Воспоминания о Рамане Махарши. Встречи, приводящие к трансформации Годман Дэвид

Суббалакшми Амма

Я потеряла мужа, когда мне было шестнадцать лет. С того самого времени я пыталась жить той жизнью, которой по традициям должна жить вдова – вернуться в дом матери и посвятить жизнь молитвам Богу и медитациям. К моему счастью, моя мать сама занималась духовными поисками. Религия и поиск Бога были самым важным в ее жизни.

Возвращаясь домой из паломничества, которое мы совершали вместе, мы остановились у Аруначалы.

В Тируваннамалае нам сказали, что на горе уже десять лет живет молодой брахман-святой. На следующее же утро мы пошли на гору, чтобы увидеться с ним. С нами пошли такие же, как и мы, паломники. Мы сделали привал в Мулайпал-Тиртхам, приготовили еды и отдохнули. Возобновив восхождение, мы наконец встретили молодого свами у пещеры Вирупакша. Он сидел на кирпичной площадке рядом с входом в пещеру. Как только я увидела его, я сразу же поняла, что сам Бог Аруначала принял вид человека, чтобы даровать спасение всем, кто обратится к нему.

В то время ему было примерно тридцать лет. Его внешность была потрясающей. Его глаза были живыми и чистыми, как лепестки лотоса, и от него исходило сияние, словно он был из полированного золота. В тот раз, когда мы впервые пришли к нему, он долго смотрел на нас. Вершина Аруначалы возвышалась над нами, внизу виднелись огромные гопурамы храма, и глубочайшее безмолвие окружало свами. Пара женщин, пришедших с нами, начали шептаться. Одна хотела помолиться за свою невестку, чтобы она избавилась от бесплодия, но другая женщина ответила ей, что свами находится в возвышенном состоянии и не станет заниматься столь мирскими проблемами. В конце концов свами рассказали о несчастье молодой женщины. Он улыбнулся и воздел сложенные ладони к небу, словно говоря: «Все случается по воле Всевышнего».

Мы возвратились в Неллор, и впечатление от этого первого визита сгладилось. В то время я даже не думала, что вся моя жизнь пройдет у стоп этого свами.

Когда мне был тридцать один год, я поехала в Рамешварам в паломничество и на обратном пути остановилась в Тируваннамалае. Я расспросила людей о свами, который произвел на меня такое глубокое впечатление в мой предыдущий приезд, и узнала, что теперь он живет у подножия горы. В тот же день мы пошли к нему в ашрам. Ашрам был маленьким – соломенный навес над самадхи его матери и холл, выложенный плиткой, где посетители могли встретиться с ним. Он сидел на кушетке, и примерно десяток преданных сидели рядом на голом полу. Мы сидели в безмолвии минут десять, а потом вернулись в город.

В присутствии Бхагавана я ощущала внутреннюю тишину и безмолвие ума, но вдали от него я не могла воссоздать это переживание, хотя очень старалась. Большую часть следующего года я провела в напрасных попытках освободиться от мыслей.

В конце этого периода мои подруги собрались в ашрам Шри Ауробиндо в Пондичерри и взяли меня с собой. Они планировали остановиться там на неделю. Этот ашрам меня не очень впечатлил, и я оставила подруг там, а сама решила ненадолго съездить в Раманашрам. Перед моим отъездом мне приснился знакомый шастри (пандит) и спросил меня: «Зачем тебе ехать в Пондичерри? Доверься Бхагавану Шри Рамане Махарши. Это сам Бог. Он, без сомнения, приведет тебя к освобождению».

Даже несмотря на такой четкий сон и необычайно яркие переживания в присутствии Бхагавана, я не слушала советов, поскольку долго лелеяла идею поехать в Бенарес и провести там свою жизнь, совершая священный тапас. Я решила сначала пойти к Бхагавану, научиться у него медитации, а затем навсегда уехать в Бенарес. Моя подруга Парватамма решила поехать со мной в это духовное путешествие. Мы поехали в Тируваннамалай и сняли там домик[168].

На второй день после нашего приезда я оказалась в холле с Бхагаваном. Он только что пообедал и сидел, откинувшись на спинку дивана и разъясняя Йоги Рамайе стих из «Бхагавад-гиты».

Поскольку никого больше в холле не было, я набралась смелости и спросила: «Что такое Атма (Самость)? Это бесконечное пространство, или это осознавание, воспринимающее всё сущее?»

Бхагаван ответил: «Пребывать в состоянии, в котором нет мыслей „Это Атма“ или „То Атма“ – это само по себе Атма».

Он посмотрел на меня, и я почувствовала, что мой ум тает, превращаясь в ничто. Мысли не приходили. Было только чувство невыразимого, неописуемого покоя. В этот миг покоя все мои сомнения улетучились.

С того момента я приходила к Бхагавану каждый день и слушала его беседы с преданными. Покой, дарованный мне в ответ на вопрос, остался со мной. В глубине моего ума была недвижимость, незыблемая, как скала, сплошная и вместе с тем странно живая.

