Воспоминания о Рамане Махарши. Встречи, приводящие к трансформации Годман Дэвид
«Почему ты так печалишься? – прошептал он ей на ухо. – Кто тебя обидел? Не грусти, моя дорогая, перестань плакать. Я здесь, я тебе помогу».
Лакшми перестала плакать, несколько раз лизнула Бхагавана и, успокоенная, ушла[186].
Аннамалай Свами
Каждый раз, когда Лакшми приходила на даршан, она шла очень быстро, не замечая никого на своем пути. Преданные сами должны были решать, хотят они отойти с дороги или быть раздавленными коровой. Дойдя до дивана Бхагавана, она часто вставала перед Бхагаваном и клала голову ему на стопы. Если она подходила ближе, он нежно гладил ее голову и шею. Часто они находились так близко друг от друга, что слюна Лакшми капала на Бхагавана. Если в ашраме подавали что-нибудь особенное, Бхагаван давал ей эту еду прямо в холле. Я видел, как он дает ей иддли, паясам и вадай – на банановом листе, как человеку. Иногда он относил еду прямо в коровник и кормил ее там.
Один раз, когда в ашраме было очень мало травы, Бхагаван заметил, что Лакшми не хватает еды. В тот день в столовой он отказался есть то, что ему подали. Вместо этого он попросил помощников отдать его порцию Лакшми. Когда об этом странном поступке унали люди, работавшие в коровнике, они поняли, что Бхагаван таким неявным образом протестует против плохого обращения с Лакшми.
С рынка принесли немного корма, и оба – Бхагаван и Лакшми – снова могли нормально питаться.
Все знают, что Лакшми часто рожала телят на день рождения Бхагавана. Я однажды видел одного из этих телят, совершенно белого. Он сидел в холле перед Бхагаваном и из-за своего цвета и позы выглядел в точности как Нанди – бык, на котором ездил Шива. В то время Бхагаван сидел на шкуре тигра, олененок Валли сидел рядом, перед диваном в угольной печке горел огонь, рядом была серебряная кобра, которую использовали как подставку для благовоний. Когда Бхагаван сидел в своем холле со всеми этими атрибутами Шивы, казалось, будто ты вдруг оказался на Кайласе – горе в Гималаях, где, согласно мифам, живет Господь Шива[187].
Когда в 1930-х гг. ашраму дарили других коров, было решено построить для них нормальный коровник.
Бхагаван
После того как Лакшми осталась здесь, преданные из разных мест стали приводить сюда коров и оставлять их. Загон для скота становился все больше. Вначале они были просто привязаны в разных местах под навесом из тростника. Когда сюда приехал судья Салем Сундарам Чети, он решил построить коровник и назначил благоприятное время для закладки первого камня. Через полчаса после назначенного времени, когда все уже было подготовлено, Лакшми сорвалась со своей привязи и прибежала ко мне, словно хотела сказать мне, что для нее строят дом и я должен быть там. Когда я встал, она отвела меня на это место. Она сделала то же самое, когда пришло время для церемонии новоселья. Она каким-то образом всё понимала. Какая умница![188]»
Кто-то пожертвовал 500 рупий – достаточную сумму для того, чтобы построить небольшой коровник. В этот момент Бхагаван вмешался очень необычным образом.
Аннамалай Свами
Чиннасвами договорился с местным каменщиком, что он построит небольшой коровник и это будет стоить не более 500 рупий. Бхагаван хотел коровник по-больше…
Примерно в десять часов утра, до начала строительства, Чиннасвами организовал небольшую церемонию закладки фундамента этого маленького коровника[189]. Когда все ушли, Бхагаван отвел меня в сторону и сказал, что план необходимо изменить.
«В следующие несколько лет сюда придет много коров, – сказал он. – Даже если мы построим большой коровник, здесь будет столько коров, что часть из них придется держать снаружи. Мы должны построить коровник побольше, и строительством должен руководить ты, а не этот каменщик».
Он отвел меня в тот угол ашрама, где сейчас находится коровник, и показал мне размеры будущего здания, проведя линии по земле. Мы не измеряли длину этих линий, но Бхагаван сказал мне, что хочет, чтобы все четыре стены были по пятнадцать метров…
Бхагаван часто приходил, чтобы дать указания и проверить, как идет строительство. Он приходил туда даже ночью.
Однажды, когда мы вместе наблюдали за ходом работы, Бхагаван сказал мне: «Если ты построишь этот коровник для Лакшми, мы заработаем достаточно пуньи (заслуга, или хорошая карма, которая является результатом благих деяний), чтобы построить книжный магазин, столовую и алтарь для матери. Все это произойдет в свое время. В конце концов здесь будет целый город».
Лакшми часто приходила, чтобы посмотреть, как мы строим ее новый дом. Если там был Бхагаван, он гладил ее по голове и говорил: «Тебе придется подождать еще несколько дней. Работа пока не закон-чена».
В то время Лакшми могла ходить везде, где ей вздумается. Иногда кто-нибудь приводил ее пастись к озеру Самудрам, но большую часть времени она проводила в ашраме[190].
У этой истории есть несколько необычных деталей, которые, как мне кажется, необходимо прокомментировать, поскольку никто никогда не упоминал о них в опубликованных рассказах о Лакшми.
Любой, кто прочитал предыдущие главы этой книги, может подумать, что Бхагаван был бережливым и экономным человеком и всегда негодовал, когда что-либо выбрасывали или тратили впустую.
Например, он поднимал с пола кухни горчичные семена и просил, чтобы их сохранили и потом использовали; он заставлял Аннамалая Свами выпрямлять ржавые гнутые гвозди и использовать их, даже несмотря на то, что у них было много новых гвоздей; он отрезал поля сигнальных экземпляров своих книг и сшивал эти узкие полоски бумаги в записные книжки. Учитывая, что эти черты характера были у него всю жизнь, я нашел довольно примечательным, что Бхагаван пошел поперек Чиннасвами и заказал большой коровник из дорогих материалов. Бхагаван редко вмешивался в управление ашрамом, но в этом конкретном случае он взял на себя полный контроль над строительством коровника.
Все постройки ашрама, существовавшие на тот момент, когда Бхагаван заказал этот новый коровник, были сделаны из дешевых или бесплатных материалов. Стены самадхи матери [Раманы Махарши] были сложены из полуобожженного кирпича – человек, который сделал эти кирпичи, выбросил их, потому что не смог бы их продать. Крыша самадхи была сплетена из листьев кокосовой пальмы. У двух других основных зданий – столовой и холла Бхагавана – крыша была черепичная, а стены из кирпича и глины. Эти примитивные постройки были прямым следствием нехватки средств в ашраме, а также всем известной привычки Бхагавана выбирать дешевые или бесплатные материалы. Однако, обсуждая с Аннамалаем Свами новый коровник, он заявил, что хочет построить это здание из отесанных гранитных блоков. Крышу внутреннего дворика, добавил он, должны держать тиковые балки[191]. Это очень дорогой способ строительства, и Бхагаван, скорее всего, знал, что ашрам не в состоянии финансировать такой проект. Размер здания и стоимость материалов были огромными. Когда в конце концов оно было построено, рядом с ним все остальные строения в ашраме казались игрушечными – коровник был по меньшей мере в два раза больше, чем холл, в котором сам Бхагаван принимал посетителей. Все это было для Лакшми. Да, в то время в ашраме было еще несколько коров, но Бхагаван не раз говорил, что строит этот коровник для Лакшми.
Почему Бхагаван внезапно отказался от своей бережливости, которая сопутствовала ему всю его жизнь, и заказал этот дворец из гранита и тикового дерева?
Лакшми и другие коровы могли бы прекрасно жить в простом помещении из тростника, в которых держит коров большинство людей.
Бхагаван сам дал один ответ в разговоре с Аннамалаем Свами, о котором я уже рассказал: «Если ты построишь этот коровник для Лакшми, мы заработаем достаточно пуньи, чтобы построить книжный магазин, столовую и алтарь для матери».
Из этих слов следует, что, если мы будем служить Лакшми, ашрам разрастется и будет процветать, но этого не случится, если коровник оставить недостроенным или сделать его маленьким и скромным.
Пророчество Бхагавана сбылось. Хотя на момент закладки фундамента на этот проект не было средств, к моменту окончания строительства ашрам получил так много пожертвований на строительство, что остались лишние деньги, которых хватило, чтобы начать работу над другими проектами, такими как книжный магазин и офис. Следует также упомянуть, что возведение здания, чтобы получить пунью для будущих проектов, было еще одним поступком, совершенно несвойственным Бхагавану – его отношение к деньгам обычно было таким: «Аруначала дает нам все, что нам нужно».
Постройка коровника стала поворотным моментом в истории ашрама. До его возведения здания в ашраме были в основном маленькими и примитивными. В последующие годы было построено много новых зданий из гранита: офис ашрама, Веда-патасала, кухня и столовая, и в конце концов над самадхиматери Бхагавана возвели прекрасный храм. Увеличились здания в ашраме – увеличился и поток посетителей. Была ли на самом деле взаимосвязь между решением Бхагавана построить этот коровник и расширением ашрама, который за этим последовал? Это может показаться странным утверждением, но когда Лакшми умерла в 1948 г., Бхагаван сказал: «Это благодаря ей наша семья стала такой большой».
