачки древних квитанций. Статуэтка балерины без ноги и оловянный солдатик без ружья. Куча старых фотографий, иконостас имени брата Виктора, слизь ненависти, мокрота отчаяния и желчь невозможности что-либо изменить.

– Красиво излагаешь! – вставил Коротков. – Особенно про желчь невозможности что-либо изменить.

– Друг мой, я понимаю вас. Это у вас текущее личное. Но вы ещё так молоды! Но даже не будь вы так молоды, дети мои, – воскликнул Примус, – помните, всегда есть возможность всё изменить! Даже за мгновение до смерти. А уж такие глупости, как замужества и прочее, – в общем… За течение времени и за нас, барахтающихся в этом течении по мере сил, возможностей, умений и желаний. За мудрость что-то там принять, за возможность что-то там изменить и за терпение отличать одно от другого!

– Это как-то иначе звучало… – Полина пригубила шампанского.

– Не важно, как это звучит. Важно – как этим пользоваться… Кстати, не хочешь ли ты оставить мне Тигра?

Кот на окне радостно подскочил на все четыре лапы. И вовсе не потому, что услышал своё имя, как могло показаться людям. А потому что понимал, что сейчас предлагают… И даже паскудно, трусливо обрадовался… Но – нет! Он должен быть со своим человеком, пока смерть не разлучит их. И он шлёпнулся обратно, сделав вид, что если на что и среагировал – так действительно только на имя.

– Нет. Я заберу его с собой. Он свалился мне на голову и… И просто это мой кот. В здравии и в болезни, в богатстве и в бедности…

– Кажется, такое говорят про человека и человека, а не про человека и кота, – засмеялся Коротков.

– Вадя! Ты, как присутствовавший на регистрации брака гражданки Романовой, должен был запомнить, что человеку и человеку говорят совсем другое. Что-то про ячейку общества, про «объявляю вас мужем и женой!» и даже про «можете поцеловать новобрачную!». Как будто без разрешения никто уже и не может новобрачную поцеловать. Возмутительно! Я вот могу, смотри! – И Примус нежно поцеловал Полину в губы.

Ей это было очень приятно. А Кроткий налил себе внеочередной бокал шампанского.

За сентябрь и октябрь Полина выспалась, казалось, на всю оставшуюся жизнь. Институт стал забирать не столько времени, сколько на первых двух курсах. Да ещё и минус работа. Вспоминается что-то про «заведи козу – выведи козу». Теперь и у неё, как у той самой обеспеченной Оксаны, были модные вещи, видеомагнитофоны и японские телевизоры. И даже норковая шуба появилась. И на занятия она могла кататься на такси. И колечек себе прикупила от души – девочка она, в конце концов, или кто? Собственный туалет, выложенный новомодным кафелем. Собственная ванная комната, с фаянсом невиданной ранее конструкции, с горячей водой, с пузыриками, с пеной – лежи сколько заблагорассудится. И даже выражение лица стало приобретать некую надменную стервозность, как всё у той же Оксаны.

А с Оксаной случилось несчастье, встряхнувшее не только курс, не только медицинский институт, но и весь город.

Помните диалог из первого дня Полиного студенчества?

– Дочка главного врача больницы водников, – шепнул Полине Станислав, заметив, куда она смотрит.

– Очень хорошенькая, – быстро сказала Полина, смутившись, и немедленно уставилась вниз.

– Ага. Роскошная женщина. Мечта поэта. В неё до смерти влюблен один там… из Винницы. В нашей общаге живёт. Хороший парень, только чокнутый. А она играется. И ведь доиграется! Даже не представляет, какой он псих. Наедине с ним такая лапушка. Как только больше трёх собираются, давай его подкалывать, мол, ему одесская прописка нужна. Да так, знаешь… очень зло. А он только молчит и хрустит. Похоже, нервы гибкость теряют.

– Станислав, меня это не интересует! – пресекла Полина, хотя ей до жути было любопытно, как именно эта девица играется с психом из общаги.

Оксана, увы, доигралась.

Нет-нет, сперва всё было прекрасно. В отличие от Полиного дурака (или – напротив – слишком разумного) Вадима Короткова, «псих» из Винницы предложил Оксане руку и сердце. Он не боялся своей бедности, бесквартирности и всего такого прочего. Потому что он её любил. Страстно и горячо. А какая же женщина не сдастся рано или поздно на страсть и горячность? И Оксана, разумеется, сдалась, потому что была обыкновенной женщиной. Такой же, как и все мы. И ей льстила столь буйная увлечённость. Родители, разумеется, были против. Но это лишь подхлестнуло азарт. И дело дошло-таки до пышной – как положено! – свадьбы. И стали молодые жить-поживать под крышей отдельной Оксаниной квартиры. И как-то яркой одесской богатой Оксане очень быстро наскучил обыкновенный винницкий парень. Она стала задерживаться у подружек, частенько с ночёвками. Стала ездить на дачи. С друзьями и без мужа. Он сходил с ума от ревности и даже поколачивал свою супругу. Потому что своих измен она не скрывала. Измен с более состоятельными мальчиками и дядями. Более интересными, более опытными и более образованными. И мужа молодого в один прекрасный день просто-напросто выгнала, не забыв напомнить, чья это квартира и кто его обул-одел. Выгнала и подала на развод.

И живи себе, казалось бы, дальше. Встань, отряхнись и живи. Оксана вон даже и не падала – поигралась и забыла. А у парнишки винницкого что-то в башке перещёлкнуло. И, скорее всего, тоже вовсе не любовь. От любви так не контачит. От любви разве что расконтачивает. Это, скорее, от ревности. От ревности до бреда. Да что теперь гадать. Психиатр его освидетельствовать не успел. Потому что… пришёл как-то вечером он к своей пока ещё на бумаге жене и застрелил сперва её, а потом и сам себя. Из пистолета «макаров». Где взял – неизвестно. Да мало ли где люди оружие берут. В тысяча девятьсот девяносто первом, торжественно наступающем году, негде станет взять мыло и стиральный порошок, как-то даже в хлебные выстроятся очереди. Пропадут сигареты и даже спиртное. А вот пистолеты «макаров» как раз появятся. И тут бы спросить не «где?», а «на что?». Но Оксаниным родителям как-то сразу и сильно стало не до того. Потому что в квартире дочери на момент стрельбы ещё младший брат несовершеннолетний находился. На кухне. Винницкий парнишка на кухню зашёл, сказал пацану, мол, ты тут пока посиди недолго, я с сеструхой твоей поговорю. И через две минуты – бах-бах! – мальчик из кухни выбежал и… Что увидел, то увидел. Вот такая вот история про любовь, ревность и игры.

На Оксаниных похоронах полгорода было. Памятник мраморный. Цветов – оранжерея. Венков – гроба не видно. А мать парнишки винницкого побоялась приехать тело своего забрать. Так и лежал там, в морге судебки, мытарем.