У меня было большое желание принять санньясу, но когда я попросила у Бхагавана разрешения носить оранжевые одежды и питаться подаянием, он сказал неодобрительно: «Разве цветная одежда принесет тебе отречение [от мирского]? Вначале узнай, что означает санньяса».

Несколько раз меня приглашали работать в ашраме, но обычаи, принятые там, были для меня недостаточно ортодоксальными. Однако когда сестре Бхагавана нужно было уехать и она попросила меня занять ее место в ашраме, я не могла отказаться. В то время главным поваром была Шантамма, и моей обязанностью было помогать ей. К своей великой радости, я обнаружила, что Бхагаван большую часть времени работал вместе с нами на кухне. Вскоре он научил меня готовить вкусно и аккуратно. Я проводила в ашраме весь день, а вечером уходила в город ночевать, поскольку в ашраме не было помещения, где могли бы спать женщины.

Однажды Бхагаван сказал мне: «Вы, вдовы, не едите такие овощи, как плоды кассии и редис. Ограничивать себя в еде полезно для укрепления воли. Кроме того, качество еды и то, как мы едим, очень сильно влияют на ум[169]».

И все же иногда Бхагаван высмеивал некоторые наши предубеждения, связанные с едой. Ортодоксальные брахманы и вдовы не едят пищу, приготовленную из риса, сваренного с кожицей. Они едят только рис, зерна которого очищены от кожуры путем молотьбы. Однажды утром Бхагаван попросил Шантамму дать Вену Амме иддли, приготовленные из сорта риса, который мы не едим.

Шантамма сказала ему: «Эти иддли из риса, вареного в кожуре, Вену Амма не притронется к ним».

Бхагаван выглядел недовольным. «Это глупый принцип, – сказал он. – Она должна взять то, что ей предлагают».

Я тоже не хотела есть эти иддли по той же самой причине, но никто об этом не знал. Раскаявшись, я побежала на кухню и набила полный рот «неортодоксальными», но идеальными во всех остальных отношениях иддли.

Я была очень счастлива работать в кухне под непосредственным контролем Бхагавана, но в то же время хотела вернуться домой, так как обычаи в ашраме были недостаточно строгими для меня. Кроме того, мне казалось, что работы слишком много, не хотелось работать целыми днями. Я хотела сидеть и медитировать в тишине и одиночестве.

Я вернулась в свою деревню и жила без Бхагавана около года, проводя время в безделье и медитации. Однако мое сердце было в Раманашраме.

«Зачем бегать туда-сюда? Если Бхагаван повсюду, почему бы ему не быть и здесь?» – оправдывалась я сама перед собой, но это не помогало. Мое сердце тянуло меня обратно, в физическое присутствие Бхагавана. Даже когда я говорила себе, что в ашраме у меня не будет времени для медитации, мое сердце не соглашалось: „Работать на кухне рядом с ним – много лучше, чем медитировать“.

Дома у меня была уйма свободного времени, но мне казалось, что я трачу его напрасно.

Позже я узнала, что в этот период Бхагаван часто вспоминал обо мне. Один раз, когда готовили понгал, чтобы отметить ежемесячный «день звезды»[170] Бхагавана, Бхагаван сказал Шантамме: «Суббалакшми далеко, и все равно она беспокоится о том, приготовлен у нас сегодня понгал или нет».

А как-то раз во время фестиваля Бхагаван объявил: «Сегодня появится Суббалакшми. Оставьте ей немного понгала».

Предсказание Бхагавана сбылось: в тот день я действительно заявилась в ашрам, никого об этом не предупредив.

Огромная любовь Бхагавана ко мне, недостойной, крепко привязала меня к нему, удерживая у его стоп. В последующие недели и месяцы я много раз порывалась уйти из ашрама, но Бхагаван, ради моего же блага, держался за меня гораздо крепче, чем я за него.

Управляющий ашрама был очень добр ко мне и не хотел даже слышать о моем уходе. Бхагаван тоже делал все возможное, чтобы оставить меня. Каждый раз, когда я набиралась смелости, чтобы сообщить Бхагавану о своем желании уйти, он, казалось, читал мои мысли и опережал меня, давая какую-нибудь особенную работу.

«Вот „Аруначала-аштакам“ на телугу, – сказал он, когда я в очередной раз намерилась уехать. – Нужно сделать копию».

