Мой одесский язык Соломатина Татьяна

«За время вернуться!»

Мы таки вернулись на Приморский, заполонённый торговцами в честь Дня Нэзалэжности.

Прикупили торбу сувениров. Ну и, собственно, саму торбу. И уселись на скамейку с видом на гранёный стеклянный купол, возведённый над фрагментом катакомб.

– Самолёт в пять. А я так ничего и не успела. Мы не погуляли по «Трассе здоровья» от парка Шевченко до Аркадии. Мы не прошли пешком от Аркадии до Монастырских плит. Мы не погуляли по центру вдоль и поперёк, и я снова не показала тебе цифру «1984», выдолбленную архитектором на здании Комитета государственной безопасности. Год постройки. Как эту цифру могли утвердить для такого здания? Оруэлла они, что ли, не читали? Мы не изрешетили вдоль и поперек Садовую, Баранова, Тираспольскую…

– Стоп-стоп-стоп!

– Воронцовский маяк, чтобы вблизи… На катере… Храм Свято-Пантелеймоновского собора, тот, что планетарий, тот, что невдалеке от того, где моя детская поликлиника… Дом Руссова. Тот, что после смерти Руссова выкупил Гаевский. Который «аптека Гаевского»… Мы не поднялись по Потёмкинской лестнице. Мы не сходили в Литературный музей. Не сходили в музей-квартиру Пушкина… Дом Навроцкого на Ланжероновской… Монастырь! Монастырь, в конце концов! Я же пишу «Коммуну», которая «одесский роман». Мне же надо…

– Ты пишешь путеводитель?

– Нет, но…

– Скажи мне, что есть в Одессе самое-самое-самое. Для тебя. Только подумай.

Что мне думать, я давно это знаю!

– Мы никогда не целовались с тобой в парке под Приморским бульваром. Мы целовались с тобой в этом городе на Шестнадцатой, на улицах центра, в гостиницах, на Зерновом, даже на Котовского и на Таирова. Но никогда не целовались в парке под Приморским бульваром. Как два юных дурака. Такие, знаешь, что ещё совсем щенки. Мы встретились не совсем щенками. Я хочу вернуть всё туда, где было прекрасно само по себе, потому что юность, потому что южная ночь, потому что море и ветер. Не так прекрасно, как черепки от вазы эпохи Минь прекрасны для археологов. Я хочу, чтобы стало прекрасным текущее прошлое. Чтобы времени не стало совсем. То есть чтобы оно было всегда. Целая ваза, понимаешь? Не черепок для музея, а целая ваза для цветов. Дело не в том, что я там целовалась не с теми. А в том, что я там целовалась как с юностью, с южной ночью, с морем и с ветром. Я хочу вернуться и целоваться с тобой. Именно в парке под Приморским бульваром. Именно ночью. А сегодня ночью уже никак, потому что самолёт в пять…

Передо мной возникли носовой платок и фляга с текилой.

– Ну, тогда за время вернуться!

Мы о чём-то ещё смеялись. Мы куда-то ещё ходили. Мы купили рюмки в антикварной лавке. Мы замёрзли под кондиционерами очередной инкарнации «Фанкони». Таксист за двенадцать километров, отделяющие «Лондонскую» от аэропорта, взял с нас двести пятьдесят гривен (тысячу рублей). Муж добавил ещё, сказав:

– На чай!

– Восемьдесят три рубля километр? Однако! – завопила я Кисой Воробьяниновым. – Да ещё и на чай, когда тут уже кофе буквально в постель?! Однако!.. Это что же, за московский акцент, что ли?!

– Это за чистоту восприятия! – ответил муж за таксиста, зачем-то подмигнув последнему. – Идём! – и поддал мне пинка.

Ворча, я двинулась к зданию аэровокзала.

– Ну и ладно! – сказала я после первой затяжки. – Действительно. Хек с ним серебристый. Чего это я так разжадничалась?

– Ага. Как поцелуи под Приморским бульваром раздавать…

– Хоботов! Это мелко. Я ему как родному, о мечте! А он!..