Легче всех младший братец отделался – неделю в психушке подержали и маме с папой на поруки отдали. Когда следователь его допрашивал, мол, как да что – единственный свидетель, – ничего толком парнишка сказать не мог. Пришёл, зашёл на кухню, попросил посидеть, подождать. Разговора не слышал. Бу-бу-бу только из-за двери. Потом крик: «Дрянь!!!» – и два выстрела. Вскочил, забежал, дальше ничего не помнит. Как к сестре подбежал, звонил куда-то – кажется, сперва отцу на работу, потом уже в «Скорую», в милицию. Почему руки в крови? Говорю же – наверное, к сестре подбежал. А вы бы не подбежали? Я про «ничего не трогать» ничего не знаю. Наверное, подумал, что ещё жива, ещё можно помочь. Не помню я…

Долго над несовершеннолетним мальчишкой никто изгаляться, разумеется, не позволил. Случай слишком очевидный. Тем более Оксанин бывший частенько своей ревностью всех доставал и орал, что «рано или поздно я убью эту дрянь!». А младший брат Оксану нежно любил. И она ему отвечала взаимностью. Пожалуй, отец и брат были единственными мужчинами, которых она нежно любила. Все остальные её просто забавляли.

Трагический инцидент на время пришиб весь курс. Потому что одно дело – читать в сводках криминальных хроник, что где-то там кого-то там… А другое дело, когда вот – рядом на лекциях сидели! Красивая девушка, интересный парень. Через некоторое время очухались. Люди ко всему привыкают, со всем спокойно рядом живут. Мужики по углам бурчали, мол, все бабы бляди. Девушки ужасались с оттенком странного восхищения, мол, ах какая страсть!

– Дуры! Дюма обчитались! – шипел Примус. – Какие, на хер, страсти. Это уже клиническая психиатрия, а не страсти. Кто ж в здравом уме в живого человека пулю пустит?! Себе-то потом – понятно. Разве ж пережить такое…

Глеб был в курсе истории не только с Полиных рассказов. Все так тесно связаны в большом маленьком городе Одессе. ЧМП и больница водников – и вовсе родственники.

– Видишь, что бывает с теми нехорошими девочками, что изменяют мужьям?! – как-то вечером сказал он Полине.

– Глеб! Таким не шутят! – взвилась та в ответ. – К тому же они уже разъехались ко времени того, что случилось. И что, ты хочешь сказать, что если я изменю тебе, то ты меня застрелишь?

– А ты собираешься мне изменять? – Глеб развернул газету и надел очки – он был близорук, но очки обычно не носил. Контактные линзы. Но дома, когда читал… В те редкие времена, когда он был дома, – точнее сказать – он пользовался очками, когда читал или водил машину.

– Слушай, а тогда, когда мы познакомились – на даче у твоей бабушки, – ты был без очков. В линзах?

– Ну да, а что?

– Значит, всё-таки предполагал, что старуха притащит «какую-то студентку».

– Ну, я же мужчина, и ничто мужчинское… Так с кем ты собираешься мне изменять? С этим забавным пареньком, с которым я играю в шахматы? Как его?

– Ты прекрасно помнишь, «как его». Его зовут Алексей.

– Да. Прекрасно помню. Прости, соврал. И ещё его зовут Примусом. Я же могу позволить себе немного поворчать. Я, конечно, терплю весь этот студенческий кагал у себя в доме, но когда я не в рейсе, твои однокурсники могли бы и пореже пользоваться нашим гостеприимством.

– Жаль, что ты плаваешь на «пассажире», а не на «контейнеровозе», – хихикнула Полина.

– Да, тебя бы это больше устроило, дорогая. Меня бы не было не неделю-другую, а по полгода. А ещё жаль, что я не слепоглухонемой… Кого-то мне твой Примус напоминает.

– Врубелевского «Демона» он тебе напоминает.

– Да, пожалуй, сходство есть.

– Глеб, давай съездим в Москву.

– Солнышко, я так устаю, что, когда прихожу домой, просто хочу побыть дома, просто с тобой.

– Так ты бы мог меня застрелить, если бы я тебе изменила? – Молодые девушки бывают очень настырны и последовательны в своей глупости.

– Нет, конечно. Мне было бы очень больно. Я бы развёлся с тобой, но я бы не стал убивать человека ни в каком случае, кроме угрозы моей жизни.

– А моей? Ты бы стал убивать человека в случае угрозы моей жизни?

– Поля, очень дурацкий какой-то разговор. Ну что ты как в детском саду? Если бы да кабы. Никто никого не собирается убивать, нашим жизням ничего не угрожает, так что пошли лучше в спальню. – Глеб отложил газету и снял очки.

– Но ты сказал «моей», ты не сказал «нашим»!

– Господи, какой же ты ещё ребёнок!

Глеб был очень хорошим, во всех смыслах положительным молодым человеком. Он заботился о Поле. Из каждого рейса ей привозился ворох тряпья и всякие приятные мелочи. Он не перестал выгуливать её в рестораны, он заботился о семейном быте. И он был идеальным мужем. Идеальным для любой другой, но не для такой дуралейки, как третьекурсница Романова.

После того как она выспалась и бытовой комфорт стал незаметен, как воздух, которым мы дышим, ей стало невыносимо скучно… Институт – дом – уроки. А что дальше? Удачное распределение. Родить ребёнка. Работа. Вторая категория, первая категория, высшая категория. Возможно – аспирантура, клинординатура, докторантура. Кандидат наук. Доктор наук. Доцент кафедры. Или даже профессор. Ребёнок подрастает («Дети?! Ужас! Глеб, давай я закончу институт!»). Ребёнок вырастает. Семейные праздники. Глеб – капитан. Она – врач. Жизнь расписана до самой могилы. Тоска… И он всё такой же – спокойный, уравновешенный, умеренно пьёт, совсем редко курит, правильный, умный. Тоска зелёная. Тоска солнечная. Тоска жёлтая. Тоска белая. Мелькают новые года и прочие красные дни календаря.

У Глеба был совсем другой взгляд на жизнь. Он, по всей видимости, любил Полину. То, что люди называют «любил». Она встраивалась в его жизнь. Она была красива, умна и полностью соответствовала его представлениям об идеальной женщине. Немного с придурью, но это лишь добавляет ей шарму. А что из рейсов не встречает и не соображает, куда и как и когда звонить, – так то приходит с опытом. «Жена моряка» – это профессия. Ей научаются постепенно.

Заниматься любовью с ним было очень приятно. Вот, пожалуй, только в постели ей с ним и было хорошо. Потому что та ровная жизнь, что устраивала его, Полину начинала бесить.

И к тому же Тигр. Он не смирился с новым жильём. Так наивно полагала Полина. На самом деле Тигр не смирился не с новым жильём, а с Глебом. Потому и драл диваны и кресла, метил все его вещи, опрометчиво оставленные на стуле или на кровати. Тигр выводил Глеба из себя. Полину выводило из себя то, что Глеб мог дать коту пинка. Как только Глеб уходил в рейс, Тигр становился паинькой и ничего не царапал, не рвал и мимо лотка не промахивался.

– Тигр! Не будь свиньёй! – выговаривала Поля коту, прогуливающемуся по узенькому подоконнику квартиры на Пятой Фонтана. Ну, не такому уж узенькому, конечно же, но не такому широченному, как подоконник комнаты в коммуналке.

– Мрррр! – выводил Тигр и делал вид, что совершенно не понимает, о чём речь.

– Ну, прошу тебя! Ты же специально всё это делаешь именно тогда, когда приходит Глеб! Это, между прочим, его квартира! А ведь он мог бы и не согласиться на твой переезд. Он женился на мне, а не на тебе, в конце концов!