Когда коровник наконец был построен, Лакшми сама привела Бхагавана на церемонию открытия.
Девараджа Мудальяр
В день закладки первого камня Лакшми вошла к Шри Бхагавану незадолго до того времени, на которое назначили церемонию, и отвела его туда – она шла первой, а Бхагаван шел за ней. В день, когда должна была состояться церемония открытия коровника, было решено, что Лакшми должна войти туда первой. Ее помыли и украсили, чтобы она могла войти в свой новый дом нарядной, но она ускользнула. Она пошла к Бхагавану и села перед ним.
Она не шевелилась, пока он не пошел вместе с ней, и ему пришлось первым войти в ее новый дом. Она вошла вслед за ним[192].
Лакшми жила в своем новом доме до самой смерти в 1948 г. В последние годы она все реже приходила в холл, но Бхагаван навещал ее каждый день в коровнике. Девараджа Мудальяр отметил: «Как и для многих преданных-людей, постоянное общение для нее с годами стало необязательным, и чтобы поддерживать поток его милости, достаточно было приходить время от времени»[193].
Я думаю, что Лакшми предпочла бы проводить больше времени с Бхагаваном, но в 1940-х гг. в ашраме было столько людей, что было бы неудобно пускать в холл такую крупную корову каждый раз, когда ей этого хотелось. Последние несколько лет своей жизни ей приходилось довольствоваться редкими, но регулярными визитами Бхагавана.
Последние мгновения ее жизни подробно описывает Сури Нагамма.
В письме, адресованном тебе (брату Сури Нагаммы), под заголовком «Церемония почитания коровы Лакшми» я описала нравственное величие Лакшми, королевы коров, и огромное уважение, которое Бхагаван питал к ней. Этой королеве, как и своей собственной матери, Бхагаван в пятницу 18-го [июня 1948 г.] даровал видехамукти (освобождение в момент смерти). В то утро, когда я пришла в ашрам, мне сказали, что Лакшми серьезно больна и не доживет до вечера. Поэтому я направилась прямо в коровник, даже не зайдя к Бхагавану. Помещение для телят было пусто и вычищено, для Лакшми сделали подстилку из соломы. Была пятница, и она, как всегда по пятницам, была украшена пастой из куркумы. На лбу у нее стояла красная точка, а на шее и на рогах были гирлянды из цветов. Венкатаратнам (помощник Бхагавана) сидел рядом с ней и обмахивал ее веером. Лакшми лежала величественно, распространяя вокруг себя сияние. Она напомнила мне Камадхену, которая отправилась на Кайлас, чтобы совершить абхишеку с молоком для великого бога Шивы.
Войдя к Бхагавану, я простерлась перед ним. Когда я встала, он посмотрел на меня своим богоподобным взглядом. Восприняв это как приказ, я сказала, что побуду с Лакшми. Он кивнул головой в знак согласия, и я сразу же пошла к ней. Венкатаратнам дал мне опахало и ушел. Сидя рядом с ней, я стала повторять «Рамана-двадасакшари» (двенадцатибуквенную мантру Раманы), «Астотрам» (108 имен Раманы) и т.д., а Лакшми, казалось, внимательно слушала.
Когда Бхагаван в 9.45 пришел в коровник, он, как всегда, направился к Лакшми. Бхагаван сел на сено рядом с ней, приподнял ее голову обеими руками и легонько провел рукой по ее морде и передней стороне шеи. Затем, положив левую руку ей на голову, он начал надавливать пальцами правой руки ей на горло, ведя вниз, до сердца.
Он делал так примерно пятнадцать минут, а затем сказал, обращаясь к Лакшми: «Что ты говоришь, матушка? Ты хочешь, чтобы я остался тут один? Я могу остаться, но что тут будет? Все люди соберутся вокруг тебя, как было с моей матерью. Зачем всё это? Может, мне уйти?»
Лакшми была спокойной, ее больше не тревожили оковы этого мира и страдания ее тела, словно она была в самадхи. Бхагаван сидел, не желая уходить, его сердце было исполнено сострадания.
При виде этой сцены меня переполнили чувства, и я невольно воскликнула: «О! Матери Алагамме улыбнулась огромная удача, и Лакшми тоже!»
Бхагаван с улыбкой взглянул на меня.
Вошел Субраманьям и сказал: «Похоже, врач не придет до 10.30, ведь Лакшми сейчас ничто не угрожает».
«Хорошо. Значит, врач сейчас не придет. Ты принес лекарство для укола?» – спросил Бхагаван.
Повернувшись к Лакшми и нежно гладя ее по голове и шее, он сказал: «Что ты говоришь? Можно мне уйти?»
Суббалакшми сказала: «Она будет рада, если Бхагаван будет рядом с ней».
«Это правда, но что я могу сделать?»
С этими словами, глядя Лакшми в глаза, Бхагаван сказал: «Что? Можно мне уйти? Скажи мне».
Лакшми величаво посмотрела на него.
Что она ответила Бхагавану, мы не знаем, но он встал, чтобы уйти, и напоследок сказал: «Следите, чтобы ей в рот не попали мухи».
Я уверила его, что мы как следует позаботимся о Лакшми, и Бхагаван очень неохотно ушел.
Г. В. Суббарамайя, также присутствовавший при смерти Лакшми, добавил важные подробности о последней встрече Бхагавана и Лакшми.
В тот день [18 июня 1948 г.] рано утром Джагадишвара Шастри сообщил Бхагавану, что Лакшми серьезно больна. После завтрака Шри Бхагаван отправился в коровник и увидел, что она лежит в изнеможении и тяжело дышит. Шри Бхагаван сел рядом с ней, взял ее голову в свои руки и нежно погладил по шее. Он пристально смотрел ей в глаза своим взглядом, исполненным милости. Дыхание Лакшми сразу же стало ровным и спокойным. Когда их глаза встретились, у них обоих потекли слезы. Те из нас, что были близко, не могли сдержать чувств. Так прошло примерно полчаса. Это было поистине зрелище богов…
В конце концов Шри Бхагаван обратился к ней очень нежно: «Амма (Мать), чего ты хочешь? Я должен идти в холл – люди просят, чтобы я пришел. Но где бы я ни был, я никогда тебя не оставлю. Я всегда буду с тобой. Всё хорошо»[194].
Сури Нагамма
С божественным прикосновением Бхагавана внешнее дыхание Лакшми начало утихать, тело перестало двигаться. Когда в 10.30 пришел врач и сделал ей укол, Лакшми никак на это не отреагировала, как будто это тело было не ее. Это не была предсмертная агония. Ее взгляд был ясным и спокойным. Врач перевернул ее так, что она оказалась в позе Нанди, нанес лекарство на ее язвы и вышел, сказав нам, чтобы ей поддерживали голову. Было 11.30. Венкатаратнам вернулся с обеда. Он попросил меня подержать ее голову и сказал, что принесет еще сена. Ее язык коснулся меня, он был холодным, как лед. Жизнь Лакшми угасла у ног Шри Раманы и слилась с ним.
Через десять минут Бхагаван вошел в коровник со словами: «Всё кончено?», и сел на корточки рядом с ней. Он обеими руками обхватил ее морду, так, словно она была маленьким ребенком. Приподняв ее, он сказал: «О Лакшми, Лакшми!», а затем, сдерживая слезы, обратился к нам: «Это благодаря ей у нас теперь такая большая семья».
Все стали превозносить Лакшми, а Бхагаван спросил: «Надеюсь, врач не причинил ей страданий? Как она ушла?»
Мы подробно рассказали ему, как это произошло.
«Хорошо. Вы видели это? У нее сейчас правое ухо поднято. До вчерашнего дня она лежала на другом боку. Из-за язвы ее перевернули на этот бок, и ухо поднялось. Смотрите, про людей, которые умирают в Каши (Бенаресе), говорят, что Господь Шива шепчет им в правое ухо. У Лакшми тоже поднялось правое ухо». Бхагаван показал всем ее ухо.
К этому моменту собралась толпа. Через четверть часа Бхагаван встал и сказал: «Рамакришна последние десять дней говорил, что для Лакшми надо построить хорошее самадхи».
Сказав это, Бхагаван ушел в холл[195].
Бхагавн даровал освобождение и своей матери, и корове Лакшми, уничтожив васаны – склонности ума и желания, которые иначе привели бы к новому рождению. Он сделал это, положив им руку на сердечный центр в момент приближения смерти. По-видимому, Сури Нагамма обсуждала этот процесс с Бхагаваном вскоре после того, как он даровал освобождение Лакшми.
Когда Паланисвами (преданный, который был с Бхагаваном в его ранние годы) доживал свои последние минуты, Бхагаван решил даровать ему мукти (освобождение). Он возложил руки на его сердце и на голову, но васаны у Паланисвами были так сильны, что они не могли раствориться… Спустя несколько лет, когда умирала мать Бхагавана, он точно так же возложил руки на ее сердце и голову, и ее васаны постепенно угасали; он держал руки, пока жизнь не ушла из нее. На этот раз ему удалось дать мукти своей матери. Бхагаван часто говорил нам, что у Лакшми последние события жизни поднимались на поверхность точно так же, как и у матери, но они полностью угасли, чего не произошло с Паланисвами.