Я была полуграмотной, а работа на кухне почти не оставляла свободного времени. Я знала, что у меня уйдет несколько недель на переписывание, и еще больше времени на то, чтобы исправить все ошибки. Вдобавок ко всему Бхагаван сказал, что хочет, чтобы я изучила эту поэму и узнала, о чем в ней говорится. Поэтому, закончив переписывать ее, я стала брать уроки, чтобы изучить ее содержание, и в конечном итоге выучила ее наизусть. Все это заняло несколько месяцев. Тем временем накапливались другие задания, не связанные с моей работой на кухне, и они тоже не позволяли расслабиться… Отлучиться из Раманашрама я никуда не могла. В то время я не осознавала, что на меня взвалили всю эту тяжкую ношу ради моего же собственного блага – чтобы удержать рядом с Бхагаваном. Пожив так какое-то время, я начала думать, что у меня слишком много работы и что жизнь моя проходит впустую.

Однажды Бхагаван пристально посмотрел на меня и сказал: «Похоже, ты все еще жаждешь медитировать».

Я ответила: «У меня нет времени. Все, что у меня есть, – это бесконечная работа на кухне».

Бхагаван ответил с глубоким чувством: «Твои руки могут выполнять работу, но твой ум может оставаться безмолвным. Ты – то, что никогда не двигается. Осознай это, и ты обнаружишь, что работа не требует напряжения. Но пока ты думаешь, что ты – тело и что эту работу выполняешь ты, тебе будет казаться, что твоя жизнь – непрерывный и тяжкий труд. На самом деле тяжело трудится ум, а не тело. Даже если твое тело находится в покое, будет ли находиться в покое твой ум? Даже во сне ум занят своими сновидениями».

«Да, Свами, – ответила я. – Для вас так же естественно знать, что вы – не ваше тело, как для нас думать, что мы – тело. Недавно мне приснился сон, в котором вы растолковывали именно это. Мне снилось, что я работала на кухне, а вы совершали омовение в своем обычном месте, за той частью помещения, где лежат бамбуковые подстилки. Вы спросили: „Кто это?“, и я ответила: „Что я должна сказать в ответ на вопрос «кто я»?“ И тогда вы ответили: „Именно так. Ты не являешься ничем таким, о чем можно было бы что-то сказать“.

Таким был мой сон, и все это было совершенно ясно. Почему я не могу все время помнить, что я не есть тело, когда бодрствую?»

«Потому что тебе это еще не надоело», – ответил он, улыбаясь.

Я часто постилась, как предписывают священные писания. В одной книге я прочитала следующее: «Тот, кто хочет познать себя и при этом обращает внимание на свое тело, подобен человеку, который доверяется крокодилу, чтобы тот переправил его через реку».

Я показала этот отрывок Бхагавану, и он разъяснил его значение.

«Это не значит, что ты должна голодать. Не нужно истязать свое тело. Это означает лишь то, что тебе не следует придавать телу больше [внимания], чем требуется. Своим умом держись за вопрошание [кто я?] и просто позволь телу функционировать – так, чтобы оно не было препятствием. В этом очень поможет чистая и свежая пища, просто приготовленная и в умеренном количестве».

В то время Бхагаван ел пахту, подаваемую к рису, только в жаркие летние месяцы. Независимо от того, ел он ее или нет, он настаивал на том, чтобы пахта была свежей и сладкой, но летом это было трудно обеспечить, так как на жаре она очень быстро скисала. Мы не могли готовить пахту специально для него – то, что подавалось ему, должно было подаваться и всем остальным, и если пищи не хватало, он всегда настаивал на том, чтобы ему не давали того, чего может не хватить остальным. Однажды летом пахта к вечеру совсем скисла. Назавтра случилось то же самое. На следующий день я снова попробовала приготовить пахту. Я взяла хорошее свежее молоко и поставила его створаживаться, но его не хватило на всех.

Беспокоясь о том, чтобы Бхагавану было хорошо, я вела сама с собой дискуссию: «Все круглый год едят простоквашу. Бхагаван ест пахту, да то только летом. Два дня он оставался без пахты. Конечно же, будет правильно, если ему хотя бы один раз достанется простокваша».

Я была так уверена в своих рассуждениях, что решила подать Бхагавану простоквашу без его разрешения. На следующий день, когда он ел рис с расамом, я подошла к нему с миской пахты в одной руке и с миской простокваши в другой. Я невозмутимо навалила простокваши на его рис и ждала, как обычно, чтобы налить пахты в его сложенные ладони.

Он дотронулся пальцами до простокваши, поднял голову и посмотрел на меня. Этот взгляд обжег меня до самой глубины души!

Вечером, прежде чем уйти в город, мы прощались с ним, но от меня он отвернулся. Невозможно описать, как я страдала! Только он один это знает. На следующее утро он сказал Тенамме, чтобы она больше не давала ему пахты.

«Почему, Свами?» – спросила она.

«Ради меня пахта превращается в простоквашу», – ответил он.

Я тоже отказалась от пахты, что было нелегко, так как с самого детства ела ее каждый день. Но как я могла есть ее теперь, когда из-за моей ошибки от нее отказался мой Учитель? Бхагаван был добр ко мне, как обычно, но у меня не было ни одного шанса вымолить у него прощение.