Тигр поворачивался к Полине спиной и делал вид, что он кошка-копилка и просто тупо смотрит в окно. На самом же деле он размышлял о том, какие люди кретины – даже самые лучшие из них. Что значит «не согласиться на твой переезд»? Не согласиться на переезд твоего кота – это всё равно что не согласиться на переезд твоей, например, руки. Он же женился на тебе, а не на твоей руке! Эх, чего-то старый разбойник, пропавший без вести на складах порта, не знал о людях. Вот, кстати, а как оно у людей? Как люди узнают друг в друге своего человека? У них же нет никакой тайны имени. Они все, как правило, уже имеют имена, данные им просто по факту их рождения. Вот поэтому они, бедняжки, и мучаются.

– Ты обещаешь мне вести себя как приличный кот, когда Глеб придёт из рейса?! – Полина подходила к Тигру и брала его на руки. – Вот и договорились!

Но как только Глеб приходил из рейса – всё начиналось сначала. Тигр не чувствовал себя виноватым. Ни капельки. Он ничего такого не обещал и ни о чём с Полиной не договаривался. А уж что она там себе навыдумывала – так то её проблемы.

То, что Глеб «плавал», и то, что Полина не испытывала к нему той самой единственной любви, давало ей право ничего не менять в своей жизни. Она продолжала изредка встречаться с Сергеем, что починил ей такую когда-то любимую турецкую сумку. Он был очень мил, галантен и остроумен. И где-то же надо было выгуливать то новые джинсы стрейч (ни у кого на курсе!), то новые ботинки. Да и вообще, судя по всему, формат «встречи с мужчиной» нравился Полине куда больше, чем – «с мужчиной под одной крышей». Весь такой холёно-лощёный Глеб после свадьбы начал при Полине, простите, пукать. Её это даже как-то шокировало. А его шокировало то, что её это шокировало. В её представлении испускать газы можно было только в специально отведенных для этого местах. Ну, или детям и животным. Но чтобы взрослый красивый мужик, которому так идёт эта белая с золотом форма, вот так вот запросто, сидя на диване перед телевизором, в очках и с очередной газетой, взял да и громко испортил воздух?!. Нет. Это никак не помещалось в сознании. Хотя не в императорских покоях выросла. А в обычной квартире обычного дома в обычной семье. Ненормальная! Да, люди пукают, сморкаются, и вообще, когда они живут под одной крышей – всё можно! Или вот, например, её ужасно смущало то, что опять-таки ни капельки не смущало Глеба, – заниматься любовью во время тех самых пресловутых месячных. Как-то раз он, пришедши из рейса, тут же вознамерился потащить молодую жёнушку в спальню.

– Глеб! Мне сейчас нельзя! – смутившись, сказала Полина.

– Почему это?

– Ну, у меня эти… Ну то, что у женщин раз в месяц…

– Ну и что?! – искренне удивился он. – И кому и когда это мешало? Ты вроде как и не студентка медицинского института! Жена ты мне или не жена?

Жена-то жена, да только всё удовольствие было испорчено мыслями о… как бы сказать поинтеллигентнее… о некрасивости происходящего. Хотя и полотенце роскошное махровое он постелил («Ой, а вдруг не отстирается?!»), и ласков, и заботлив был, как обычно. Но Поле было неловко.

«Похоже, мои родители жили как-то совсем иначе! И из меня сделали законченную ханжу. У нас в доме никто никогда и ни при ком шумно не испускал газы. Никто и никогда не знал, какой у мамы или, там, у меня день цикла… И… И наверное, надо или очень сильно любить, или очень сильно не любить друг друга, чтобы всё это делать. Или не делать. Ерунда какая-то! Это же одно и то же, да?.. Ты просто идиотка, Полина!»

Кстати, об этих дурацких газах. Не совсем о них. Точнее – и о них, и о прочих газах бытия.

Полина дружба с Вольшей возобновилась. Когда Ольга решила, что Кирилл Змеевик достаточно прикипел к ней (или к тем возможностям, каковые бы возникли для мальчика из Житомира, женись он на ней), она как-то заявилась к Полине в гости с, собственно, Кириллом, Второй Ольгой – Селиверстовой – и Нилой Кот. В комнату коммунальной квартиры. Поля зла ни на кого и никогда долго не держала – и потому искренне обрадовалась гостям, и как раз один из пакетов Глеба ещё не успели сожрать собратья-соседи. И вот посреди воссоединительного чаепития тот самый Кирилл вскакивает и делает: «Бах! Бах!!!» – как мальчишки после кинотеатра, изображающие «А тут он его – бздыщ-тыдыщ!».

– Ой, это Кирюша пукнул! – умиляясь, сказала Первая Ольга.

Полина покраснела, не зная, как реагировать на подобное поведение. Как-то иначе ей представлялись правила этикета. Даже самые демократичные.

– Э-э-э… – только и проблеяла она. Вторая Ольга и Нила вообще никак не среагировали.

– А чо такого? – удивился Кирилл, глядя на Полину. – Вот в Германии все за столом пердят – и ничо!

– А ты там был? – уточнила Полина.

– Нет. Но там все пердят.

«Странное приобретение! – хмыкнула Поля про себя. – Да-да, достоин страстной любви! Сразу видно! Неужели же Ольга ничего не замечает? Или любовь таки слепа?»

Чем ближе она знакомилась с мужчиной мечты своей подруги, тем больше и больше удивлялась. Ну, высокий. Ну, крепкий. Ну, занимается борьбой и даже не то кандидат в мастера спорта, не то уже мастер. Что правда, мешковат, как все борцы. Вроде не урод, и даже симпатичный, но… Нос уточкой, глаза – хитро-мерзкие. А уж общее образование и воспитание… Плюнуть некуда, что называется.

– Знаешь, я думала, что когда в паре кто-то лучше, то тот, кто хуже, всегда подтягивается до уровня лучшего. А вот смотрю на Вольшу со Змеевиком и понимаю, что она опустилась до его уровня. Не сегодня-завтра начнёт утирать нос рукавом, чавкать и ругаться матом где ни попадя, – как-то поделилась Полина своими наблюдениями с Примусом.

– Детка! Это ж чистая алгебра! Плюс на минус даёт что? Вот то-то и оно!

Вольша и её возлюбленный были приглашены на Полину свадьбу. Поля очень боялась, что Кирилл ляпнет какую-нибудь из своих дубовых фирменных шуточек а-ля: «У меня есть английский тост: дауайте уыпьем!» Но посреди профессорско-преподавательского и плавсоставов он вдруг оказался таким милым пусей, подобострастно заглядывающим доцентам в глаза, передающим профессорам тарелочки и услужливым бесом рассыпающимся перед Глебом, что Полине он опротивел окончательно.

– Нет, она что, и вправду ничего не замечает?! Это же не мужик, а какая-то дрянь! – взывала Полина к Примусу.

– Да. Она ничего не замечает. Каждая отрыжка любимого для неё – дыхание бога! И не вздумай открывать ей глаза! – строго предупредил Примус.

«Раскрыть глаза» всё равно пришлось. Ничего хорошего из этого не вышло, но и промолчать Полина не могла.

Как-то весной Ольга Вольша поехала – ни много ни мало! – в Японию. Общество советско-японской дружбы, да. Ольга вслед за отцом учила японский язык и по программе «Одесса – Йокогама – города-побратимы» получила возможность (через профсоюзную организацию)… Ну да не важно. Поехала и поехала. Она уже была официальной невестой Змеевика, и после летней сессии третьего курса они должны были пожениться.

И вот в один прекрасный весенний субботний день в дверь квартиры Глеба раздался звонок. Полина открыла и увидала на пороге Кирилла.

– Э-э-э… – кажется, подобное обращение с этим типом нечаянно вошло в привычку. Ну, или было наиболее уместным. А что ещё скажешь!