Когда я отметила, что Бхагаван не был с Лакшми в последние мгновения ее жизни так, как был с матерью, он сказал: «А, ты об этом! Какие желания могли быть у Лакшми? Только когда желаний много, они остаются до конца».
Бхагаван хотел, чтобы мы поняли, что корова Лакшми, будучи животным, не имела васан, которые есть у нас, людей[196].
На этот счет мое мнение расходится с мнением Сури Нагаммы. Я думаю, что у Лакшми не осталось васан не потому, что она была коровой, а потому, что благодаря ее преданности и полной отдаче Бхагавану все ее васаны были уничтожены.
Многие в Раманашраме считали, что Лакшми была перевоплощением Кирайпатти – старой женщины, несколько лет кормившей Бхагавана, когда он жил в пещере Вирупакша и в Скандашраме. «Кирай» – тамильское название растений со съедобными листьями, таких как шпинат, а «патти», что означает «бабушка», – почтительная форма обращения к пожилым женщинам.
Бхагаван никогда публично не подтверждал и не отрицал того, что Лакшми была перевоплощением Кирайпатти, но он с удовольствием рассказывал эту теорию гостям и преданным. В 1930 г., когда Лакшми еще не поселилась в Раманашраме, Б.В. Нарасимха Свами писал: «Махарши иногда рассказывает всем присутствующим историю ее жизни и с явным одобрением приводит теорию своих преданных о том, что Лакшми является перевоплощением Кирайпатти»[197].
После освобождения Лакшми в 1948 г. Девараджа Мудальяр написал небольшую брошюру, которая стала официальной биографией коровы Лакшми. Перед опубликованием ее прочитал и одобрил Бхагаван. Вот что говорит Мудальяр о связи между Лакшми и Кирайпатти.
Огромная преданность Лакшми и ее привязанность к Бхагавану, а также внимательность Бхагавана и его бесконечная доброта по отношению к ней наводили многих на мысль, что между ними существует какая-то особая связь. Многие из нас чувствовали, что, хотя Лакшми сейчас находится в теле коровы, она, должно быть, привязалась к Бхагавану и заслужила его милость любовью и полной отдачей в каком-то из предыдущих воплощений. Трудно было бы иначе объяснить огромную заботу и нежность, которую Бхагаван всегда питал к ней.
Несмотря на то что он был сама любовь и доброта и заботился обо всех, он никогда этого не демонстрировал. Открытые выражения его милости, которыми он одаривал Лакшми, были исключением из правила…
Бхагаван никогда однозначно не утверждал, что Лакшми – это Кирайпатти. Тем не менее это верование поддерживалось различными неосторожными замечаниями, которые он делал невзначай, когда об этом заходила речь. Никто не может процитировать ни одного прямого высказывания Бхагавана о связи Лакшми и «старушки с зеленью», хотя многие, слышавшие, что говорил о них Бхагаван в разных ситуациях, были почти уверены в том, что это одна и та же душа. Они чувствовали, что огромная преданность старушки заставила ее вернуться в скромном обличье коровы, чтобы проработать оставшуюся карму у стоп Бхагавана[198].
Спустя несколько дней после освобождения Лакшми Бхагаван сам рассказал о том, как Кирайпатти несколько лет служила ему.
В три часа дня в присутствии Бхагавана мы снова говорили о Лакшми. Кто-то из преданных сказал: «Похоже, Аруначала Пиллай (первоначальный владелец Лакшми) купил Лакшми не в Каннамангаламе, а в Гудиятхаме».
Услышав это, Бхагаван сказал: «Кирайпатти тоже жила там».
Этот человек спросил: «Когда конкретно она пришла сюда?»
Бхагаван с улыбкой начал рассказывать нам о ней.
«Я и сам не знаю. Даже когда я был в храме Аруначалешвара (в 1890-х гг.), она жила на горе и время от времени навещала меня. Но только после того как я ушел в пещеру Вирупакша, она стала часто приходить ко мне. Она в то время жила в мантапаме Гухай Намашивайя. Тогда мантапам не был таким обустроенным, как сейчас. Там была только деревянная дверь и деревянная щеколда. У нее не было никаких вещей, кроме глиняного горшка. Она сначала подогревала в нем воду, совершала омовение, а затем готовила в нем овощи и рис. У нее был всего один горшок, и она всё готовила в нем. Она выходила до рассвета, бродила по горе и приносила обратно особые листья, которые можно было готовить, как овощи.
Она готовила из них вкусные кушанья, приносила мне примерно горсть и убеждала съесть это. Мне ни разу не удалось отвертеться! Иногда я помогал ей готовить – шел к ней и резал овощи. Она очень доверяла мне. Каждый день она ходила в город и просила милостыню по домам – рис, муку, дал и тому подобное. Она держала их в широкогорлом глиняном сосуде.
Время от времени она готовила кашу из этой муки и дала, приносила ее с овощным карри и говорила: „Свами, Свами, вчера одна добрая женщина дала мне немного муки. Я сварила кашу, Свами“.
Она думала, что я ничего не знаю. Когда ее не было, я открывал дверь этого мантапама и находил в сосуде несколько видов продуктов. Но она была полностью во мне уверена. Она больше никому не позволяла входить в этот мантапам. Когда не могла найти никаких овощей, она сидела там и грустила. В таких случаях я взбирался на дерево тамаринда, срывал несколько нежных листочков и давал их ей. А она каждый день снабжала меня пищей. Сама она никогда это не ела. Она приносила всевозможные карри и говорила: „Свами это любит“.
Она была очень предана мне и очень внимательна. Даже когда ей было восемьдесят лет, она бродила по всей горе. Она жила на горе еще до того, как я пришел туда.
«Неужели она ничего не боялась?» – спросила я.
Бхагаван ответил: «Нет, а чего ей было бояться? Знаешь, что случилось однажды? Я пошел в Скандашрам и остался там на ночь. Паланисвами был в пещере Вирупакша. В полночь в ее жилище проник вор. Он уже собирался сбежать с ее вещами, как вдруг она проснулась и крикнула: „Кто там?!“
Вор закрыл ей рот рукой, но ей каким-то образом удалось прокричать изо всех сил: „О Аннамалай (Аруначала)! Вор! Вор!“
Ее крик было слышно даже в Скандашраме, где я ночевал. Я крикнул ей в ответ: „Я здесь! Я уже иду! Кто там?“ С этими словами я ринулся туда со всех ног. По пути, оказавшись у пещеры Вирупакша, я спросил Паланисвами об этих криках, и он сказал: „Я слышал крики из пещеры старухи, но я думал, она вскрикнула во сне“.
В пещере у мангового дерева и в пещере Джадасвами жили люди, но, кажется, никто из них не слышал ее криков».
«Их услышал тот, кто должен был их услышать, и сам Аруначала ответил на ее зов», – сказала я.
Кивнув в знак согласия, Бхагаван продолжал: «Услышав мой крик, вор убежал. Мы оба (Бхагаван и Паланисвами) пошли к ней, спросили, где вор, и, поскольку никого не было, мы засмеялись и сказали, что ей все это померещилось.
Она сказала: „Нет, Свами. Когда он уносил вещи, я спросила, кто здесь, и он закрыл мне рот руками, чтобы я не кричала. Мне каким-то образм удалось крикнуть во всю глотку. Наверное, это вы мне ответили, что идете сюда. Он услышал это и убежал“.
Там не было никаких источников света, поэтому мы зажгли лучину и обыскали ее жилище. Мы нашли сосуд. Вокруг него валялись какие-то мелкие вещи. Тогда мы поняли, что это правда».
Я сказала: «Она глубоко верила в Бога. Она была рождена не просто так, а ради какой-то цели».
Бхагаван кивнул головой и замолчал[199].
Бхагаван рассказывал о Кирайпатти и в 1946 г., и в его рассказе было несколько дополнительных деталей, которых нет в рассказе Сури Нагаммы.
Кирайпатти уже жила в большом храме в городе, когда я впервые пришел туда. Она жила у святыни Субраманьяна в храме и кормила садху. Позже она начала приносить мне еду от женщины из касты каммала (кузнецов), а через какое-то время эта женщина-каммала стала приносить мне еду сама вместо того, чтобы передавать ее с Кирайпатти. В то время у Кирайпатти были спутанные волосы. Позже, когда я перебрался в пещеру Вирупакша, она жила в храме Гухай Намашивайя. К тому моменту она все волосы сбрила. Она жила в мантапаме и почитала образ Намашивайи и другие изображения, вырезанные там на стенах и столбах. Священник приходил и проводил пуджу храмовым мурти, но она почитала изображения на стенах мантапама, где она жила, и делала подношения пищи этим божествам.