На четвертый день готовили блюдо из овощей и простокваши, и Бхагаван стоял рядом, давая инструкции. Когда пришло время вливать простоквашу в кипящие овощи, я упала к его ногам и вскричала: «Мой Бог, я согрешила против вас, дайте мне мудрости, чтобы я никогда больше не наносила вам оскорбления! Мне очень плохо, и мне не станет лучше, пока вы снова не начнете есть пахту!»

«Нет, нет, ты напрасно беспокоишься! Я подхватил простуду, разве можно простуженному есть пахту?»

В тот же день Эчамма принесла простокваши, и Бхагаван сказал ей: «Скажи Суббалакшми, чтобы она больше не страдала. Я буду есть пахту».

Был еще один случай, когда из-за меня Бхагаван отказался от привычной для него пищи. Когда раздавали еду, я наливала расам, но в тот раз Бхагаван не сложил ладони лодочкой, как обычно. Я подумала, что чем-то обидела его и попросила Шантамму выяснить причину.

Бхагаван сказал ей: «Когда она подает мне еду, она заставляет ждать всех остальных».

Он не любил, когда ему отдают предпочтение в какой бы то ни было форме.

Когда представился случай, я сказала ему: «Простите меня, Бхагаван, я не буду заставлять других ждать. Но если вы не будете есть расам, я буду чувствовать себя виноватой».

«Почему ты должна чувствовать себя виноватой? Мне не нужно так много расама».

«Ну что мне сказать? Вы раньше ели много расама. Теперь вы говорите, что он вам не нужен. Хорошо, я буду подавать вам столько, сколько вы хотите».

«Почему ты думаешь, что я доволен только тогда, когда до отвала наемся расама? И почему ты так беспокоишься? Разве моя милость прямо пропорциональна количеству расама, которое я съедаю?»

Никогда с тех пор он не принимал расам в ладони. Он хотел, чтобы мы хорошо усвоили этот урок – что Бог присутствует в каждом живом существе во всей своей славе и полноте, и что всем формам Бога следует оказывать одинаковое почтение. Он неустанно вбивал этот урок в наши головы и сердца и безжалостно приносил в жертву те мелкие утехи, которые мы с такой радостью обеспечивали ему, когда замечал хотя бы намек на то, что с ним обращаются лучше, чем с другими.

В наших с ним отношениях самым главным было правило: к тому, что с чем невозможно поделиться, нельзя прикасаться.

Чувство разделенности – причина «я» и поэтому самое большое препятствие к осознанию единого. Неудивительно, что он так упорно и неумолимо искоренял в нас это чувство.

Могу привести еще один пример. Каждый раз, когда жарили папад (сухие лепешки из гороховой муки), мы не смели выбирать для него самый большой. Если мы делали это, он всегда отказывался есть папад в этот день. Мы были к нему особенно внимательны, потому что любили его. Мы были в растерянности, разрываясь между привязанностью и послушанием. Когда наш Бог хотел, чтобы мы обращались с ним так же, как с самыми смиренными и убогими, мы сами чувствовали себя таковыми.

В начале 1940-х гг. Бхагаван заболел желтухой. Ему следовало бы сидеть на фруктовой диете, но он не ел фрукты, если их не раздавали всем, причем поровну! Мы не могли добыть такое огромное количество фруктов, но он был непреклонен, оставляя нетронутой свою порцию фруктов, если не убеждался воочию, что каждый получил столько же. Если кто-то скажет, что больному нужна особая диета и он не должен думать о других, он не понял главного: Бхагаван не был болен, это его тело болело желтухой. Он хотел убедить нас в том, что никто, включая его самого, ни при каких условиях не должен получать больше, чем другие. То, что мы усвоили этот урок, было для него важнее, чем вылечиться.

Никакое лечение не могло излечить желтуху, так как невозможно было обеспечить необходимую диету. Однако через некоторое время один старик принес Бхагавану два кислых лайма. Он сказал, что ему приснился сон, в котором говорилось, что Бхагавану нужно давать сок лайма с медом и сахаром. Один прием этого сока излечил Бхагавана от болезни. Без сомнения, он заболел желтухой, чтобы преподать нам урок, и когда болезнь была больше не нужна, он исцелил себя кислым лаймом!

Однажды один преданный из Неллора, Гриддалуру Нараяна Рао, почувствовал недомогание. По распоряжению Бхагавана я готовила для него на кухне специальную лечебную рисовую кашу. Сампурнамма рядом со мной готовила баклажаны. Она положила маленький кусочек баклажана на лист и дала его Бхагавану на пробу. Я позавидовала ее счастью, но, как только эта мысль пришла мне в голову, он попросил меня дать ему воды. Все мы знали, что он никогда не просил ни еды, ни воды. Он просто прочитал мои мысли и в своей бесконечной доброте попросил у меня стакан воды.

Бхагаван не всегда был таким добрым и мягким.

Однажды перед ним сидели пять или шесть преданных и пели гимн, воспевающий Гуру.