– Привет! – жизнерадостно сказал Кирилл. – Жрать хочется, аж живот сводит! Не покормишь друга?

Первым движением было спросить, мол, а чего же ты к будущему тестю не пошёл? Или сам себе горшочек каши и банку консервов не раздобыл? Но отказать жениху подруги в тарелке еды? Моветон. Не так поймут и вообще осудят.

– Заходи. У меня особых разносолов в виде первого, второго и компота не водится. Когда Глеба нет, я не готовлю. Так что, что видишь в холодильнике – то и твоё.

Слопав пару банок остродефицитных консервов, Кирилл, нимало не смущаясь, бравурно рыгнул и сказал:

– Погода сёдня – благодать! Как насчёт прогуляться?

– А с чего это вдруг нам с тобой прогуливаться? – выпала в мимолётное недоумение Полина. – Я замужем. У тебя – невеста.

– Ну так об том и речь! Твой – в рейсе, моя – за границей. А мы с тобой прогуляемся как бы чтобы не скучно. Не чужие ж, поди!

– Да? – хмыкнула Полина. – Ну ладно, прогуляемся. – «Всё равно иного способа вытолкать тебя, кажется, не предвидится», – подумала она про себя, решив, что дойдёт с ним до ближайшего угла и резко вспомнит о каких-нибудь неотложных делах. – Только ты подожди тут. Чаю себе завари. Или кофе нам свари. А я в душ и оденусь.

И Полина отправилась в ванную комнату. Дверь в помещение не закрывалась на крючок, защёлку или другой какой замок. Раньше Глеб жил один. Теперь они с Полиной жили вместе. Чужих в доме не было, так что закрываться было не от кого. Если дверь закрыта – значит, занято. Даже если Глебу нужно было зайти, он всегда вежливо стучался и просил разрешения.

И каково же было её удивление, когда через пять минут туда без приглашения и стука заявился Кирилл.

– И что ты тут забыл? – спокойно спросила Полина. Кажется, способности к визгу у неё так и не появлялись. Хотя явление этого субчика было куда противнее, нежели милая крыса, закусывающая анатомическим атласом.

– Я? М-м-м… Я думал, что, может быть, мы… – Кажется, он не ожидал такого ледяного спокойствия. Вот если бы эта девка завизжала, то можно было бы её схватить, изнасиловать, а потом пойди докажи. Может, ей бы понравилось – за уши не оттащишь! Сама бы молчала и бегала за ним, чтобы повторить. Мало ли как оно бывает… Напор, натиск – вот что эти тёлки ценят в мужиках, а не ахи да охи!.. Но тут тебе так свысока, с надменным выражением морды кидают, мол, и что ты тут забыл?

– Я руки хотел помыть, – пробурчал Кирилл.

– На кухне есть мойка. Не заметил? И не знаю, как там у вас в Житомире, но у нас не принято так вваливаться. Так что закрой, пожалуйста, дверь с той стороны. И вали из моего дома быстро-быстро, пока я кому-нибудь не позвонила. Например, Ольгиному отцу.

Вечером он припёрся снова. Пьяный. И с двумя хохочущими размалёванными девицами. Тоже весьма нетрезвыми. Благо в гостях у Полины был Примус – и дальше порога компания не прошла.

– Парнишка явно не в себе. И часто он к тебе в гости наведывается?

– Был пару раз. С Ольгой. При Глебе. А так-то теперь – да – часто! – хихикнула Полина. – Буквально и утром, и вечером. Прямо-таки воспылал.

– Да? Вот ведь жлоб!

– Да не то слово.

Когда Ольга вернулась, глупая Полина сообщила ей об эпизодах наблюдения за омовением и явления с двумя неизвестными феминами фасона «пэтэушницы на пленэре». Ольга в ответ выдала неожиданную для Поли реакцию. Сказала, что если бы Полина не давала поводов, то Кирилл бы к ней и не пришёл. А про девиц подруга всё выдумала, потому что Кирилл её, Полину, не захотел. Такая умная Ольга Вольша – и не заметила, что выдала две противоречащие друг другу сентенции. «Так захотел, потому что дала повод, или не захотел без повода?» – с иронией уточнила Поля у подруги. На том дружба и закончилась. Снова. На свадьбу Ольги и Кирилла Полину не пригласили. Да и правильно, чего такую дрянь приглашать? Тем более что с сыном доцента и внуком профессора она к тому времени уже разошлась.

Да. Полина не выдержала комфортабельной семейной жизни и ушла от Глеба в свою коммунальную комнату. Глеб, надо отдать должное, повёл себя достаточно тактично и все формальности по разводу уладил сам, принеся Полине бумаги на дом. Она вернула ему обручальное кольцо. Он привёз все прикупленные ей тряпки, хотя, играя в благородную бесприданницу, она хотела уйти в том, в чём в его жизни появилась. Он сказал, что это идиотизм. И был прав. Нет-нет, разумеется, какие-то минимальные разборки-скандалы на тему «отчего-почему?» были, но тут очень на руку Полине пришлась та самая мамаша-доцент. Полина пару раз прошлась под главным корпусом под ручку с «сумочным» Сергеем и даже пару раз поцеловалась с ним на глазах у изумлённой публики, среди которой была и дочка бывшего первого партийного босса Одессы и Одесской области. Остальное – дело техники. Ни один мужчина не желает быть рогат. Уходить просто так – дурь. А вот когда она, гадина такая, тебе изменяет, то… Да и, опять же, Тигр с Глебом так и не сошлись характерами. И дело было вовсе не в тупом выяснении, кто тут кому альфа-самец.

Так что Примус вернулся в общагу, Полина с Тигром вернулись в коммуну и довольны, казалось, были все трое. Глеб тоже слишком обиженным на жизнь не выглядел. Ну да они, сильно правильные, никогда не бывают обиженными. И пароваться обязаны только и только с сильно правильными. И у них будут рождаться правильные дети. И котов они будут заводить только очень правильных. Будут их кастрировать и лишать когтей в ветеринарных клиниках. Котов, разумеется, а не детей. А вы что подумали?

Летнюю сессию было достаточно сложно сдавать. Потому что, в отличие от благородного Глеба, его мамаша и бабуля были мстительными, как все бабы, и обзвонили все кафедры – с пожеланиями, так сказать, на предмет студентки Романовой. Но учебная репутация указанной студентки была так же безупречна, как её зачётка, где стояла одна-единственная четвёрка по неорганической и органической химии посреди беспросветных «отлично» местами даже «с отличием». Ну да кто того мудака Гоцуляка не знает – и его отношение к девочкам-отличницам? Так что, может, та Романова и дрянь, но дрянь умная, и её поцелуйно-постельные экзерсисы никакого отношения ни к оперативной хирургии с топографической анатомией, ни к патологической гистологии, ни ко всем остальным дисциплинам не имеют. Да и как старосте кружка поставишь что-то меньше пятёрки? Это уже дискредитация самой идеи студенческих научных обществ!

СНО

Студенческие научные общества! Целая эпоха, откуда вышла плеяда, где зарождались будущие… И так далее. Сохранились ли они сейчас? И чем занимаются нынешние студенты в этих самых обществах?