Просыпаясь утром, она шла прогуляться на небольшой холм, оттуда – до того места, где сейчас находится наш ашрам, затем в Скандашрам, а затем обратно туда, где она жила. По дороге она собирала дрова и коровий навоз и тащила их вязанкой на спине и на поясе. Она также собирала всевозможные зеленые листья, чтобы готовить из них еду… Она преподносила пищу изображениям [божеств] на стенах и столбах, а затем приходила и давала ее мне, и только после этого уходила и ела сама. Вечером она шла в город просить милостыню, и не было ни одного дома в городе, который бы она не знала.
…Она была очень привязана ко мне. Иногда я шел вместе с ней и помогал собирать листья и овощи, например, с дерева кассии. Случалось, я помогал ей чистить и подготавливать овощи к варке, а затем оставался и ел вместе с ней. Она умерла до того, как мы перебрались сюда – до 1922 г. Ее похоронили совсем недалеко отсюда, под тамариндовым деревом, напротив храма Дакшинамурти[200].
Одна посетительница ашрама спросила, почему такая хорошая преданная, как Кирайпатти, переродилась коровой.
Вопрос [Рани Мазумдар]: Говорят, что старушка Кирайпатти переродилась коровой Лакшми. Как же так получилось, что такая женщина, на долю которой выпало редкое счастье служить Бхагавану так хорошо и с такой любовью, должна была вообще переродиться – и более того, переродиться коровой? Разве во всех наших книгах не говорится, что родиться человеком – наилучшая участь из всех возмож– ных?
Бхагаван: Я никогда не говорил, что Кирайпатти родилась коровой.
Я (Девараджа Мудальяр) сказал: Я уже говорил это Рани, но она возражает: «Так говорят люди, это написано в стольких книгах и статьях, и Бхагаван не опровергает это. Значит, можно считать, что это правда».
Я добавил: Но она задает вопрос, исходя из предположения, что корова – это перевоплощение этой старой женщины, независимо от того, говорил Бхагаван это или нет, и очень хочет получить ответ.
Бхагаван сказал: Это неправда, что человеческое воплощение обязательно должно быть наивысшим и что только будучи человеком можно достичь [духовной] реализации. Даже животное может реализовать свою Самость.
В разговоре, состоявшемся после этого, Бхагаван сказал: «Даже когда Лакшми была маленьким теленком, она вела себя необычно. Она каждый день приходила ко мне и клала голову на мои стопы. В день, когда закладывали фундамент для гошалы (коровника), она так ликовала! Она пришла и повела меня на церемонию. И в день грихаправешам (церемонии открытия) она тоже пришла прямо ко мне в назначенное время и повела меня туда. Много раз и во многих ситуациях она вела себя так разумно и осознанно, что невозможно не признать ее удивительной коровой. Что мы можем сказать об этом?[201]»
Вскоре после того, как Лакшми достигла освобождения, еще один преданный спросил Бхагавана о возможности для животных реализовать Самость. Похоже, эта тема волновала некоторых преданных. Следует отметить, что, когда Бхагаван дал предыдущий ответ в 1946 г., Лакшми еще не достигла мукти. Ее освобождение в 1948 г. стало веским подтверждением слов Бхагавана.
Один из преданных, который накануне услышал стих, написанный Бхагаваном по случаю освобождения Лакшми, наутро подошел к нему и сказал: «Мы сами видим, что животные и птицы обретают освобождение (мокшу) в вашем присутствии, но ведь только человек может достичь мокши, разве нет?»
«Почему? Утверждается, что махапуруша (великий святой) даровал мокшу колючему кусту», – с улыбкой сказал Бхагаван[202].
Затем Бхагаван в подробностях рассказал эту историю, содержащуюся в «Чидамбара Махатмьям» – истории о великих событиях, связанных с храмом в Чидамбараме.
Лакшми похоронили в ашраме, и над местом ее погребения возвели самадхи. Сури Нагамма подробно описывает это событие.
Мы, как обычно, поели и отдохнули, думая о Лакшми. Когда в 14.30 я вошла в коровник, Бхагаван уже был там. Мы пошли и увидели тело Лакшми. На ее морде не было признаков смерти. Мы вернулись в холл и расселись. До вечера Бхагаван рассказывал нам истории о Лакшми и давал указания тем, кто организовывал похороны.
Так же было и с матерью [Раманы Махарши]. До того момента, как провели абхишеку (ритуальное омовение тела), ее лицо светилось. Ее тела почти не было видно из-за цветочных гирлянд и камфоры, которые люди постоянно клали на нее. Кругом пелись баджаны, играли на надасвараме и т.д. Ночью мы вынесли тело и положили под дерево бодхи, намереваясь похоронить его до рассвета где-нибудь недалеко от пруда Пали. Однако случилась задержка: и кирпич, и гашеную известь для строительства гробницы привезли поздно. Тем временем собралось много людей, и подготовка к похоронам превратилась в зрелище. На десятый день даже начали открываться новые магазины. То ли еще будет…
Думая, что Бхагаван придает слишком много важности похоронам Лакшми, один из преданных, Говиндараджула Суббарао, сказал: «Было много случаев, когда животные здесь обретали освобождение чаще, чем люди. Бхагаван несколько раз говорил нам, что они приходят сюда, чтобы проработать свою остаточную карму. Из этого можно сделать вывод, что Бхагаван лучше заботится о них, чем о нас».
Бхагаван сказал: «Верно ли это во всех случаях? Разве кто-то организовывает все это намеренно? И есть ли у нас деньги на все это? Когда приходит время, люди сами принимаются за работу и все необходимое приходит само собой. Работа делается мгновенно. Садашива Айер приехал сюда позавчера. Возможно, он пришел сюда специально для этого. Он знает во всех подробностях, как правильно построить усыпальницу. Он сейчас там, на месте, дает указания. Он говорит, что уедет завтра. Это единичный счастливый случай. Что от нас зависит? Если бы это было обычное животное, ее бы увел с собой мясник.
Для Лакшми возводится гробница – по размеру такая же, как для махатмы. Посмотрите на этого белого павлина. Сколько павлинов пришло и ушло? Он не похож на всех остальных павлинов. Он послушен и свободно общается со всеми людьми. Где Барода (место, откуда родом этот павлин) и где Аруначала? Он появился на свет там, а пришел сюда. Кто его звал?» *.
* Многие преданные считали, что этот павлин является перевоплощением Мадхавы Свами – помощника хагавана, служившего ему долгое время. Аннамалай Свами («Жизнь с Раманой Махарши») рассказал, почему люди верили в это.
«Было одно или два косвенных указания, которые убедили многих в том, что Мадхава Свами переродился павлином. Всякий раз, входя в холл, этот павлин непременно обследовал книги на полках. Смотреть за библиотекой было одной из повседневных обязанностей Мадхавы Свами. Он также восстанавливал и заново переплетал поврежденные книги. Когда павлин совершал свой обход с проверкой, он часто касался клювом книг, которые переплетал Мадхава Свами, но не трогал другие. Еще одним косвенным доказательством был тот факт, что Мадхава Свами был женоненавистником и часто делал грубые замечания, когда женщины входили в холл. У павлина сохранилась та же черта характера – он отказывался каким бы то ни было образом взаимодействовать с самками павлинов, жившими в ашраме. У меня есть одна собственная история, которая лишний раз подтверждает эту версию. Когда Мадхава Свами приходил ко мне домой, он часто сидел на бетонной скамье рядом с входом. В последующие годы этот белый павлин тоже время от времени навещал меня. Каждый раз он садился на скамью, на то место, где любил сидеть Мадхава Свами».
Бхагаван сам иногда обращался к павлину «Мадхава», хотя напрямую никогда не говорил, что Мадхава Свами вернулся к нему в теле павлина.
Например, в книге «Воспоминания о Шри Рамане» Г.В. Суббарамайя сообщает (с. 166), что, когда павлин трогал клювом струны вины, Бхагаван говорил музыканту, который только что играл на ней: «Мадхава хочет, чтобы ты повторил эту песню».
Как отмечал сам Бхагаван, много павлинов приходило и уходило, но этот павлин остался и свободно общался с людьми – верное указание на то, что у него было предназначение, которое ему суждено было исполнить в ашраме.
По дороге к горе, недалеко от больницы, давным-давно были построены гробницы оленя, ворона и собаки. Теперь рядом с ними вырыли яму и началось строительство новой гробницы.
К шести вечера все было готово. Люди приходили огромными толпами. Некоторые из них даже сидели на ограждении. Сарвадхикари привез в деревянной повозке тело Лакшми. Бхагаван пришел и сел на стул. Тело Лакшми положили напротив него. Преданные приносили воду в сосудах и лили на Лакшми. После этого провели абхишеку с молоком, простоквашей, маслом ги, сахарной и розовой водой. Зажгли благовония, тело накрыли шелковой тканью, на морду нанесли порошок куркумы и киноварь, а затем возложили на ее тело гирлянды из цветов. Совершили подношение – сладости – и провели церемонию арати. Лакшми лежала, украшенная цветами, и ее морда светилось какой-то магической красотой.