– Про мечту я понимаю. Разделяю. Одобряю. Осуществлю. Но я таки мужчина! Как поцелуи под Приморским бульваром раздавать…

– Ты не поверишь, какой я была целомудренной девочкой. И долго-долго даже не подозревала, как мужчины устроены…

Занимательная орнитология

У моей подруги был славный папа. У славного папы был металлический сарай в одесском яхт-клубе. Славный папа называл металлический сарай куренём. Я называла курень металлическим сараем, потому что до гаража он не дотягивал размерами. В шестом классе мы с подругой получили ключи от сарая-куреня, чтобы купаться и загорать относительно безлюдно. В яхт-клубе не было песка, но не было и визжащих детей с полными лопатками всё того же песка и полными ведёрками ледяной майско-июньской воды, всегда готовых пробежаться по твоей подстилке. В яхт-клубе не было полных женщин с полными торбами еды, предназначенной для всегда визжащих детей с лопатками. Спасибо подруге за выбитое из славного папы право на красивый отдых.

Конечно, нынешние шестиклассники (хотя мы тогда только-только закончили пятый – первый класс экзаменов) не назвали бы одесский яхт-клуб 1983 года красивым. Что они понимают, жалкие лишенцы! Красиво – это когда на бетонном моле полным-полно хмурых (для маскировки) мужиков, всё сплошь преподавателей вузов, с отвёртками, таинственными словами и Омаром Хаимом на все случаи жизни.

Двумя яркими нимфеточными бутонами возлежали мы вблизи от самого многолюдного объекта и делали вид, что мы взрослые, уставшие от плебса, патрицианки. Подруга даже красила веки и ресницы и становилась похожа всем своим детским личиком на Кармен. На ту Кармен, что нависает над первым рядом партера. Я очень завидовала подруге, потому что мама мне не разрешала краситься, а я так боялась маму, что даже когда она не видела, боялась краситься. Мне казалось, что мама по одному моему виду сразу поймёт, что я красилась. Однажды я поддалась на уговоры подруги и накрасилась. И десять минут спустя поняла, почему она никогда не плавает по-человечески, а лишь павообразно рассекает бетонный «карман» яхт-клуба, держа над водой свою кудрявую голову.

Мама никогда бы не разрешила мне ходить в яхт-клуб только с подругой, но мы наврали, что славный папа там круглые сутки. До сих пор не понимаю, как мама этому поверила. Она прекрасно знала, что папа подруги преподаёт на какой-то сложной кафедре не то гегелевской электромеханики, не то марксистско-ленинского сопромата. И в мае-июне ещё никак не может быть там круглые сутки, в лучшем случае – после четырёх…

Мы были маленькие и неуклюжие, но то, что на каждой яхте, в каждом металлическом сарае нас были рады видеть и накормить, относили на свой счёт, а вовсе не на счёт славного подругиного папы. Лишь однажды, когда какой-то слишком юный (хотя тогда казалось – очень взрослый) дурак налил нам по стакану вина из трёхлитрового бутыля, другой молодой человек (хотя тогда казалось – старый) прошипел на него сквозь зубы:

– Совсем кретин? Тебе Валера яйца оторвёт!

– Какие яйца? – спросила я. Я была очень невинной девочкой, хотя и получила «отлично» на своём первом экзамене по математике.

Юноша и молодой человек переглянулись.

– У мужчин есть яйца! – строго сказала мне моя подруга.

В яхт-клубе она всегда становилась очень важной. Я иногда робела, чувствуя себя приживалкой богатой наследницы.

– А я думала, что яйца есть у кур, у гусей. У страусов ещё вот есть. В общем, у птиц. А мужчины же – они не птицы! – мне стало так обидно, что эта кудрявая всезнайка демонстрирует мне своё превосходство при очень взрослом и очень старом мужчине. Воображала!

– Ну, почему же не птицы? – серьёзно сказал очень старый (то есть лет тридцати пяти, мужчина). – Очень даже иногда птицы!

– Перелётные! – хихикнул очень взрослый (то есть лет двадцати пяти) юнец.