Даже во времена Полины Романовой они на иных кафедрах носили чисто формальный характер. Вспомнить хотя бы ту же биологию…

Вот именно. Биология началась в Полиной жизни… Нет. Биология в жизни каждого индивидуума начинается, когда яйцеклетка материнского организма успешно атакована сперматозоидами организма отцовского. Так что правильнее будет сказать – «предмет «биология»«. Предмет «биология» начался в Полиной жизни ещё в школе. Школьной программой положены, помнится, ботаника, зоология, анатомия и, наконец, в девятом-десятом классах, та самая – биология. И, к слову, в этом смысле школьная программа построена до абсолюта непоследовательно. Потому что логичнее сперва изучать клетку, а уж после – растительный и животный миры. Но так уж исторически сложилось, что поначалу все люди – и маленькие и большие – сталкиваются со следствиями, и лишь затем самые умные интересуются причинами. Так что пестики и тычинки для всех. А митохондрии и цикл Кребса – для «продвинутых пользователей». Не говоря уже о генетике. И вовсе не вспоминая о евгенике. Хотя, может, и зря. Кое-что толковое в последней всё-таки есть.

Предмет «биология» Полине Романовой нравился. Как нравится любому гуманитарию то, где нет цифр и формул. Школьная программа вообще полна обманчивых впечатлений. Эдакий театр теней. Формул в биологии (не говоря уже о необходимости аналитического мышления) – хоть половником хлебай. Но в школе деткам об этом не рассказывают. Что там было с ботаникой и зоологией – как-то вообще прошло мимо Полины. Помнится, анатомию человека в восьмом классе у них преподавала учительница физики. Если бы Полина напряглась, то она вспомнила бы, что и ботанику в пятом, и зоологию в шестом-седьмом преподавала тоже физичка. Но к Полиному восьмому классу милая, тихая учительница физики превратилась в яростную климактеричку, и потому забыть это было невозможно. В девятом её уволили – точнее, она сама уволилась с формулировкой «по собственному желанию», ну да скорее всего, директор Полиной школы первой предложила таковой исход дела, потому как подпускать к детям прежде тихую женщину, полностью погружённую в нужды школьной физической лаборатории, стало опасно. Она швырялась ножницами в отличников, напихивала полные рты сигарет разудалым двоечникам, а одной девочке чуть было не оторвала палец, потому что требовала немедленно снять кольцо. Немедленно!!! Кольцо сниматься не желало, и потому весь урок прежде тихая учительница мылила и мылила девочке руку, скручивая, сдирая, стягивая вплывшее – уже от грубых механических манипуляций – в детский пальчик колечко, под истерические рыдания пытаемой и ошарашенное онемение всего класса вопия: «Подмывать пизды не научились, бляди, а губищи малевать и кольца таскать – нате пожалуйста!.. Вам бы только мужиков!!!» Кажется, «только мужиков» надо было вовсе не «им». Девочкам пока просто хотелось носить колечки. Наконец кто-то – что характерно, из мальчиков, причём пресловутых двоечников – догадался побежать за директором и… И после этого случая учительницу физики уволили. Климакс климаксом – он бывает и патологический, против биологии не попрёшь, – но дети есть дети: накрашенные они или в кольцах, курящие двоечники или сильно умные отличники – ни умывать их, ни табаком кормить, ни за «сильно умность» ножницами в них швыряться – нельзя, и точка.

Вместо одной стареющей учительницы физики в школе появилось двое юнцов – долговязый журавль-физик, двадцати двух лет от роду, строящий глазки всем мало-мальски симпатичным старшеклассницам, и совсем тихая, незаметная учительница биологии в огромных очках-блюдцах. И с искусственной правой рукой. Настолько с виду естественной, что разглядели толком уроку к третьему. Биологичка была так юна, так беззащитна, так некрасива, что даже девятиклассники – эти страшные в своём подрастании звери – и помыслить не могли над ней посмеяться или ещё как поиздеваться. Она вызывала у лютых подростков исключительно какие-то… отцовские и материнские, что ли… чувства. Она сама рассказала им про автокатастрофу. В детстве. С родителями. Мать погибла. Сидела за рулём. Отец так и не женился, а протез привёз из ГДР. Он совершенно нефункциональный, этот протез. Просто «для красоты». Хотя какая уж там красота… Биологичка тихо расплакалась, и класс взял её под свою опеку. Там, где рулит стихийный неуправляемый психоанализ, – не до точной науки биологии. Школьная программа и тогда не предусматривала особой сосредоточенности на решётках Пеннета или детального разбора законов Менделя. Не говоря уже о биохимии клетки. Так что те, кто собирался поступать в медицинские институты, биофаки университетов или на ветеринарную медицину в сельхоз, биологией занимались дополнительно.

Полина не собиралась, надеясь, что всё обойдётся клубом «Юный медик», а затем – вуаля! – МГУ, а победителей не судят, но… Но мама разыскала через подруг преподавателя биологии с кафедры медицинского института, и Полина покорно пошла, потому что с мамой не спорят, а пока ты ещё станешь тем победителем… В общем, к череде бесконечных занятий добавилось ещё одно – и слава богу! Тем более что и сама биология была Полине небезразлична (она даже находила кое в чём весьма поэтичными все эти эмбриогенезы, мембранные системы аппарата Гольджи и прочие неоморфные мутации), и личность этого самого преподавателя, подрабатывающего (и немало!) частными уроками, вызывала искренний, неподдельный интерес. Точнее – преподавательницы.

Валентина Васильевна выглядела фигурой значительной. Это позже оказалось, что она всего лишь ассистент кафедры биологии и паразитологии. Десятикласснице Полине Романовой казалось, что Валентина Васильевна – величественна. И даже велика. Почему она создавала подобное впечатление? Сложно сказать. Она была и достаточно высокой, и весьма стройной. И, несмотря на солидный возраст – шестьдесят, – двигалась легко и спортивно. Нет, она не выглядела моложе своих лет, хотя чувствовалось, что очень к этому стремится. Стремится – но поступает совершенно противоположным образом. Во-первых, красит волосы в смоляной чёрный цвет. Всё ещё густые длинные волосы – в колер воронова крыла. Возможно, это когда-то был её родной цвет, но с ним никак не вязались яркие голубые глаза.

– Подобный феномен именуется «биологический урод», – по-царски щедрым меццо-сопрано сказала Валентина Васильевна своей ученице при первом знакомстве, заметив, как она на неё глянула.

– Что, простите? – не сразу поняла Полина.

– Ты хотела сказать, что так не бывает – такие чёрные волосы – и такие голубые глаза.

– Не хотела.

– Ты так подумала.

– Ну ладно, подумала, – сдалась Поля и улыбнулась.

– Так вот, запомни, это именно так и называется – «биологический урод». Яркие льняные блондины с тёмно-карими глазами тоже именуются подобным же образом. Всё, что выходит за пределы школьных решёток Пеннета и менделевского гороха, так именуется. Хотя подчиняется тем же законам. Просто геном более… скачущий. И чем больше туда намешано, тем больше всего – внешности, ума, дури, способностей. – Валентина Васильевна немного помолчала. – Ты не против, если я закурю? – Она достала сигарету из пачки и щёлкнула зажигалкой. Видно было, что спрашивает она для проформы и мнение потенциальной ученицы на сей предмет её нисколько не волнует. Да-да, потенциальной. Это была первая встреча, и проходила она на диванчике большой комнаты квартиры Валентины Васильевны. Основным условием знакомства было то, что ученик является на собеседование сам. Без родителей. Дама бралась заниматься далеко не со всеми.

Полину она взяла.