Он поднялся посреди гимна и вышел со словами: «Молитвы и восхваления далеко не уведут. Истинное знание дарует взгляд учителя, исполненный милости».

Я возликовала. Разве я не получала его исполненных милости взглядов? Однако мое счастье продлилось недолго.

На следующий день он сказал: «Пока человек не станет шестимесячным младенцем, нет ему надежды на знание Самости».

У меня сжалось сердце. Несмотря на то что я жила в присутствии самого Бога Аруначалы, я была далека от состояния младенца. Думаю, Бхагаван хотел, чтобы мы обладали невинностью, доверчивостью и верой детей.

Я поняла это, когда Бхагаван начал рассказывать нам истории из жизни известных преданных, живших много веков назад. Я задала ему вопрос об одной такой истории.

«В писании сказано, что Бог явился своему преданному и излил на него свою милость, пока тот находился в утробе матери. Возможно ли это?»

Бхагаван ответил: «Почему ты сомневаешься? Разве сомнение принесет тебе пользу? От этого лишь пострадает твоя преданность. Эти истории так же реальны, как если бы ты мне сказала, что ты сейчас находишься здесь».

Бхагаван любил пересказывать истории из древних классических религиозных текстов. Его лицо озарялось, когда он пересказывал эти удивительные жития святых, живших в стародавние времена. Мы также заметили, что его трогало чтение вслух их одухотворенной поэзии. Однажды я была в холле, когда он читал и разъяснял «Тируппугал» Аламелу Амме из Мадурая. Поскольку я не знала тамильского, то могла только наблюдать. Я увидела, как у Бхагавана изменилось лицо, как только он начал читать стихи. Изнутри полилось сияние, улыбка стала лучезарной, а глаза наполнились состраданием. Хотя я не понимала слов текста, о котором он говорил, его объяснения резонировали в моем уме, и я внезапно и глубоко прониклась ими. Все мое существо вознеслось вверх, несомое потоком странных вибраций. Память об этом переживании до сих пор жива в моем сердце. Огромная радость осталась со мной – радость от знания того, что мне посчастливилось сидеть у ног Божественного Существа.

С ним я всегда чувствовала себя так. Бхагаван всегда учитывал духовный уровень каждого из нас и адаптировал свои слова, жесты и даже интонации голоса в зависимости от того, кто перед ним стоял. Аламелу Амма страстно любила «Тируппугал» и Субраманьяна – божество, которое там воспевается. В этот день Бхагаван отразил и увеличил любовь, которую Аламелу Амма испытывала к этому произведению.

Общаясь с детьми, Бхагаван был их товарищем по играм; для семейных людей он был советчиком; для пандитов – кладезем знаний; для йогов – богом воли, богом победы. Взаимодействуя со всеми этими людьми, Бхагаван видел Себя в них, а они видели Себя в нем. Благодаря этому сердца всех этих людей проникались извечной любовью к нему, и люди оставались у его ног. Все, кто приходил к нему, оказывались под влиянием его любви и доброты, красоты и мудрости, переполняющего чувство единства, излучаемое им. Для меня он был подобен огню, непрерывно излучающему духовный жар. Некоторым он даровал особое видение того, что было невидимо для других. Кому-то он читал целые лекции. Вокруг него собирались толпы, и каждый видел его по-своему. Даже его фотографии различаются между собой. Посторонний может и не догадаться, что на них один и тот же человек.

Как-то днем одна женщина из Кумбаконама села рядом с Бхагаваном и воскликнула: «Как я рада, что встретила вас, Свами! Я так долго и так отчаянно хотела увидеть вас. Свами, Прошу вас, будьте добры ко мне, даруйте мне спасение! Я больше ничего на свете не желаю».

Сказав это, она поднялась и ушла.

Бхагаван от души посмеялся. «Посмотрите на нее! Она желает только спасения. Дайте ей спасения, она больше ничего не хочет!»

«Ведь все мы хотим того же, разве нет?» – спросила я.

Он ответил: «Неужели спасение – это то, что можно дать по просьбе? Можно подумать, я прячу у себя тюки со спасением и выдаю его, когда меня попросят. Она сказала: „Я не хочу ничего“. Если это правда, это само по себе спасение. Что у меня есть такого, что я мог бы дать и что они могли бы взять?»

Бхагаван сказал нечто подобное, когда ему однажды подарили колокольчик для пудж. Он звонил в него то так, то этак, извлекая разные звуки, а потом рассмеялся: «Бог хочет, чтобы мы разожгли костер из своих прошлых злых деяний и сожгли в нем свою карму. Но эти люди сжигают немного камфоры и надеются этим сделать Всевышнему приятное. Неужели они и в самом деле верят, что могут получить что-то, при этом ничего не сделав? Они не хотят склониться перед Богом – они хотят чтобы Бог склонился перед ними. В своей жадности они готовы проглотить Бога, но не позволят Ему проглотить их. Кто-то хвастается своими подношениями. Что они могут поднести? Есть статуэтки Винаяки, сделанные из сахара. Преданные откалывают кусочек от такой фигурки и подносят ей же. Разве эти кусочки не принадлежали ей до этого? Очистить ум от мыслей и непоколебимо оставаться в покое Самости – вот единственное достойное подношение Богу».