Около семи вечера преданные опустили тело Лакшми в могилу, призывая «Хара Хара Махадев (одно из имен Шивы)!» Бхагавана это заметно тронуло. После того как Бхагаван коснулся священных листьев, сарвадхикари бросил их в могилу на тело Лакшми. После этого преданные стали сыпать туда куркуму, киноварь, камфору, священный пепел, сандаловую пасту, цветы и соль. Потом могилу засыпали землей. Когда церемония погребения была окончена, Бхагаван вернулся в холл, и там раздали прасад. Всё это было похоже на свадьбу. Корова Лакшми больше не живет в коровнике! Она освободилась от оков тела и слилась с сияющим Атманом Шри Раманы[203].
В тот же вечер Бхагаван написал классическим тамильским слогом эпитафию, в которой подтверждалось освобождение Лакшми. Г.В. Суббарамайя писал: «Это была необыкновенная честь для коровы. Шри Бхагаван отметил, что он не пел такого гимна даже по случаю смерти своей матери»[204].
Заключительный комментарий после этого стиха принадлежит Деварадже Мудальяру: «В пятницу 5 числа месяца ани, во время второй недели растущей луны, в Шукла-пакшам на двадаши в вишака-накшатра в год сарвадхари [18 июня 1948 г.] корова Лакшми обрела мукт» и.
Когда я в следующий раз приехал в ашрам, строительство гробницы было закончено. Я прочел Бхагавану эту строфу и спросил его, использовал ли он слово «вимукти» (освобождение) просто согласно традиции, как об умершем говорят, что он достиг самадхи, или это в действительности означает «нирвана». Он ответил, что оно означает «нирвана»[205].
Уолтер А.Кеерс
Уолтер Кеерс был голландским учителем и писателем, читавшим лекции о йоге и адвайте по всей Европе в 1970-х и 1980-хх гг. Он также был редактором и издателем многих журналов духовной тематики, посвященных йоге и адвайте. После махасамадхи Бхагавана в 1950 г. он провел несколько лет с Кришной Меноном, известным Гуру из штата Керала. В 1970-х гг. он часто приезжал в Бомбей к Нисаргадатте Махараджу – наиболее выдающемуся и знаменитому Гуру адвайты того времени. Однако его первой любовью навсегда остался Бхагаван.
Незадолго до своей смерти в середине 1980-х гг. Уолтер Кеерс собрал у себя дома в Нидерландах всех своих друзей. Он болел эмфиземой, но она не угрожала жизни. Когда все разошлись и осталось лишь несколько его близких друзей, он сообщил им, что собирается покинуть тело. Он простерся перед большой фотографией Бхагавана, стоявшей на полу. Затем он поместил подушку перед этой фотографией, лег на нее так, что его голова оказалась у ног Бхагавана, и умер.
Когда я вспоминаю свое детство, мне становится совершенно ясно, что я принес в эту жизнь очень много духовных самскар. Я родился в семье священнослужителей. Многие поколения моих предков были священниками. Мой отец и оба деда были протестантскими священниками кальвинистской традиции. Поэтому неудивительно, что средоточием интереса всей нашей семьи были вопросы, касающиеся религии. Наверное, меня научили молиться еще до того, как я научился говорить.
Если это правда, что детство определяет наиболее важные стороны жизни, в моем случае это неоспоримо. Два события определили всю череду моих духовных странствий, они заставили меня отчаянно искать того, кто мог даровать мне просветление. Всё закончилось невероятным событием – я нашел именно такого учителя.
Первое событие произошло, когда мне было около пяти лет. Один известный странствующий миссионер приехал в нашу деревню, чтобы прочитать лекцию и устроить выставку о Нидерландской Новой Гвинее (ныне часть Индонезии), где он работал.
Я до сих пор помню некоторые экспонаты, но самым главным было то, что он жил у нас дома и обедал с нами за одним столом.
Однажды во время обеда он рассказал моим родителям, что в этот раз он не приплыл из Ост-Индии, как обычно, на корабле, а проделал часть пути по суше через Британскую Индию.
Это словосочетание – «Британская Индия» – поразила меня, словно молния. Вряд ли в этом возрасте я мог слышать это название раньше, но в тот момент, когда он произнес его, оно поразило меня с такой силой, что я почувствовал, как раскалываюсь надвое. Я онемел. Меня ошеломило и взволновало какое-то необъяснимое чувство узнавания – в этих словах было что-то необыкновенное, что-то иррационально желанное, какое-то наивысшее благо. Я не знаю, каким могло быть мое представление о Боге в столь раннем возрасте, но у меня было такое чувство, будто мне рассказали о том, что он есть, и указали, где его искать.
Второе событие, по всей видимости, произошло вскоре после этого. Возможно, оно случилось весной 1928 г., когда мне было пять лет. Я играл на маленькой площадке, поросшей травой, делая горки из песка. Я мимоходом взглянул на находившуюся неподалеку живую изгородь, в которой были крошечные розовые цветочки и белые пушистые шары, большие, как игрушечные стеклянные шарики. Внезапно весь мир, включая меня самого, превратился в свет. Если и было что-то конкретное, что вызвало эту перемену, я сейчас не могу сказать, что это было. Я впал в состояние, которое, как я позже узнал, называется «самадхи». Наверное, это звучит необычно – пятилетний мальчик, впаший в самадхи, – однако в тот момент это было нечто самое обыденное. Это было нормально, естественно и просто.
Хотя я был мал и не догадывался, как могут отреагировать на это взрослые, я каким-то образом чувствовал, что говорить об этом нельзя. Я ни с кем это не обсуждал примерно до двадцати лет – да и в двадцать лет я заговорил об этом лишь потому, что со мной случилось то же самое, когда я сидел вместе с другом. Он читал мне какой-то текст. Я точно не помню, что это было, знаю лишь, что нечто, связанное с древней восточной мистикой. Самадхи обрушилось на меня внезапно, без предупреждения, и растворило меня, превратив в пустоту. Так оно и приходит – без всякого предупреждения и без видимой причины; «я» просто исчезает.
Разумеется, в период между пятью и двадцатью годами произошло очень многое, но была одна поворотная точка, подтвердившая для меня, что именно на Востоке я должен искать ответ на вопросы, которые задавал всем теологам в своей семье.
Я донимал их (и всех остальных, кого считал мало-мальски компетентными) вопросами о том, что, по моим смутным ощущениям, было основообразующей реальностью, составляющей основу всех людей и всех видимых форм, поддерживающей и оживляющей их – но никто не мог дать мне удовлетворительный ответ. На самом деле я не мог добиться от них даже неудовлетворительных ответов; никто даже представить не мог, что я имею в виду.
Я искал ответы в книгах. Несмотря на то что я читал самую разную литературу и жадно поглощал те книги, которые вызывали мой интерес, ни одна из них не объяснила мне то, что я хотел знать. Знание и информация, так страстно искомые мною, казались такими неуловимыми, что, видимо, никто не желал записывать или обсуждать их. Во мне росло отчаяние. Я не мог вернуться в состояние самадхи, которое обрушилось на меня спонтанно, и не мог найти ответов на терзавшие меня вопросы ни в одной из книг, которые попадали в мои руки. Все больше осознавая, что решение этой проблемы абсолютно недостижимо для меня, я все глубже погружался в депрессию. Понимая, что самостоятельными усилиями я ничего не добился, я пришел к выводу, что мне нужно найти Гуру, который вновь приведет меня в это состояние бытия. Я уже знал, что это моя единственная цель и единственное состояние, которое стоит того, чтобы к нему стремиться. Я знал, что если я не смогу найти Гуру, который поможет мне осуществить это, жизнь потеряет для меня всякий смысл.
В этот период, когда меня одолевало отчаяние, одна пожилая женщина – мать моего друга – дала мне почитать две книги. Первая была «Джняна-йога» – составленное в XIX веке краткое изложение традиции джняны в Индии, написанное Свами Вивеканандой. Тогда я еще не знал, что и сама книга, и ее автор всемирно известны. На первый взгляд она выглядела как очередная книга, которая разочарует меня и заставит продолжать поиски. Однако когда я начал читать ее, она вызвала во мне нечто вроде взрыва. На ее страницах я наконец встретил человека, который смог выразить словами то, что я ощущал интуитивно. Мне никогда не удавалось вербализовать ни свою проблему, ни решение, которое я жаждал найти, но оказалось, что есть человек, показавший мне, что я не один. Я с облегчением обнаружил, что мою проблему и мой духовный голод разделяло бесчисленное множество искателей во все времена. И не только это – книга также убедила меня в том, что в Индии существует живая традиция мудрецов, которые не только испытали это столь желанное для меня состояние, но также обладают достаточной силой, чтобы вводить в это состояние своих учеников.
Эти косвенные знания не удовлетворили мой духовный голод, но по крайней мере теперь я точно знал, что где-то в Индии есть учитель, который сможет мне помочь.