И весь десятый класс раз в неделю Полина отправлялась в дом в начале Сегедской, чтобы два академических часа переписывать в свою тетрадочку из старых тетрадочек Валентины Васильевны то, что можно было бы преспокойно прочитать в многочисленных учебниках и руководствах. Стоило это развитие навыков письма баснословно дорого по тем временам – двадцать пять рублей! Бордовая бумажка с дедушкой Лениным. Колоссальные бабки! Больше пятой части зарплаты Полиного папы. Благо мама получала немало и была готова положить на алтарь Полиного поступления в медицинский институт если не всё, то многое.

Пока ученица тщательно переписывала (иногда – ученицы: Валентина Васильевна могла время от времени посадить двух писарей рядом за большой стол в своём кабинете), преподавательница курила, пила вино, говорила по телефону, варила гречневую кашу – всегда только и только гречневую – и выясняла отношения со своим молодым сожителем. Гречневая каша всегда подгорала. Сожитель таился где-то в недрах квартиры, и его никак не удавалось рассмотреть, хотя именно он вызывал куда более горячий интерес учениц, чем все амёбы, круглые и кольчатые черви, вместе взятые.

– Куда ты, скажи на милость, собрался? – резонансно гудел голос Валентины Васильевны на всю квартиру.

– Я не обязан тебе отчитываться! – взвизгивал щенячий тенор.

– Обязан! Пока ты у меня живёшь, за мой счёт ешь, пьёшь и одеваешься – ты мне обязан отчитываться, отлизываться, отсасываться и не смеешь отгавкиваться! – разносилось под сводами «сталинки» спокойное ариозо Валентины.

Иногда Валентина Васильевна уделяла своим ученицам более пристальное внимание – и тогда полтора часа превращались в сказку. В настоящую сказку об удивительном искусстве магии – о биологии. По стенам кабинета Валентины были развешаны удивительные картины. Казалось, что картины. Оказалось – местами схемы, пути эволюции, спирали ДНК, а вот те лодки из фантастических романов – вовсе не лодки, а митохондрии. Валентина прекрасно рисовала. На полках у неё стояли всякие удивительные штуки – чучела, муляжи – и всё-всё-всё рассказывало, пело, нашёптывало о биологии. И даже задачи – те самые скучные, занудные, механические задачи по генетике в Валентинином исполнении наполнялись смыслом, раскрывали тайны династий, подглядывали за чужой хромотой, слепотой, за европейским Средневековьем, за американскими индейцами и за губительным для империй многовековым инцестом, выливающимся в гемофилию единственного престолонаследника.

Кажется, она знала, за что берёт двадцать пять рублей. Даже если бы она брала пятьдесят – это было бы совсем не много. Оплата времени волшебника, тратящего своё умение на инфузорий. Хотя… Не зря же, ох, наверняка не зря, она оставляла за собой право выбирать учеников и первую встречу проводила без вечно суетящихся родителей. Учитель – магия своевременного включения в ученика, а вовсе не тупое просиживание рядом. А писать от руки – очень полезно. Развивает мыслительный процесс.

Ну а что в свои шестьдесят оказалась всего лишь ассистентом – ну так у неё в жизни были другие интересы. Есть такие дутые профессора и липовые доценты, что с полсотни можно не глядя отдать за такого ассистента, как Валентина Васильевна Коренная.

Забавно, но её фамилию Полина узнала только на первом курсе. Валентина Васильевна отловила ту подгруппу седьмой группы первого лечебного факультета, где училась студентка Романова. Какой ей в этом был интерес? Тут на первом курсе было ещё с десяток её учеников. Ну а может, ей нравилось большое количество качественных молодых людей в этой подгруппе? Ну почему тогда именно в этой подгруппе, а не в другой? Вся группа была насквозь мужская, кроме случайно попавшей туда Поленьки. А может, и вот почему:

– Полина! – обратилась к ней Валентина Васильевна в коротком перерыве первого же занятия. – Будешь старостой биологического кружка. Мне эти СНО не передать тебе, как надоели. Биология в медине – смешная первокурсная дисциплина, наукой тут давно никто толком не занимается, интересы заведующего кафедрой давно известны. Кличку уже засветили?

Кличка этого смешного, круглого, коротконогого, короткорукого старичка была звучная, за себя говорящая – Гельминт.

Гельминты – это (для тех, кто не слишком подкован в биологии), попросту говоря, глисты. Общее название паразитических червей, обитающих в организмах людей, животных и растений. Да-да, и растений. Паразитические формы жизни – они везде, а не только на вашем диване, куда вы сегодня утром крикнули: «Паразит! Хоть бы мусор вынес!» И, чтобы вы знали, приблизительно каждый второй житель планеты гельминтизирован. То есть буквально ткнёте пальцем в соседа по койке/комнате/офису/столику в ресторане – а у него глисты!!! Так что довольно-таки актуальная тема-проблема. И вот все научные интересы заведующего кафедрой биологии Одесского медицинского института по прозвищу Гельминт и были устремлены на эту тему-проблему. Весьма благородно. Особенно если учесть, что его интересовали не столько аспекты дегельминтизации – давно и прочно известные человечеству, – сколько гельминтотерапии. Гельминтотерапия – это не совсем то, что может себе представить в меру общо и широко образованная публика, расшифровав этот латинизированный термин. Гельминтотерапия – это не поглощение глистов с целью похудения. С целью похудения обычно рекомендуется меньше жрать и больше двигаться. А если и находятся отчаянные смельчаки на манер покойной Марии Каллас, то глотают они вовсе не аскарид и власоглавов, а куда ещё более противных созданий. Хотя, казалось бы, куда уж противнее? Гельминтотерапия – это вариант иммунотерапии, и заключается он в умышленном заражении теми гельминтами, возможности воспроизводства которых ограничены. Используется этот метод лечения при аутоиммунных заболеваниях. При запущенных формах бронхиальной астмы, например. Или даже при такой страшной патологии, как рассеянный склероз… Гельминты отзывают часть гипериммунного ответа «на себя», и гипертрофированный, если так можно выразиться, иммунитет начинает уничтожать клетки не собственного организма, а тех самых гельминтов. Эдакий обман во имя истины.

Вот какие благородные научные цели и задачи стояли перед Гельминтом – весёлым, бодрым, каракато-коротколапым крепышом, чем-то очень напоминающим Никиту Сергеевича Хрущёва. Манерами, речью, чрезмерной деятельностью. И так Гельминт любил этих самых гельминтов, что всех, извините, заманал. И старых и малых. Молодёжь кафедры сильно сторонилась, потому что кому же охота всю жизнь заниматься глистами? А направление кафедры – дело такое: один раз попал, как кур в ощип, а когда то направление сменится – неизвестно. Потому те, кто стремился в биологическую науку, аспирантуры сей конкретной кафедры избегали, предпочитая идти на биофак университета. Так что посреди царства глистов, возглавляемого Гельминтом, досиживали свой век затрёпанные доценты и немолодые ассистенты, среди которых самой немолодой была именно Валентина Васильевна.