В ранние годы, когда я только пришла в ашрам, Бхагаван помогал нам размалывать бобы и чистить овощи. Он даже помогал при готовке. Он вставал задолго до рассвета и присоединялся к тем, кто постоянно работал на кухне. Мы, женщины, приходили к рассвету. Бхагаван следил за тем, чтобы к нашему приходу все было готово, и часто мы обнаруживали, что часть нашей работы уже сделана. Мы пытались приходить к пяти утра, чтобы опередить его. Он ответил нам тем, что стал приходить в четыре. Чтобы обогнать его, мы начали приходить к трем. Когда Бхагаван увидел, что мы недосыпаем, он перестал приходить на кухню до рассвета, чтобы дать нам возможность нормально восстанавливаться.

Бхагаван был воплощением мудрости и доброты. Хотя он и не запрещал нам совершать ошибки, он все же требовал точного выполнения его указаний. Нам приходилось выполнять одно и то же задание снова и снова, пока оно не было сделано так, что это удовлетворяло его полностью. Неужели он делал это для себя? Какой ему был в этом прок? Он хотел показать нам, что все может быть сделано правильно, что наши вредные привычки вызваны лишь недостатком терпения и внимания. Иногда, желая добиться от нас нужного результата, он казался жестким, даже жестоким. Бхагаван знал то, чего мы в тот момент не осознавали: что мы всегда можем действовать правильно, стоит только захотеть. Когда убеждаешься в этом на собственном опыте, приходит уверенность, а с уверенностью – покой и добродетель.

Работая на кухне, он был одним из нас, но в холле, сидя на диване, он был великим Богом Кайласа, священной горы. Каждый раз, когда Бхагаван входил в холл или выходил из него, все мы вставали в знак почтения, но было видно, что ему неудобно причинять беспокойство стольким людям. Он не любил формальное почитание ни в каком виде. Я сама убедилась в этом, когда он критиковал меня за следование формальным ритуалам. У меня выработался обычай преподносить ему несколько изюмин каждый раз, когда я приходила из города, потому что традиция требовала не приходить к Гуру с пустыми руками.

Однажды, когда я вручила ему свое обычное подношение, он вскипел и стал меня отчитывать: «К чему эти показные почтение и преданность? Кто научил тебя всему этому лицемерию? Что ты получаешь от этого? Разве нельзя просто вести себя естественно? Всё, что нужно, – это лишь чистое и искреннее сердце. Думаешь, можно сделать мне приятное таким показным почтением?»

Он продолжал довольно долго. Затем, обращаясь к Муруганару, он горько пожаловался, что наша преданность так неглубока, а ее выражение так дешево. И он рассказал историю о преданных, которые издевались над своим Гуру.

«Они устроили шествие со своим Гуру и устроили парад перед толпой. Продемонстрировав его толпе, они вырыли яму и спросили его: „Сам залезешь в яму или тебе помочь?“»

В тот день Бхагаван был в такой ярости, что даже Муруганар боялся простираться перед ним, как он делал обычно.

Бхагаван продолжал: «Когда люди впервые приходят сюда, они искренни, но как только обживаются здесь, они становятся здесь хозяевами. Они руководят всем. Свами должен выполнять их просьбы и игнорировать вред, который они приносят. В награду за их простирания свами должен мириться со всем этим беспорядком, который они сеют вокруг. Они думают, что это его обязанность – носить их на своей голове».

Однажды утром, работая на кухне, я увидела, что Бхагаван перемалывает фасоль. Когда мы видели, что он трудится, нам становилось стыдно, но если мы предлагали сменить его, он сердился и переставал приходить в кухню, что страшно всех нас огорчало. Пока Бхагаван был в холле, он принадлежал всем и каждому, но когда он приходил в кухню, он принадлежал только нам. Если он не приходил, то это было для нас огромной потерей. В тот день я набралась смелости попросить его отдать мне эту работу.

К моему удивлению, он встал и сказал: «Да, закончи это. Я ждал, когда ты придешь».

Когда я закончила молоть фасоль и вернулась в кухню, я увидела, что он варит тыквенное карри в большом котле на сильном огне. Время было около полудня. День был знойный, пламя – жарким, и пар, поднимавшийся над котлом, тоже был очень горячим. Бхагаван обливался потом. Он поручил мне молоть фасоль только для того, чтобы избавить меня от этой мучительной работы! Как я жалела о том, что предложила ему свою помощь! Карри бурно кипело, и кусочек тыквы выскочил из котла прямо на палец Бхагавана. На следующий день мы увидели, что у него на пальце волдырь от ожога.