– Да-да! – подтвердил его товарищ. – Мужчинам иногда свойственно срываться с насиженных мест…

– …и вот тогда у них отрастают яйца. Большие красивые яйца…

– …и они парят на своих больших красивых яйцах над землёй…

– …в потоках восходящего воздуха! Парят и не парятся. Совершенно не думая о птенцах!

Завершив свой диалог, они бахнули по стакану первоначально предназначенного для нас вина.

– Дураки! – сказала им моя подруга.

– А потом? – спросила их я.

– А потом как пойдёт! – совершенно серьёзно сказал «старый». – Иногда большие красивые яйца опухают и тянут к земле. А иногда на больших красивых яйцах можно долететь до самого солнца – и оно опалит их…

– В общем, результат всегда один и тот же – шмяк! И привет.

– Да. И тогда мужчина перестаёт быть большой красивой птицей, потому что его большие красивые яйца становятся никуда не годными, и из них выпадают все большие красивые перья. И тогда они называются… Виталик?..

– Володя?..

– Тебе не кажется, что мы не ко времени тут расправляем свои большие красивые…

– Да. Ты совершенно прав. Потому что если Валера услышит, то мы никогда уже больше не будем летать. Кхм… Девочки, хотите бутерброд с колбасой?

Мы с подругой с удовольствием съели их бутерброды с колбасой, но с тех самых пор я верю, что мужчины – они немного птицы. Большие красивые птицы, парящие в небесах на своих больших красивых расправленных яйцах.

В своё оправдание могу ещё раз сказать, что я, закончив пятый класс средней школы, действительно не знала, что у мужчин есть яйца. Совершенно не помню, отчего это у меня была такая задержка в общем образовании.

– Прихожу в яхт-клуб, ко мне кидаются два этих великовозрастных мудака, доцент и аспирант с ФАВТа, пьяные в дымину, и валятся на колени и лбами о бетон лупятся, – рассказывал тем же вечером славный папа моей подруги славной маме моей подруги на их славной кухоньке, не зная, что мы подслушиваем. – «Валера, прости! Мы тут твоих девочек с основами орнитологии знакомили, идиоты! Не вели казнить…»

– С основами чего? – хихикая, спрашивала славного папу подруги простая славная мама подруги.

– Про яйца они им рассказывали! – уже давился вовсю смеом папа. – Птицы долбаные. Отряд мудокрылых!

Фамилиё моё

– Соломатина? – воззрилась на меня из-под очков строгая пожилая тётя в форме на первом паспортном контроле – на том, что до регистрации и досмотра. Всё очень строго в крохотном одесском аэропорту.

– Да, – лениво пробасила я. Ах, мол, опять эти радости узнавания, автографы, всё такое. А я так устала, устала, устала…

– Очень знаменитая фамилия! У нас тут женщина была, Соломатина. Давно. Старенькая уже, но все её боялись. Мать-командирша. Воевала. Всех в железном кулаке держала. А потом на работу шла – у нас тут вокруг белым днём никого не дозовёшься, а она затемно всегда приходила. Дали по голове, сняли ондатровую шапку. До смерти дали по голове. Умерла. Ондатровая шапка. Воевала. Очень знаменитая фамилия. Проходите…

Я потащила подбоченившегося было мужа к рентген-транспортеру и металлоискательной рамке.

Регистрация прошла безболезненно. Молодые ребята за стойкой не знали об ондатровой шапке.

– Соломатина? – воззрился на меня из-за стеклянной перегородки на таможенном паспортном контроле сидящий строгий дядя средних лет в форме.

– Да, – бесстрастно ответила я. С таможенниками я всегда разговариваю бесстрастно. Таможенники не любят страстей.

– Очень знаменитая фамилия… Отдохнуть-то хоть успели? – вдруг человеческим голосом поинтересовался стоящий (да, в будке их было двое) строгий дядя средних лет в форме.

– Да-да, я знаю про шапку… Отдохнуть не успела, – так же бесстрастно призналась я.

– Про какую шапку?.. Как вообще? – уточнил сидящий.

– Про ондатровую… Да нормально всё.

– Одесса изменилась? – прищурился стоящий.