Она гельминтов презирала. И Гельминта, соответственно, тоже. Когда-то, в ранней научной молодости, её интересы парили в куда более возвышенных сферах – генетических. Но генетика тогда была не в собом фаворе, хотя из лженаук её вроде как уже вывели-реабилитировали. Но, как и у любого недавно реабилитированного, реальный срок восстановления гражданских прав был неведомо насколько растянут. Ну что это за наука такая, генетика? Деньги – сейчас давай, руками ничего не пощупать, а результаты – в каком-то отдалённом будущем. Оно, может, ещё и не наступит, то отдалённое будущее. Потому как атомные энергетики всех стран куда важнее – и вон как развиваются! Мало того что молодую Валентину интересовала генетика, так её ещё – ха, вынь да положь! – интересовала генетика медицинская. Если бы она ещё хотя бы кукурузой занялась или, там, виноградо-яблонями. Так нет – медицинская. Сильно обогнала своё время, да. Так сильно обогнала, что в своём – и не пригодилась. Но жизнь, тем не менее, прожила яркую и весёлую, и так её по сей день жить и продолжала. На работу ходила больше для удовольствия, чем для денег – и родители её в своё время не бедствовали, и муж покойный обеспечил до гроба. Но куда-то же надо выгуливать шевелюру, ярко-голубые глаза и стройную фигуру. А Гельминт, в отместку за её презрение к глистам и к нему лично, навесил на Валентину Васильевну биологический кружок в рамках общеинститутских СНО.

А Валентина в тот замшелый год прошлого века-тысячелетия перевесила кружок на Полину.

Весь год, чертыхаясь, рисовала Полина Романова с помощью верного Алексея Евграфова схемы жизненных циклов разнообразных гельминтов. Весь год, осыпая Гельминта проклятиями (странно, что не Валентину, да? Люди – такие нелогичные создания!), набирала она пробы воды из луж, из моря, из водопровода. Глядела на мерзких глистов в микроскоп, изучала действие на их организм различных веществ – особенно СПАВ – с поверхностно-активным натяжением (по-человечески: стиральных порошков, потому как они, стиральные порошки, по мнению Гельминта и многих других учёных, должны бы были ослаблять жизненный цикл гельминтов и, таким образом, помочь благому делу гельминтотерапии, но не тут-то было… Всё, хватит! У нас не научно-популярный трактат). Полина Романова, совершенно не пылая ни любовью, ни научным интересом к гельминтам, даже написала под руководством Гельминта практически научную работу о… А-а-а!!!

В общем, когда она сдала экзамен по биологии и перешла на второй курс, Полина с радостью распрощалась с «глистным» периодом своей студенческой жизни, несмотря на то что Валентина Васильевна её умоляла (и даже требовала) остаться старостой биологического кружка на всю свою студенческую жизнь.

– В аспирантуру поступишь! – говорила она.

– Гельминтами всю жизнь заниматься? Ну уж нет! Вы сами себе противоречите, моя дорогая Валентина Васильевна! – смеялась Поля.

В общем – наотрез отказалась. Несмотря на то что Валентина Васильевна ещё с десятого класса оказывала на Полину совершенно гипнотическое действие. Отказ этот стоил нашей героине немалых волевых усилий, и она очень радовалась, что наконец-то сказала твёрдое «нет!» взрослому, нравящемуся, уважаемому ею человеку. Немаленькая победа для такой юницы. Чего и вам всем, взрослым, желаю. Вы иногда и в сорок, и в пятьдесят не можете сказать твёрдое «нет!» взрослому, нравящемуся, уважаемому вами человеку.

Второй курс и так был полон учёбой, работой, событиями, тяжёлыми госами, в конце концов. А вот в начале третьего, заскучав в благополучном замужестве, Полина Романова опять влипла в научный кружок. На сей раз – на кафедре оперативной хирургии и топографической анатомии. Кружок был масштабный, сильный. Объединённый с кружком кафедры патологической анатомии и гистологии. Это было действительно СНО в самом лучшем смысле этой аббревиатуры. И, кроме серьёзности и значимости заявленных дисциплин, подкупала атмосфера. Ну где та кафедра биологии, скажите на милость? На втором этаже засранного сарайчика, где на первом гнездится деканат, а на третьем – кафедра биофизики и высшей, никому не нужной, математики? А тут – своды храма под названием «Анатомка»! Анатомический корпус – величественное здание, практически памятник архитектуры, один из самых значимых в ансамбле старых корпусов одесского медина… Да туда только зайдёшь – и уже чувствуешь себя не тварью дрожащей, а право имеющим.

И к тому же оперировать собак и кошек было куда интереснее, чем тушью и акварелью изображать на листе ватмана жизненный цикл аскариды, пропади она пропадом!

Полину выбрали старостой кружка – никто никогда особо не пылал желанием вести протоколы и прочую отчётную документацию, хотя кружок был весьма посещаемым – желающих отработать оперативные навыки на обитателях вивария было больше, чем мечтающих о теории медицинской науки. И студентка Романова со всем добросовестным рвением принялась за порученное.

Через некоторое время её призвали в кабинет заведующего кафедрой патологической анатомии и поручили ответственное задание в рамках действующей научной темы – готовить срезы и стёкла. Да-да, те самые стёкла, которые вы смотрели на кафедре гистологии и у нас, на кафедре патанатомии. Но не просто стёкла для студентов. Не для изучения. А для самой что ни на есть науки! Поэтому идите, Полина Романова, к старшему лаборанту, она вам всё объяснит-разъяснит, покажет и вручит! Вы осознали степень доверия?

Полина от гордости чуть не лопнула. Хотя «степень доверия» и всё такое прочее объяснялось очень просто: лаборантов не хватало, зарплаты маленькие, кто этой гадостью будет заниматься? Тот блатной аспирант, что не только на шею профессору посажен, а ещё и ножки свесил, – точно не будет. А вот Романова – девочка хорошая, умная, ответственная. И бесплатно всё сделает как надо. Ну а за нами пятёрка не заржавеет. Она, конечно, и так её получит… Но ей же интересно?! Вот и отлично!

Старая добрая приветливая лаборантка, работающая тут, кажется, если не со дня основания, то последние лет сто как минимум, методично и дотошно пару дней объясняла Полине, что к чему, учила, «ставила руки». И где – в подвале анатомки! В самом-самом подвале, где впору фильмы о средневековых монастырях снимать. Об эдаких посвящённых алхимиках, владеющих тайнами превращения олова в золото, а крысиных экскрементов – в амброзию. Ну и заодно владеющих тайнами всемогущества, бессмертия и всякими такими полезными штуками. Студентка Романова быстро овладела микротомом. Лаборантка, проконтролировав пару раз процесс, доложила заведующему, что Полина вполне готова к самостоятельной работе по вечерам, а у неё, лаборантки, извините, внучка недавно родила. Заведующий дал «добро» на вручение старосте кружка третьекурснице Романовой ключей от сакрального подвального помещения и на самостоятельную работу. В кою Полина с радостью и ринулась в тот же пресловутый вечер. Но! Минут через двадцать её обуял такой первозданный ужас в этом подвале, что никакие аутотренинги и прочие мантры, а также убеждение себя в том, что иногда подвал – это просто подвал, и не надо было, идиотке, так себя накручивать на его схожести с лабораторией алхимиков. И что такого, что тут по соседству зал, где в ванных с формалином покоятся «мышечные», «сосудистые», «нервные» и прочие трупы, не говоря уже о контейнерах с разнообразными отпрепарированными органами из не пойми кого, а там, дальше по тому же подвалу, – городской морг. А через переход под улочкой – судебка. И над всем этим, скорее всего, парят души мытарей… О-о-о!!! В общем, комсомолку Романову прошиб холодный пот, и она, чуть не теряя очередные модные калоши «от Глеба», не помня как, закрыла на ключ помещение и понеслась гулкими коридорами подвала на выход, к людям, на улицу, хоть к пересыпским бандюкам, только бы отсюда-отсюда-отсюда!!! Опомнилась уже только около библиотеки имени Горького. И чего это её на Пастера понесло? Обычно она возвращалась через Комсомольский бульвар. Наверное, потому, что на Пастера вечером людей больше, а до Приморского она могла и не добежать. Уши были заложены, сердце билось, как сошедший с ума маятник.