Говорят, что, когда ученик готов, Гуру дает ему знать о себе. Вскоре после того, как я прочитал «Джняна-йогу», мне попалась на глаза другая книга – «Тайный путь» Пола Брантона. Перевод на голландский язык назывался «Скрытая мудрость». Когда я прочитал в этой книге, что в Индии есть живой мудрец, с которым можно поговорить, в моей душе забрезжила надежда. У меня все еще оставалось много мучительных вопросов, на которые мне нужны были ответы, но я был уверен, что этот человек не только сможет ответить на все эти вопросы, но также покажет мне этот неуловимый источник, из которого возникает ум со всеми его вопросами. Лишь одно беспокоило меня: эта книга была написана несколько лет назад, и я допускал, что Рамана Махарши мог за это время умереть. У меня не было возможности узнать об этом, поскольку шла Вторая мировая война. Нидерланды были оккупированы немцами, и было невозможно написать в Британскую Индию кому бы то ни было – ни автору книги, ни ее издателю.
Я принял такое решение: я буду верить, что он все еще жив, и буду верить словам, которые, судя по книге, он говорил. Я отказался от всех сомнений и полностью уверовал в него. В этой книге была фотография Бхагавана. Я концентрировался на ней во время медитации и, кроме того, начал сосредоточивать внимание в сердечном центре, который, по словам Бхагавана, находился с правой стороны груди. Требовалось очень много усилий и много часов практики, чтобы полностью погружаться в эти объекты медитации, но я упорно продолжал практику, так как чувствовал, что это инструменты, данные мне Бхагаваном. Я верил, что, если использовать их должным образом, они уведут меня за пределы феноменальных проявлений этого мира и моего ума.
У меня всегда были сильные йогические самскары. Для меня было естественным вкладывать всю свою энергию, сосредоточиваясь на определенных точках в тонком теле. Через некоторое время практики я обнаружил, что каждый раз при медитации могу погружаться в этот центр. Иногда я медитировал на фотографию Бхагавана. По мере погружения в его образ я начал ощущать его живое присутствие. Милость и сила, излучаемые этой фотографией, убедили меня в том, что он жив. Более того, я чувствовал, что он знает о моих отчаянных попытках найти истину. Ощущая мощь, излучаемую его удивительными глазами, я знал, что Бхагаван следит за моими успехами, даже находясь за тысячи километров от меня.
Вначале у меня была эйфория, но она закончилась, когда я осознал, что мои переживания – блаженство, безмолвие и так далее – были лишь временными интерлюдиями в унылом нескончаемом спектакле, в котором мой ум ходит и ходит кругами. Был в этом и плюс – выйдя на связь с Бхагаваном, я избавился от своей депрессии и даже устранил ее причину. Я больше не испытывал разочарования от того, что сам не мог понять свой духовный голод, но в то же самое время интеллектуальное знание о Самости и о том, как ее осознать, не изменило меня навсегда. Я знал, что я – не тело и не ум. Я знал, что могу временно входить в состояние блаженства, когда погружаюсь в сердечный центр, и знал, что могу ощутить сияющий покой, сосредоточивая внимание на глазах Бхагавана, но эти состояния были лишь временными. Хотя они и были приятными, они не укоренили меня навсегда в моей истинной сущности, не привели меня туда, где я мог бы с уверенностью сказать: «Да, это именно то, что я искал всю свою жизнь. Это окончательная цель, к которой я так долго шел». И все же я не сбросил со счетов эти переживания как бесполезные. Я знал, что это – приятная подготовка к чему-то еще, но это «что-то» пока не пришло ко мне.
В то время я еще не знал одной важной вещи: по причине сильного отождествления с телом само тело должно как минимум один раз, но лучше многократно, оказаться в присутствии настоящего Учителя. Но я знал, интуитивно и без сомнений, что должен увидеть этого необыкновенного человека, живущего в маленьком индийском городке Тируваннамалае.
Я все больше и больше концентрировался на Бхагаване. Иногда я чуть ли не боролся с ним, умоляя помочь мне приехать к нему и увидеться с ним. Я знаю, что такие утверждения звучат абсурдно, но пришел момент, когда я мог с полной уверенностью сказать: «Я победил». Однажды я взглянул на фотографию Бхагавана и со спокойной непоколебимой уверенностью понял, что когда-нибудь приеду в Индию и застану Бхагавана живым.
Я уже никогда не узнаю, что в этой садхане было порождением моего собственного воображения, а что – реальным утешительным присутствием Бхагавана. Каждый садхака проецирует на мудреца человеческий образ, и каждый садхака представляет мудреца человеком, который ходит, разговаривает, ест и изъявляет свою волю.
Это точка зрения садхаки, и она ошибочна, потому что истинный Учитель не делает ничего. Истинный Учитель, как я узнал позже, никогда не дает садхаке ничего, за что можно было бы схватиться или чем можно было бы завладеть. Он как воздух или солнечный свет – нечто, что невозможно ухватить, чем нельзя завладеть, чему нельзя придать форму. Но в то же самое время мы не можем отрицать, что воздух и свет существуют, поскольку мы погружены в них и они поддерживают нашу жизнь, верим мы в них или нет. Оглядываясь назад, я понимаю, что взывал к имени и форме существа, которое олицетворяло для меня высшее – бесконечную Самость, пребывающую в Сердце всех живых существ. Я не думаю, что телесная форма Бхагавана, на которой я сосредоточивал внимание, дала мне ответ – это Самость, пребывающая в Сердце всех живых существ, каким-то образом вняла моей мольбе, почувствовала мою искренность и мою мучительную духовную жажду. Она сделала так, что я оказался у стоп Бхагавана, поскольку знала, что в его святом присутствии я смогу осознать, кем на самом деле был и являюсь.
Хотя у меня и появилась уверенность, что когда-нибудь я попаду к Бхагавану, у меня не было возможности поехать в Индию до начала 1950 г. Этот визит состоялся много лет назад, но воспоминания о нем до сих пор свежи в моей памяти. Когда я вспоминаю подробности этой поездки, чтобы изложить их здесь, мне кажется, что это было буквально вчера. Я помню, как ехал из Мадраса на трясущемся поезде по узкоколейке. Я помню, как впервые увидел Аруначалу из окна поезда. Она отражала свет полной луны и была сияюще-белой. Я не специально подгадал так, чтобы приехать в ночь полнолуния, поэтому я тогда принял это за хороший знак. Когда поезд прибыл на вокзал Тируваннамалая, я оказался в самой гуще каждодневной индийской суеты. Все носильщики бросились ко мне (должно быть, я выглядел самым богатым потенциальным клиентом) и принялись драться за мой багаж. Всё это словно происходило не со мной – очень скоро, почти без усилий с моей стороны, я внезапно оказался в джутке (маленькой повозке с двумя колесами, запряженной одной лошадью). Я ехал в ашрам. Помню, как извозчик постоянно кричал: «Эй, эй!», каждый раз делая ударение на втором «эй»; помню, как повозка подпрыгивала на грунтовой дороге, изрезанной колеями и ямами. Я не ощущал никакой ответственности за свои действия и за свои перемещения из одного места в другое. Я просто чувствовал, что меня подхватила и понесла какая-то благодатная волна, которая выбросит меня на нужный берег.
Из писем друзей я знал, что Бхагаван серьезно болен, и что он недолго будет с нами в физическом теле – но меня это не беспокоило. Я знал, что он выполнит свое обещание: я наконец окажусь в его живом присутствии. Когда повозка повернула к воротам ашрама, у меня появилось чувство, что мое желание исполнилось. Я явился вовремя, и это было знаком того, что я выполнил все свои обязательства. Остальное зависело от Бхагавана. Каким-то образом я знал, что он не подведет меня.
Рода МакИвер, преданная из Бомбея, прожившая рядом с Бхагаваном несколько лет, спустя несколько часов ввела меня в ашрам и указала на Бхагавана. Я увидел его издали – он сидел в узком проходе между своей комнатой и холлом, где он встречал посетителей и преданных. Одного лишь взгляда на него было достаточно, чтобы я задрожал всем телом. Это была дрожь не от волнения или неловкости, а от того, что я лицом к лицу встретился с божественным. Мое тело непроизвольно затряслось, отреагировав на это острое чувство узнавания. Я смотрел на человека, который столько лет был средоточием всех моих мыслей, надежд и ожиданий. Я мог бы испытать разочарование от того, что проделал такой долгий путь лишь для того, чтобы увидеть обычного с виду человека, сидящего на стуле. Но видел и ощущал я вовсе не это. Глядя на Бхагавана, я чувствовал, что смотрю на самого Бога, сидящего передо мной. Во время той встречи, произошедшей ранним утром, я увидел ярчайший свет, принявший форму человека. Он сиял ярче, чем всё, виденное мною в жизни.
Бхагаван на несколько секунд задержал на мне свой взгляд, и Рода представила меня. Его послание, оставившее на мне свой отпечаток, было не в тех нескольких словах, которые он произнес, а в самом его присутствии и в улыбке на его лице. Всё это вместе говорило: «Ну наконец-то ты здесь!»
Меня пригласили сесть среди мужчин. Нас было примерно десять-двадцать человек. Я нашел место, где я мог бы опереться о стену и видеть его, а затем стал упиваться созерцанием его формы. Я смотрел и смотрел, впитывая исходивший от него свет. Когда-то, когда я был совсем маленьким, я верил, что Бог – это какое-то блистательное существо, имеющее человеческую форму, и эта форма излучает свет и благодать. Давным-давно я отбросил эту наивное верование, считая его сказкой, которую рассказывают доверчивым детям.