Когда его спросили об этом, он отшутился: «А, это всего лишь кольцо. Я хотел себе украшение».

Я усвоила этот урок насчет желания освободить Бхагавана от работы.

Кофе в Южной Индии – обязательный напиток. Все приносили в ашрам кофе и пытались заставить Бхагавана пить его. Если он отказывался, остальным было совестно пить без него. Ради них Бхагаван иногда пробовал кофе. Очень немногие люди знали, что он вообще не любит кофе. Под тем или иным предлогом Бхагавану удавалось избегать его по несколько недель кряду, пока наконец его не вынуждал какой-нибудь преданный, ничего не знавший об этом. Однажды жена Аппу Шастри пришла с большой кастрюлей превосходного кофе, но Бхагаван отказался его пить.

«Разве ты не знаешь, что я не люблю кофе?» – спросил он.

Она отпарировала: «А что мне делать? Ночью мне приснилась царственная женщина в воротах храма. Я сразу же поняла, что это сама Парвати. Она сказала мне: „Мой сын не пьет кофе. Приготовь для него хороший кофе и дай ему выпить его“. Так что держите, Свами! Это приказ вашей матери».

Бхагаван возмутился. «Она [Парвати] всегда так поступает – вмешивается в мой распорядок жизни и нарушает мой тапас! Она делала то же самое, когда я жил на горе».

Подавать Бхагавану еду во время общих трапез было делом рискованным. Нашим естественным женским желанием было накормить его до отвала. Он придерживался правила ничего не оставлять на тарелке, независимо от того, что там было и сколько. Нельзя оставлять ни одной недоеденной крошки. Поэтому мы должны были быть внимательными и накладывать ему намного меньше еды, чем нам хотелось бы. Это было нелегко, и часто нам это не удавалось. Он жестко отчитывал нас или, что было намного хуже, болел и страдал. Я не понимаю, как ему удавалось вызвать у себя болезнь, когда кому-то из нас нужен был урок, но наша жизнь представляла собой одно испытание за другим.

Ничего из того, что приносили в ашрам, нельзя было выбрасывать, даже то, что было очевидно бесполезным. В этом Бхагаван был непреклонен. Подношение, сделанное с чувством религиозной преданности, было достоянием Аруначалы, и о нем необходимо было заботиться. Нельзя было даже выливать воду, в которой варилась горькая тыква. В нее добавляли соль и давали коровам. К счастью, коровы не могли сказать нам, что они об этом думают!

Однажды вечером одна деревенская женщина зашла по дороге в ашрам с вязанкой диких горьких трав для коз. Она оставила вязанку у колодца и вошла в холл, чтобы выразить свою преданность Бхагавану.

Бхагаван увидел травы и спросил: «Кто их там оставил? Отнесите их в кухню, добавьте кокоса и сделайте из этого пасту».

У нас душа ушла в пятки. Ужас от того, что нам предстоит съесть, в этот раз оказался сильнее, чем наша преданность. Мы позвали эту женщину и стали умолять ее поскорее исчезнуть вместе с этими опасными травами.

Когда простоквашу взбивают с водой, масло всплывает на поверхность. Если получается много масла, можно сделать много пахты. Поскольку ее нельзя есть, пока она не подкиснет, ее часто отдают бедным или передают в какую-нибудь организацию, которой она нужна. Однажды, когда мы делали масло, у нас получилось много кастрюль пахты, гораздо больше, чем все мы могли выпить за один-два дня. Бхагаван добавил соли и зеленый перец чили и сказал, что она будет хорошо храниться, если каждый день мешать эту смесь, чтобы в нее попадал воздух. Затем он дал подробные указания, как использовать эту пахту в качестве бульона для приготовления овощей, пока она не кончится. Мы делали так четыре дня, но даже после этого осталась лишняя пахта. Такое долгое хранение противоречило всем предписаниям, которым мы следовали в приготовлении пищи. Шантамма, отчаявшись, сделала из оставшейся пахты расам и отдала его без остатка работникам ашрама.

В тот день Бхагаван как бы между прочим поинтересовался: «Куда делась пахта?»

Никто не осмелился сказать ему правду. Конечно, он все уже знал, но пока ему не скажут, он вел себя так, будто ничего не ведает. Он не подавал виду, что читал наши мысли. Обычно мы могли видеть по его поведению, что он всегда знает, что происходит.

Вода, стекающая со статуи божества в храме, считается святой. Поскольку Бхагаван был нашим Богом, всё, что касалось его тела, было для нас священным. Вода, которой он мыл руки, ноги и все тело, остатки его еды, сам лист, служивший ему тарелкой, – все это было для нас священным. Он знал это и с невероятными ухищрениями делал так, чтобы все это не попадало нам в руки. Иногда он взрывался, но, как правило, это было молчаливое противостояние.