– Материалистка грёбаная! – хихикнула Полина.

И на следующий день отправилась в гулкую лабораторию под сводами в компании Примуса и Вади. Примус и так числился членом СНО, а Вадю записать – его не слишком блестящим успехам на учебном поприще лишние баллы не повредят. За членство в СНО автоматом трояк получит. С парнями не так страшно, вообще – веселее, да и тяжести помогут перетаскивать. Как та старенькая лаборантка спирт из десятилитровых бутылей переливает? Полина не смогла.

– Что это? – спросил Кроткий, посмотрев, куда тычет Полин пальчик, мол, из этих лоханей – вот по этим мензуркам и не забудьте притёртыми крышками мухой заткнуть, чтобы не выветривалось.

– Это, друг мой, спирт! – сказал Примус и подвёл Кроткого к одной из инструкций, висящих на стене в рамочке, где каллиграфическим почерком старшей лаборантки было написано чернильной ручкой:

1. Удаляют парафин из срезов в орто-ксилоле или толуоле, проводят по спиртам нисходящей концентрации и доводят до воды (две порции ксилола или толуола – 3 – 5 минут, 96° этанол – 3 минуты, 80° этанол – 3 минуты, 70° этанол – 3 минуты, дистиллированная вода – 5 минут).

2. Окрашивают гематоксилином 7 – 10 минут (в зависимости от зрелости красителя).

3. Промывают в дистиллированной воде – 5 минут.

4. Дифференцируют в 1% соляной кислоты на 70° этаноле до побурения срезов.

5. Промывают дистиллированной водой, а затем слабым (0,5%) раствором аммиака до посинения срезов.

6. Окрашивают водным раствором эозина 0,5 – 1 минуту (в зависимости от желаемой окраски).

7. Промывают в трёх порциях дистиллированной воды для удаления избытка эозина.

8. Удаляют воду из срезов в одной порции 70° этанола, двух порциях 96° этанола. Экспозиция в каждой порции спирта – 2 минуты.

9. Просветляют срезы в двух порциях карбол-ксилола (смесь расплавленного фенола и ксилола либо толуола в соотношении 1:4 или 1:5) – 1 минута.

10. Производят окончательное обезвоживание срезов в двух порциях ксилола или толуола. Пребывание срезов 2 минуты.

11. Заключить срезы в канадский бальзам или синтетическую среду для заключения гистологических срезов.

Примечание: Некоторые структуры плохо прокрашиваются гематоксилином и эозином (как правило, гидрофобные) и требуют иных методов окраски. Например, участки клеток, богатые липидами и миелином, остаются неокрашенными: адипоциты, миелиновая оболочка аксонов нейронов, мембрана аппарата Гольджи и др.

– Причём спирт, друг мой, от семидесяти до девяноста шести градусов. То есть – до практически абсолютного. И методика сия – не читай, у тебя мозги скрипят так, что по соседству мёртвые с косами встают, – называется: «выдерживание в спиртах восходящей плотности». Используется для приготовления образцов тканей для изучения под микроскопом. Таковым образом фиксируют…

– Примус, кончай с лекциями! Это же спирт! Полина, он у тебя лимитирован?

– Да вроде нет. Лаборантка сказала, что если надо – банки, там, ставить или попы для уколов домашним протирать – бери сколько надо. Потому что сильно большой процент на его выветривание в люфт отпущен.

– Вот! Вот поэтому наша дорогая подруга и сказала нам как можно быстрее пробки затыкать. Потому что даже из рюмки водки за минуту простоя девять молекулярных слоёв улетучивается, а в ней всего сорок градусов. Страшно представить, сколько энергетически ценных и, безусловно, питательных слоёв С2Н5ОН улетучивается из спирта девяностошестиградусного! Это же всю общагу теми люфтовыми слоями напоить можно!

– Примус! Кроткий! Вы тут, чтобы охранять меня и помогать мне! Ку-ку! – напомнила Полина.

– Да-да, любимая, прости. Просто были поражены масштабами доверенного тебе сокровища. Ты же не обидишь своих старых друзей, не так ли? Ты девушка приличная, спирт не употребляешь. А мы старые солдаты и не знаем никакого другого напитка. Так как?..

– За работу! – рявкнула Полина.

Пару вечеров они вполне успешно трудились совместно, и всё было нормально. Но как-то раз, когда Полина не смогла, потому что муж приходил из рейса, а аспиранту готовые срезы нужны были срочно, потому как научный руководитель подгонял с хоть какими-то результатами для представления на очередном съезде патологоанатомов, она вручила ключи Примусу. Тот тоже не мог, потому что дежурил в своей бессменной (пока) судебке, – и передал ключи Вадиму, коего они с Полиной уже вполне себе пристойно обучили расписанной на стене методике. Вадим прихватил Пургина – уж совсем неизвестно зачем, потому как ни живых, ни, тем более, мёртвых фельдшер Кроткий не боялся, и… И на следующее утро пришедшая на работу лаборантка нашла двоих крепких здоровенных третьекурсников, мирно и безмятежно спящих в обнимку на кафельном полу. Учитывая, что помещение не отапливалось, на дворе стоял ноябрь, то… такое без ущерба для здоровья можно перенести только в молодости. Хорошо, что лаборантка была опытная и многомудрая – недаром она дожила уже до правнуков, всё ещё работая и всё ещё отлично соображая, – она их растолкала, налила по маленькой мензурке «для опохмела». Затем просто пожурила хлопцев, напоила их горячим чаем, накормила своими бутербродами и отправила на занятия. И ещё хорошо, что у святой лаборантки была привычка приходить на работу очень рано. Если бы дрыхнущие мертвецким сном тела наших фигурантов обнаружил кто-то другой – могли бы запросто вылететь из комсомола и – что важнее – из института. Потому что комсомол через год будет уже неактуален, а вот высшее образование для простых парней станет куда менее доступным. Да и Полина бы бед не обралась, не будь на той кафедре такой замечательной лаборантки, каких уже – днём с огнём в нашем двадцать первом веке.

Одна беда – срезы той серии (парни честно отработали программу) вышли мутные. Потому что они в процессе трудов выпивали, чтобы, значит, легче работалось, и в какой-то момент им стало лень наливать себе спирт из тяжёлых десятилитровых бутылей, и они стали использовать тот, что уже у них в мензурках. Разбавляя по ходу пьесы…

Профессор придумал за своего аспиранта какие-то текущие промежуточные результаты, и последующие работы Полина выполняла в обществе толстого еврейского очкарика, понявшего, что иногда лучше контролировать процесс. Особенно если этот процесс – твой собственный, и никакие твои остепенённые мама и папа не смогут избежать порчи уникального, с трудом добытого материала, если тебе самому не интересен каждый этап работы. Полине с гнусавым мажором было не так весело, как с Примусом и Вадей, зато и не так страшно, как в одиночестве. В ознаменование окончания экспериментальной части его диссертации аспирант даже подарил Полине коробку седых шоколадных конфет, похожих на огромное окаменевшее мумиё. Она выкинула их в ближайшую мусорку. А старой лаборантке она, Примус и Кроткий подарили цветы, коньяк и целую торбу остродефицитных консервов. Просто потому, что она – очень хорошая.