– Изменились двенадцать километров от «Лондонской» до аэропорта. Из двенадцати они стали ста двадцатью. Судя по стоимости, – вздохнула я. – А муж ещё и на чай дал, хотя я ему сказала, что в этот счёт включен и чай, и кофе, и сауна с бабами.

Сзади, за красной линией, уже столпилась небольшая очередь. Муж, уже прошедший таможенников, нервно вышагивал невдалеке.

– Проблемы? – окликнул он.

– Да нет, просто беседуем, – ответил ему стоящий таможенник.

– С вашей женой, – пояснил сидящий.

– А почему вы спросили про «успели отдохнуть»? Люди же в Одессу обычно только отдыхать и летают, – я подала голос, пока муж не наговорил чего-нибудь лишнего.

– У нас тут написано, что вы писатель, к нам – в командировку, – строго сказал сидящий.

– А моя жена вас читает, – ещё строже сказал стоящий. – Была на Дерибасовской, автограф взяла. А что вы знаете про ондатровую шапку?

Я им рассказала.

– Точно! Помню! – хором воскликнули оба. – Действительно, знаменитая тётка была.

– Отдайте жену, – сварливо потребовал муж из-за красной линии.

– Не отдадим! – сказали таможенники опять хором. – Подпишите! – Сидящий вытащил откуда-то «Большую собаку».

– Кому?

– Мне.

Написала: «Вам! Самому доброжелательному и разговорчивому таможеннику, встреченному мною за годы странствий. Дата. Подпись: однофамилица знаменитой тётки, Соломатина».

Меня отпустили, с улыбкой глядя вслед.

Вот теперь живу и мучаюсь – не то правда, что у них там всё отмечено, в базах данных, не то действительно у таможенников жёны – книголюбки. А больше всего мучаюсь из-за того, что человек может убить человека из-за ондатровой шапки. Ондатра ондатру вот из-за шапки никогда не убьёт.

На правах послесловия

Загоняй бэбехи тчк хапай Севу зпт катись немедленно тчк Эдя.

«Продавай всю домашнюю обстановку. Бери Севу, немедленно выезжай. Эдуард».

Телеграмма, отправленная в двадцатых годах прошлого века ещё тогда не классиком советской поэзии Эдуардом Багрицким из Москвы жене в Одессу. Сева – сын Всеволод, разумеется, Багрицкий.

Одесса – врождённое хроническое неизлечимое заболевание.

Какими бы длительными ни были ремиссии, обострение непременно наступит. Спровоцировать его может что угодно, даже такой, казалось бы, незначительный раздражитель, как участие в «Уроке одесского языка» в магазине «Москва», Тверская, 8. И всё – привет! Каскадная реакция запущена. Процесс расцветает стремительно, симптомы уходят медленно. И даже такая мощная терапия, как написанная книга, результативна лишь очередным временным облегчением. Никак не полным выздоровлением. Насколько долгой и стойкой ремиссией – прогнозам не поддаётся. Только закончишь рукопись, только нальёшь себе стакан за очередное окончание всегда непростого для тебя течения «одесского обострения»… До рта не успеешь донести – звонок. Первый час ночи! Суббота превращается в воскресенье! А тут звонок! От издателя.

– Я в Питере. У них нет камбалы. Я в Питере, в ресторане «Одесса-мама». Только открылся, и у них нет камбалы. Но я не потому. В Питере «Одесса-мама», понимаешь?

– Понимаю. «И нет камбалы…» И понимаю, что первый час ночи. С субботы на воскресенье. Тебе повезло, что я ещё не сплю. Потому что я только что закончила рукопись «Моего одесского языка». И налила себе за это выпить.

– Так и я о том же. У них нет камбалы, но у них нужно провести презентацию твоего «Моего одесского языка»!

– …

Чтоб ты, Одесса, уже была здорова!

Выпиваю. Понимаю, что ночь меня ждёт бессонная. Я буду читать и править, читать и править, читать и править. И полного выздоровления от «одесского синдрома» у тех, у кого в паспорте, в графе «место рождения» написано: «ГОР. ОДЕССА», не наступит никогда. Ну что ж, боишься дифференцирования личности? Интегрируй пространство!

Выделено мною.