В самом начале всё делалось по-простому. После каждого приема пищи Бхагаван мыл руки над медным сосудом и оставлял свой лист, чтобы его выкинули. Он изменил свои привычки после того, как однажды во время трапезы у входа в столовую обнаружили девочку. Бхагаван спросил ее: «Чего ты ждешь?» Она наивно ответила: «Святую воду».

Так Бхагаван узнал, что воду, которой он мыл руки, люди забирали домой и почитали как святыню. В тот день Бхагаван взял свой лист, собственноручно выбросил в мусорный ящик и помыл руки над канавой.

Прабхавати Рани, желая избавить Бхагавана от этих хлопот, попросила у него разрешения убирать за ним в столовой. Но Бхагаван спросил ее: «Почему не за всеми? Почему со мной надо обращаться не так, как с другими?» Тогда она взяла на себя обязанность ежедневно убирать всю столовую, и Раджа Айер присоединился к ее обету. Однако со временем стало еще хуже, так как люди глупы и упрямы. Бхагавану приходилось мыть ноги над песком или камнями и следить за тем, чтобы вода, в которой он купался, без остатка ушла в землю. Он тщательно очищал свой лист-тарелку, а помощник, которому он доверял, тайком выбрасывал этот лист.

Бхагаван готов был вынести все что угодно, чтобы научить нас добродетелям, необходимым для поиска своей Самости. Наша жизнь в ашраме была школой йоги, и довольно тяжелой школой. Книжное знание ничего не значило для него. Имели значение лишь характер и подлинный духовный опыт.

Со временем он перестал работать на кухне, но его все еще можно было застать в столовой. Когда все уходили после еды, он оставался на своем месте, и мы могли собраться вокруг него, чтобы побеседовать и послушать его драгоценные слова. Он учил и наставлял нас, и мы забывали прошедшие годы и снова были счастливой семьей, как в былые времена.

Нужно было жить и работать с ним, чтобы знать, сколь великим учителем он был. Через мелочи обыденной жизни он учил нас веданте и в теории, и на практике. Он вел нас с абсолютной мудростью и бесконечной добротой. Мы менялись до самых основ нашего существа, даже не зная глубины и масштаба его влияния. Лишь сейчас, после стольких лет, мы можем видеть смысл приказов, запретов, замечаний и взрывов гнева, которые нам приходилось сносить. В то время мы мало что понимали и просто слушались, лишь потому, что чувствовали, что он – Бог. Даже это чувство мы испытывали лишь благодаря его милости: время от времени он разрешал нам видеть в нем того, кем он был на самом деле – Всевышнего, а не привычное для нас человеческое тело.

Мы были женщинами, простыми и необразованными. Наша любовь к нему – отражение его любви – привязала нас к его стопам и заставила остаться с ним навсегда. Ради него мы бросили свои дома, отказались от домашнего очага и от всех своих земных уз. Мы лишь знали, что с ним мы в безопасности, что каким-нибудь чудесным образом он приведет нас к нашей цели. Он сам был нашей целью, нашим настоящим домом. О большем мы не ведали и не заботились. Мы даже не сразу усвоили урок равенства между человеком и животным, который он так старательно преподавал нам. Для нас существовал только он один. Его сияющей формы хватало для нас. Тогда мы не знали, что этого недостаточно, что человеческая душа должна научиться охватывать всю Вселенную и осознавать присутствие Самости в каждом живом существе. Мы слишком концентрировались на нем и сопротивлялись, когда он заставлял нас включить в зону внимания другие проявления Самости, окружавшие нас. То, что он время от времени обращался с нами жестко, ставило нас в тупик и заставляло плакать. Теперь же мы видим, что это любовь страдала, как роженица, рождая новую жизнь.

Йоги упорно и подолгу практикуют самоконтроль, чтобы достичь состояния, в которое Бхагаван вводил нас, когда мы работали с ним на кухне. Он превращал мелкие повседневные задачи в дороги, ведущие к свету и блаженству. Мы испытывали экстаз, когда мололи, восторг – когда готовили, радость – когда подавали преданным иддли. Почему? Потому что, пока делали все это, пребывали в состоянии, в котором ум находится в Сердце. Наши сердца были с ним, в нем, и он был во всей работе, которую мы выполняли. Тот, кто не имеет подобного опыта, не знает, сколько блаженства может нести в себе человеческое сердце.

Хотя физически его больше с нами нет, он до сих пор направляет нас, как и раньше. Он не отпустит нас, пока мы не достигнем другого берега. Это наша непоколебимая вера. Мы можем не всегда осознавать его наставничество, но в его руках мы в безопасности.

Шри Кришна из сострадания стал пастушком, чтобы показать простым девушкам-пастушкам путь к освобождению. Так же и Бхагаван – та же высшая сущность, но в другой форме – стал готовить еду, чтобы спасти несколько невежественных женщин. Своими глазами он подавал своим преданным пищу духа, а руками – хлеб жизни.