Но сейчас это детское представление оказалось правдой – передо мной действительно была человеческая форма, словно сотканная из света. Как описать то, что я ощутил в то первое утро? Сам Бог явился мне и заявил о своей божественной природе, испуская опаляющий, проникающий свет – свет, который проходил сквозь меня, как рентгеновские лучи.
Бхагаван вел себя довольно буднично. Он обводил взглядом публику в холле, улыбался, глядя на сновавших по деревьям бурундуков, и время от времени перекидывался парой слов со своими помощниками, сидевшими рядом с ним. Иногда он закрывал глаза примерно на полминуты. Вначале мне показалось, что он в эти мгновения ненадолго засыпает, но потом я понял, что он полностью осознаёт всё, что происходит, даже когда его глаза закрыты. Его голова внезапно поворачивалась, глаза открывались, и он в течение нескольких секунд пристально смотрел на кого-нибудь из присутствующих. Это был не тот обычный взгляд, которым смотрят люди на улице. Это был глубокий, проникающий взгляд. Тот, кому он смотрел в глаза, должно быть, чувствовал себя так, словно Бхагаван видит насквозь всю его душу, не вынося суждений, но снимая с него груз всех забот и проблем. В то же самое время это был обыкновенный, непринужденный взгляд. Одного мимолетного взгляда ему было достаточно, чтобы узнать всё, что ему нужно. После этого он мог потереть голову своими длинными изящными пальцами или побеседовать с кем-нибудь из сидящих рядом с ним.
Когда у меня появилось время, чтобы проанализировать этот первый даршан, меня удивило, что человека, излучающего такой мощный свет и энергию, может сопровождать такое ощущение «обыденности» происходящего. Возможно, другие люди не видели и не чувствовали того, что видел и чувствовал я. В тот же день я спросил об этом Роду. Она засмеялась и сказала: «У многих людей бывают особые переживания, когда они видят Бхагавана, особенно у тех, кто видит его впервые, но по большей части все мы воспринимаем его как обычного пожилого человека, сидящего на диване. Однако время от времени он дает нам почувствовать то, что почувствовал ты, и это убеждает нас в его величии и божественности».
Затем, чтобы проиллюстрировать свои слова, она рассказала мне о том, что произошло с ней, когда она сама впервые пришла к Бхагавану: «Я впервые увидела фотографию Бхагавана в 1940 г. В то время я жила в Бомбее. Я была из богатой семьи, у моих родителей были „большие связи“, но в моем сердце не было счастья. Увидев эту фотографию, я поняла, что должна приехать сюда и повидать Бхагавана. Я чувствовала, что он даст мне удовлетворение, которого я не находила в Бомбее. Я читала книги о нем, но они меня не впечатляли. Я не понимала его наставлений и не особенно интересовалась ими. Меня тянуло к нему из-за его чудесного присутствия, из-за света, который исходил от фотографии.
В 1942 г. я наконец приехала сюда и впервые встретила Бхагавана. Это произошло на горе. Мне сказали, что он отправился прогуляться на гору, и показали маршрут. Я стояла и ждала, когда он пойдет обратно, пристально глядя на дорогу. Я ожидала увидеть человека, спускающего с горы, но когда он наконец показался на тропе, я не могла поверить, что передо мной человек. Я словно наблюдала величественный восход солнца: вдалеке замерцал свет, по мере приближения он становился все ярче, и вот рядом со мной появилось обжигающее светило. При виде такого великолепия меня охватил благоговейный страх и трепет. Когда я стояла в лучах его сияющего присутствия, что-то изменилось у меня внутри, появилось какое-то новое осознание, которого у меня никогда раньше не было. Я была захвачена им и его любовью, и в этот момент моя душа стала его душой».
Я рад был слышать, что кто-то еще при первой встрече с Бхагаваном увидел его как сияющий свет. Утром, когда я видел его сияние, я знал, что это не галлюцинации, несмотря на то что все остальные люди, казалось, не видели и не чувствовали того, что чувствовал я.
«А что было потом?» – спросил я.
«Разве я могла после этого вернуться в Бомбей и жить своей обычной жизнью? Конечно, я уехала домой к своей семье, но там я не находила себе места. Я знала, что должна вернуться к Аруначале и все время быть с Бхагаваном. Всё остальное в жизни казалось неважным. Я приезжала туда на какое-то время, но этого было недостаточно. В 1945 г. я продала всё, что у меня было, и приехала жить сюда.
Я хотела продемонстрировать Бхагавану свою благодарность, коснувшись его стоп, но знала, что помощники не позволят этого. Я призналась в своем желании г-же Тальяркан, думая, что она сохранит это в тайне. Но в холле в присутствии всех она сказала Бхагавану: „Рода очень хочет коснуться ваших стоп“. Мне было так стыдно!
Бхагаван в тот момент ничего не сказал, но после обеда он остановился возле меня, сказал что-то на тамильском стоявшему рядом человеку и попросил его перевести это для меня. Тот перевел: „Бхагаван сказал: «Почему она хочет коснуться моих стоп? Мои стопы вечно возложены на ее голову»“.
Меня переполнило счастье. Все вокруг поздравляли меня с моей удачей – ведь я получила такое благословение! Люди, которые провели рядом с Бхагаваном много лет, говорили, что никогда не слышали от него таких слов. Один старый преданный сказал мне с большой радостью: «На тебе его высшая милость!»
С этого момента я перестала рассматривать Бхагавана как тело, как личность. Думаю, это было плодом благословения, которое он даровал мне. Сейчас люди, верящие, что Бхагаван – тело, воспринимают его как старика, больного раком, и их печалит его боль и страдания. Когда же я вижу его, я до сих пор ощущаю его как блистательное тело из света, явленное мне много лет назад. Говорят, он может умереть в ближайшее время, но я знаю, что исчезновение этого старого, изношенного тела не имеет для него никакого значения. Только те, кто думает, что он – тело, печалятся, что оно исчезнет».
Бхагаван действительно был очень болен, но он упорно продолжал выходить на встречу с преданными дважды в день. Мы могли сидеть с ним два часа утром и два часа днем – ему пришлось сильно урезать свой обычный график, действовавший, когда Бхагаван был еще здоров. Но я, лишенный его физического присутствия в течение стольких лет, был безумно рад и этому. В те первые дни исполнилось всё, о чем я только мечтал в жизни. На самом деле это было нечто гораздо большее… За годы практики я изредка переживал мгновения ясности и света, но они не подготовили меня в должной мере даже к малой части этого ослепительного присутствия. Даже в самых смелых мечтах я и вообразить не мог, что такие переживания возможны. В присутствии Бхагавана была такая сияющая сила и энергия, что она без усилий захлестывала и ум, и материю. Его милость заставила мой ум смолкнуть, она наполнила мое сердце и увела меня в сферы, находящиеся далеко за границами феноменального мира.
На второй или третий день я смеялся над абсурдностью того, как я жил до этого. Кто я такой, чтобы культивировать весь этот цветник из своих проблем? С чего я взял, что я такой важный, что у меня должны быть проблемы и вопросы, сложные ситуации, из которых, как мне казалось, я должен найти выход?
Эти мимолетные мысли сами собой привели меня к садхане [вопрошания] «Кто я?» Я и раньше пытался заниматься этим, вычитав указания из книг. Но в присутствии Бхагавана все было совершенно по-другому. В этом ослепительном свете становилось совершенно ясно, что я не тело и не эго – никакой анализ был не нужен. Свет, исходивший от Бхагавана, наполнил мое существо, одним ударом изгнав из меня всю тьму. Любые усилия были излишними; одного лишь его присутствия было достаточно, чтобы иссяк поток мыслей, идей и проблем, вечно крутившихся в голове.
Я рассказал Роде, как я счастлив от того, что встретил такого великого Гуру. Мне казалось, что все должны прийти к Бхагавану за милостью, особенно сейчас, когда было ясно, что его физическое тело не проживет долго. Когда я рассказал ей об этом, она вспомнила случай, который наблюдала в холле за несколько лет до этого.
«В ашрам пришли двое. Один из них указал на второго и сказал: „Бхагаван, он принял одного человека как своего Гуру. Этот Гуру сам не достиг никаких духовных совершенств. Я хочу показать своему другу, что такое настоящий Гуру. Я хочу, чтобы он почувствовал, каково это – находиться в присутствии полностью просветленного Гуру, и поэтому привел его к вам. Я надеюсь, что так я помогу ему свернуть с неверного пути“. Услышав эти слова, Бхагаван пришел в ярость. С гневом в голосе он ответил: „Как вы можете знать, что его Гуру плох? Достаточно ли у вас квалификации, чтобы оценивать компетентность духовных учителей? И даже если бы у вас была такая квалификация – какое вы имеете право говорить этому человеку, что его Гуру нехорош? Во многих случаях преданность ученика важнее, чем качества Гуру. Даже камень становится Ишварой, если ему поклоняться с горячей преданностью“.
Бхагаван не любил, когда гости или преданные критиковали другие ашрамы и других учителей».
Новость о болезни Бхагавана и о том, что его несколько раз оперировали, разлетелась по всей Индии. Многие приезжали специально для того, чтобы получить его даршан, зная, что потом такой возможности может не быть. Приезжало много старых преданных, приходили огромные толпы новых людей. Временами из-за них в ашраме было очень людно и шумно. Я слышал истории о «старых добрых временах», когда трое-четверо человек могли сидеть с ним в молчании по несколько часов кряду. Сколь благая карма была у этих людей, имевших возможность находиться рядом с ним практически наедине!
Я сказал об этом Роде, и она отметила: «Здесь никогда не было тихо и пусто, по крайней мере с тех пор, как здесь я. Люди приходили в любое время суток, днем и ночью, и никто не пытался заставить их вести себя тихо, даже сам Бхагаван. Несколько лет назад один человек подарил Бхагавану радио, и его поставили в холле. Помощник по имени Кришнасвами решал, когда включать его и когда выключать, и по многу часов в день оно было включено. Оно очень мешало всем, кто находился в холле, особенно иностранцам, не привыкшим к индийской музыке. Одна женщина попросила Кришнасвами выключить его.
„Почему вы всегда включаете радио, когда мы приходим сюда медитировать? – спросила она. – Неужели вы не понимаете, что оно мешает людям, которые тихо сидят, сосредоточившись на Бхагаване, или медитируют?“
Вместо ответа Кришнасвами сделал радио еще громче. Бхагаван заметил, что отказ Кришнасвами создать в холле атмосферу тишины еще больше возмутил эту женщину. Повернувшись к ней, он сказал: „Зачем вы ввергаете свой ум в смятение? Этот спор взбудоражил вас больше, чем музыка. Если радио раздражает вас, вы можете уйти. Вам ведь необязательно медитировать здесь. Если вам нужна физическая тишина, есть много тихих мест, куда вы можете пойти медитировать, и никто вас там не потревожит. Если здесь для вас слишком шумно, почему бы вам не найти такое место и не медитировать там[206]?“
Бхагаван ожидает от нас, что мы будем сохранять внутреннее безмолвие посреди шумного мира. Он не говорит ам, чтобы мы убегали и прятались в тихие места».
У меня не было ни малейшего желания убежать и найти тихое место. Для меня живое присутствие Бхагавана было наполнено такой безграничной мощью, что ничто не могло отвлечь или потревожить меня. Однако, походив на даршаны Бхагавана пару недель, я стал замечать, что экстатические состояния, в которые я погружался в его присутствии, постепенно сходили на нет, когда я возвращался в свой маленький домик напротив ашрама.
Сидя в присутствии Бхагавана, я ощущал тишину и ясность. Все мысли и проблемы исчезали, сгорали в неистовом пламени его присутствия. Но когда я оставался один в своей комнате, через несколько часов обнаруживал, что эти состояния временны – мои старые мысли и проблемы в конце концов появлялись вновь. Во мне начал просыпаться бунтарский дух. Я чувствовал, что должен рассказать Бхагавану об этой проблеме. Я пришел к нему не ради экстатических переживаний – я пришел к нему, чтобы навсегда покончить со своим умом и всеми его проблемами.
В тот день, когда я пришел на послеполуденный даршан, я отказался сливаться с его сиянием. Раньше это было моей каждодневной привычкой. Я отказался от благословенной тишины ума, которую он даровал мне каждый раз, когда я входил в его присутствие. От этого дара было труднее всего отказаться – его излучение, дарующее покой, было таким мощным, что я ощущал огромное искушение вновь погрузиться в него. Когда я сидел, упрямо отказываясь от этих даров, у меня возникло чувство стыда, словно я дал пощечину собственной матери. Я упорствовал в своей неуступчивости, ведь не этих минут блаженства я желал! Я желал навсегда освободиться от невежества.
В тот день, когда я проходил перед ним и поприветствовал его традиционным индийским способом, по его лицу пробежала мимолетная улыбка. Больше он не подавал никаких знаков, но я каким-то образом почувствовал, что он знает, зачем я сегодня пришел. Улыбался ли он смелости моего запроса? Или же он знал, что я наконец пришел к пониманию того, что он может мне предложить нечто неизмеримо более ценное, чем преходящее состояние блаженства? Я сел среди людей в переполненном холле и стал ждать, что будет. Бхагаван не обратил на меня никакого внимания – по крайней мере, никак этого не показал – но мне уже было известно, что он знает о состоянии и обо всех душевных движениях каждого находящегося в холле. Он распространял свое сияние на всех вновь приходящих людей, время от времени потирал голову, и, когда никто из присутствующих не занимал его внимание, наблюдал за бурундуками. Он выглядел абсолютно самодостаточным, полностью отстраненным от всего, что происходит перед его глазами, но я знал, что на каком-то тонком уровне он поддерживает контакт со всеми и чувствует все мысли и желания, изливающиеся на него из собравшейся перед ним толпы.
Даршан в тот день проходил на северной стороне нового холла, на открытом пространстве, где сейчас находится зал с самадхи. Бхагаван, сидя на своем диване, прислонился спиной к гранитной стене нового холла. Его закрывал от солнца навес над проходом, который в то время был частью храмового комплекса.
Я сидел очень близко от того места, где позже похоронили тело Бхагавана.
Я начал бомбардировать Бхагавана мыслями. Я собрал всю ментальную энергию, какую только мог, и выстрелил в него своей жалобой:
«Бхагаван, какой мне прок от всего этого света, если я не могу решить проблемы своего ума, как только ухожу от вас?»
Эту фразу с небольшими вариациями я повторял снова и снова.
Бхагаван не обращал на меня внимания. Он продолжал делать то, что делал ежедневно, никак не показывая, что слышит мои мысленные жалобы. Разочарованный, я концентрировался на нем еще сильнее. Я пытался поколебать его безразличие своим напором. У меня было ощущение, будто я трясу его, как трясут яблоню, чтобы с нее упало яблоко. Вся моя воля была сфокусирована на одной мысли: «Я должен получить ответ! Я должен получить ответ!»
В конце концов мое упорство принесло свои плоды. Он повернулся ко мне с улыбкой, на его лице было написано крайнее удивление.
«Чего ты хочешь?» – говорила его улыбка.
Затем выражение его лица изменилось, теперь на его лице читалось: «Ты ищешь свои очки, а между тем они у тебя на носу!»
Он не издал ни звука, но тем не менее я услышал эти слова с необыкновенной ясностью. Не было сомнений, догадок или работы воображения. Бхагаван продолжал пристально смотреть на меня. Возможно, он ждал какой-то реакции с моей стороны.
Внезапно из его глаз полился свет. Он словно изрыгнул на меня огонь. Я не могу никак иначе описать эту мгновенную вспышку его взгляда. Этот мощный взгляд вошел прямо в меня, просверливая насквозь все, что заставляло меня считать себя чем-то отдельным и отличным от него. Я чувствовал, как сердечный центр с правой стороны груди начинает нагреваться. Я часто ощущал его во время медитаций, и у меня часто было чувство, что меня засасывает в этот центр, что он поглощает меня… Но сейчас было нечто совершенно другое. Сердечный центр нагревался все сильнее и сильнее по мере того, как Бхагаван продолжал пристально смотреть на меня, пока я не почувствовал, что он превратился в раскаленный огненный шар, сияющий внутри меня. Я чувствовал, как Бхагаван нагнетает туда неимоверно мощное духовное электричество – под его взглядом я без малейших сомнений ощущал, что этот сердечный центр представляет собой нечто вроде духовной динамо-машины, испускающей искры света и энергии. Я чувствовал себя так, словно мне в грудную клетку вживили какой-то невероятно мощный электрический аппарат.
Я сидел прямо и неподвижно, мой взгляд был прикован к его глазам. Из его сияющих глаз струился огонь и вгрызался в самую сердцевину моего естества.
«Убейте меня!» – умолял я его.
Я не могу сказать, сколько длилась эта прямая передача. Время и пространство потеряли значение, растворились в этом бесконечном настоящем моменте, когда наши глаза были прикованы друг к другу. Однако в какой-то момент я осознал, что мое тело больше не может выдерживать это напряжение. Огонь в моей груди разгорелся так сильно, что я почувствовал, что вот-вот взорвусь. Мысленно я попросил его отпустить меня.
Я получил то, ради чего пришел. Написав этот рассказ о посвящении, полученном от него, когда наши глаза встретились, я понял, что дал очень краткое описание того, что происходило в действительности. Произошла полная трансформация, внутри и вовне, и все это случилось без единого слова. Это безмолвное взаимодействие было непосредственнее и живее, чем любые объяснения, которые можно дать словами.
Бхагаван подвел меня к самому порогу моей готовности. Когда я почувствовал, что больше не могу выносить его мощь, я отказался от взаимодействия. Я знал, что работа еще не окончена, но чувствовал, что милость, которую излил на меня Бхагаван в этот день, сделает свою работу в свое время. Я получил от него прощальный подарок – о более ценном подарке я не мог просить.
Читать бесплатно другие книги:
