Иллюзия отражения Катериничев Петр

Глава 59

Что такое жизнь? Она складывается из наших воспоминаний и из наших слез, из наших надежд и разочарований, из наших представлений о ней и из нее самой – такой непостижимой хотя бы потому, что каждый человек видит лишь фрагмент мозаики и недоумевает часто, почему же все произошло именно теперь и именно с ним. И если случай скверен, у человека остается выбор между отчаянием и терпением, а если счастлив – между благодарностью и тщеславием. И это притом, что большинство людей вовсе не считают себя образом и подобием Божием, а полагают единственным солнцем во Вселенной, вокруг которого вертится и мир, и космос, и все сущее.

Кафе располагалось напротив замка со слепыми стеклами. Чего-чего, а болтовни здесь прозвучало с избытком; владельцем кафе был Шарль Демолен, одинокий старик, и это внушало оптимизм: пожилые люди живут своеобразно: одни – растительно, другие – воспоминаниями, третьи – «гуляют»: внимательно присматриваются к окружающему, в воображении своем дорисовывая картинки чужой жизни. Конечно, идеальным вариантом была бы бабулька, сидящая день-деньской у окошка избушки напротив «Замка снов». Женщины проще и приметливей, их ум не отягощен пустыми мудрствованиями вокруг политики и псевдополитики и происками «мирового зла», как и логическими построениями «о жизни вообще». Но – нет на Саратоне избушек. Одни дворцы. И бабулек нет. Только пожилые молодящиеся дамы. Или старушки герцогини. А уж владеют ли они секретом трех карт или нет...

К семи часам на порожках кафе появился хозяин, господин Шарль Демолен, и поднял створки. Да, он был уже старик, разменявший восьмой десяток, но притом бодрый и улыбчивый. Он разместился на одной из ступенек с коротенькой изогнутой трубкой и, щурясь подслеповато на солнечный свет, выглядел сейчас старым добрым сенбернаром. С ним-то я и решил потолковать. Потому что... Ну да, учились мы с Людмилкой в одной школе и жили в одном дворе – но когда это было? И было ли вообще?.. И даже шекспировское: «О женщины, вам имя – вероломство» – здесь не подходит. Просто жизнь меняется и меняет все. И всех.

Я был первым посетителем. Раннею птахой. Шарль удостоил меня мимолетного взгляда, спросил:

– Кофе?

– И кофе тоже.

– Сынок, тебя не затруднит приготовить самому? Ты умеешь обращаться с кофеваркой? Признаться, в этот час кафе еще закрыто. Первые посетители появятся к семи тридцати. Сливки и свежую выпечку привезут тогда же. Может быть, бутерброд с салями?

Бог знает почему мне вдруг вспомнился диалог моего детства из культового сериала: «Зато у вас нет салями». – «У меня есть салями». – «Значит, мы хлебаем из одного корыта».

Признаться, я был тогда ребенком и совершенно не знал, что такое салями. Плановая экономика предусматривала его производство только для близких к «корыту». Но название я запомнил. И тешил себя иллюзиями, что это нечто небывало и необычайно вкусное. Когда попробовал лет в двадцать пять – крепко разочаровался. Разочарование – спутник не только взросления: наши представления о чем-либо всегда красочнее и насыщеннее, чем то, что встречаем мы на самом деле.

– Ограничусь кофе. Вам приготовить, Шарль?

– Нет. Врачи не велят. Ты знаешь, как меня зовут, сынок?

– Все знают.

Шарль удовлетворенно кивнул.

– Я вовремя открыл здесь кафе. Место все одно пустовало, как и дом напротив. Но как только узнал, что начат ремонт – это было четыре года назад, – успел подсуетиться. И не прогадал. Вечерами у меня – место свиданий, по утрам тоже не пусто. Но ты пришел слишком рано.

– Лишь бы не поздно.

– На Саратоне не бывает «поздно». День плавно перетекает в ночь, ночь в день, и они мало чем отличаются по большому-то счету, как зима здесь почти не отличается от лета. Иногда мне приходит мысль, что здесь можно жить вечно, даже не замечая этой вечности.

Кофеварка нацедила мне чашку эспрессо.

– Вы родом отсюда? – спросил я Шарля.

– По большому счету здесь все пришлые. Некогда жил в Швейцарии, потом во Франции, потом повоевал в Индокитае... Ты знаешь, где находится Индокитай?

– Да.

– Сейчас это редкость. Люди интересуются только собой. И даже если – лицами противоположного пола, то и этот интерес – только к себе.

– Не у всех.

– Сейчас счастье дружить – жить другим – роскошь. Читал у Оскара Уайльда сказку про Ручеек и Нарцисса?

– Да.

– А помнишь, что ответил Ручеек нимфам леса после того, как Нарцисс утонул? «Я плачу по Нарциссу, хотя никогда не замечал, что он прекрасен...»

– «...Я плачу потому, что всякий раз, когда он приходил на мой берег и склонялся над моими водами, в глубине его глаз отражалась моя красота».

– Таковы люди. Они склонны замечать только себя, свои желания, свою страсть. Потому они и посещают этот мрачноватый домик.

– Кажется, его называют «Замком снов»?

– Его по-разному называют. Люди идут туда кто с опаской, кто – с развязностью, кто – с желанием развеять скуку, но никто – равнодушно. Все ждут чего-то. Словно за деньги можно выкупить свою память или беспамятство. И тем – изменить свое прошлое. Или – обрести будущее. Вот только... Обрести будущее дано лишь тем, кто отважен.

Глава 60

– Разве обыватели живут без будущего? – спросил я.

– Конечно. Они бродят все по тому же кругу. И декорации те же, и мысли... Только с годами прибавляется старческое брюзжание на всех, кто моложе и бодрее, да еще – суетливое чувство превосходства перед теми, кто уже умер. А в доме напротив... Да, его называют «Замком снов».

– Кажется, вы не одобряете того, что там происходит?

– Мадам Карлсон извращает божественное назначение мужчин и женщин, особенно женщин.

– И в чем это назначение? Продолжать род людской?

– Спасать друг друга. От гордыни, одиночества, тоски. Быть опорой друг другу. Раньше было именно так.

– Я думаю, раньше, как и теперь, по-всякому было.

– Бог с вами, молодой человек. Я давно уже отвык осуждать кого бы то ни было. Просто успех в этом мире в виде дохода, денег – приносит только то, что люди могут употребить. Или то, что поднимает их представление о самих себе. То, что престижно. Некогда один мой преподаватель говорил так: некоторым университетский диплом не просто не нужен, но вреден: он дает им основания думать о себе то, что они собой совершенно не представляют. И – это всего лишь диплом, бумажка. А есть еще автомобили, яхты, украшения... Саратона – парад кичливых торговцев, только и всего. А «Замок снов» – просто еще одна лавка, торгующая посредственным товаром.

– Мне показалось, вам нравится Саратона.

– Я люблю остров и людей, живущих здесь. Но живем мы и кормимся от всей этой расфранченной черни.

– Черни?

– Конечно. И это не зависит от их должностей, богатств, регалий или представлений о себе.

– По-моему, вы просто раздражены, Шарль.

– Еще бы.

– Это из-за соседства? – Я кивнул на «Замок».

– Вовсе нет. На «Замок» мне обижаться нечего. Просто...

– Просто – что?

– Просто здесь всем – до себя. Мне ведь и самому – до себя и ни до кого больше. С тех пор как умерла моя Мадлен... Порой мне кажется, что я понимаю эту жизнь всю, без остатка, а порой – что я даже не начинал жить. Так, сидел где-то на обочине и варил кофе путешествующим в далекие и прекрасные страны. А наверное, стоило бы хоть раз попытаться умчать туда самому.

– Что вам мешало?

– Как и всем остальным: жажда достатка и покоя. И страх неизвестности.

– Но не «Замок»?

– Нет.

– А кому он все-таки принадлежит?

– Принадлежит? Кажется, О. Генри сформулировал: если тебя окружает роскошь, не важно, кому она принадлежит. Эта мысль ложна. Кому что принадлежит – это и есть самое главное. Особенно если дело касается роскоши. Она – развращает. И делает людей ее безвольными рабами. А если эта роскошь принадлежит не им... их рабство становится абсолютным.

Роскошь... Мокошь... Было такое языческое божество в Древней Руси. И ведало лихом и нездоровьем... К чему это? Слова похожи? Слов у людей несметно...

– А «Замок», – продолжал Шарль, – принадлежит Сен-Клеру. В Саратоне все так или иначе принадлежит Сен-Клеру.

– Младшему?

– Младший никогда ничем не владел. Он был лишь сыном старшего. А вчера приказал долго жить. С молодыми смерть случается куда чаще, чем со стариками.

– Разве?

– Когда уходят старики, это никого не удивляет. Их уход считается почему-то естественным. А что может быть естественного в том, что человек становится глуховат, подслеповат, забывчив? И выглядит он порой как изношенный и никуда уже не годный костюм?

У молодых – все по-другому. Им принадлежит мир, но они отказываются от его навязчивой опеки, как отказался молодой Сен-Клер. Это от страха старости. И одиночества. – Шарль помолчал, добавил: – В этом смысле мне бояться уже нечего. А вообще... Не понимаю, с чего Эдгару вздумалось топиться.

– Вы знали Эдгара Сен-Клера?

– Как многих. Он любил у меня посидеть.

– Может быть, одиночество все-таки настигло его?

– Не думаю. В последнее время он бывал у меня с весьма юной и веселой особой.

– Девушка из «Замка» напротив?

– О нет. Этих я знаю почти наперечет. Они часто засиживаются у меня поболтать. С клиентами здесь они никогда не встречаются. А девушка Сен-Клера была птичка вольная. И беззаботная. Мне, признаться, нравится беззаботство.

– Наверное, как всем.

– Потому что мало кто может себе это позволить. Вернее... Все мы были некогда беззаботными – давно, в ранней юности, но не замечали этого, нам казалось это естественным, и потому мы считали, что это будет с нами всегда. Как и то, что весь мир будет принадлежать только нам. – Старик притоптал табак в трубке, вздохнул. – Я люблю юных и веселых особ. Когда на них смотришь, мир кажется сияющим. И сам согреваешься в этом веселье. Это важно. Иначе пережидать холод ночей было бы совсем невмоготу.

– Разве на Саратоне холодные ночи?

– Для того, кто один, – да.

– А сны?

– Я сплю мало. Совсем мало. Да и сны в моем возрасте томительны. Потому что видишь себя таким, каким не будешь уже никогда. И тех, с кем никогда уже не встретишься. Но самое грустное – не это. Самое грустное – просыпаться каждое утро в пустоте. И знать, что это уже навсегда.

Глава 61

Просыпаться в пустоте. Наверное, еще хуже – просыпаться в тесноте и в слякоти тюремного подземелья, после юности снов оказываясь в ограниченном и тесном пространстве неволи. И оттого кажется еще более странным, когда люди, обладающие самым полным выбором – стран, морей, жизней, – этим выбором тяготятся и ищут забвения в мире наркотических иллюзий или иллюзий виртуальных.

Шарль Демолен отошел распорядиться и дать указания двоим гарсонам; приехал фургончик, из которого служитель выгружал аппетитно пахнущую сдобу. Через какое-то время Шарль снова подошел ко мне, поставил передо мною большую чашку обжигающего кофе и свежий круассан на блюдце:

– За счет заведения. Вы у меня впервые. Да и... здесь не найти людей, которые умеют так слушать.

– Разве?

– Слушать – людям вообще не свойственно. Каждый хочет говорить. Самовыражаться. Или хотя бы – делиться чем-то тягостным. Потому что делиться успехом люди не желают: находят таких же успешных, отгораживаются стеною установлений от остальных, словно боясь заразиться чужой незадачливостью. А вы – другой. Для нашей ярмарки тщеславия – редкая птица.

– Ну что вы, Шарль. Разговаривать с вами мне было просто интересно. Очень многие люди жаждут, чтобы их выслушали, но очень немногим есть что сказать.

Я встал и церемонно поклонился старику.

– Всегда буду рад видеть вас у себя. – Старик ответил таким же церемонным поклоном и удалился.

А я остался думать. Мысли у меня было две, да и те... Первая: за всем церемониалом кодирования стоит Люда Кузнецова? И почему я не спросил это у нее прошлой ночью? Потому что не рассчитывал на ответ? По крайней мере, на искренний ответ? Хотя – намекал. А что, если это она отдала приказ меня придушить в темном переулке, словно незадачливого щенка?

Была и другая мысль, и ее Людмиле я тоже успел высказать всуе: что, если кто-то из ее сотрудников или сотрудниц, задействованных в постановочной части шоу, проводит порученное кем-то кодирование? Тогда Людмила Кузнецова, она же Люси Карлсон, в опасности. Или – уже в беде. Но ломиться прямо сейчас в привратницкую дверь позади «Замка» мне мешала мысль первая.

Что оставалось? Ждать. Понятно, что события, предоставленные сами себе, имеют тенденцию развиваться от плохого к худшему, но есть в круговороте катящегося с горы снежного кома и положительная сторона: когда разнонаправленные события нарастают настолько, что превышают определенную критическую массу, все неясности и неувязки исчезают сами собой, а ситуация предстает перед наблюдателем во всем блеске. Если, конечно, наблюдатель к этому времени не смят этим самым комом и не утрамбован под лавиной. Поскольку под наблюдателем я разумею себя, то...

Хватит мудрствовать. Начинай думать просто и конструктивно. Что у тебя есть? Известные неизвестные: Даша Бартенева, Фред Вернер, Бетти Кински, Диего Гонзалес, Людмила Кузнецова, Ален Данглар. Что есть еще? Погибшие Алина Арбаева и Эдгар Сен-Клер.

Теперь – неизвестные неизвестные. Человек или люди, проводившие кодирование на самоубийство. Человек или люди, разработавшие операцию прикрытия. Человек или люди, разработавшие основную операцию.

Если самоубийства детей влиятельных лиц – это операция прикрытия, то в чем тогда – основная? Во влиянии на родителей п о к а оставленных в живых?

Нет, я снова и снова бреду не туда. Потому что сейчас мне интереснее других вещей всего две: как и с кем проводила время Алина Арбаева с того момента, как покинула борт самолета. И – кто такая подруга покойного Сен-Клера-младшего?

С юности мы знаем, что перетоптаться порой полезнее, чем ломануться по первой попавшейся тропинке и забрести в непроходимые и безвылазные дебри. Но когда топтание на месте становится сначала способом, а потом и единственным смыслом жизни, – это губит вернее и злее. А потому – иди.

– Все дороги ведут в Рим. – Бетти Кински успела подойти совсем неслышно и села подле.

– Доброе утро, Бетти.

– А оно для тебя доброе, Дрон?

– День покажет.

– Как ты оказался у этого «Веселого дома»?

– Набродом.

– Не лукавь, Дрон. Сыграем в открытую?

– А ты сумеешь?

– А ты?

– Что желаете? – Гарсон застыл у столика.

– Кофе. И коньяк, – сказала Кински.

– Сию минуту.

– Что-то празднуешь, Бетти?

– Встречу с тобой. В самом интересном месте Саратоны.

– В самом интересном?

– Для тех, кто посвящен, конечно.

Гарсон вернулся, оставил заказ и удалился.

– Дрон, ты не находишь, что мы все похожи на этого паренька?

– Разве?

– Да. Так устроено человечество. Одни всю жизнь потребляют, другие – подают. Это как ступенчатая пирамида. На одной ступенечке ты подавала-приносила, на другой, той, что повыше, выгнутый в пояснице вопросительный знак, на третьей, пониже, деспот. Для тех, кто еще ниже. Нет?

– Я не живу при пирамидах.

– Умница, Дронов. Правильно мыслишь. Думать нужно не о тех червячках-ласточках, что гнездятся вокруг, а о том, кто внутри.

– Мумия. Труп.

– Мумия – не труп, Дронов, а покойник. Мертвец. А «мертвец» и «покойник» в русском языке существительные одушевленные, я справлялась по словарю.

– Я помню, ты изучала языки.

– А также словари жестов и умолчаний. Ведь в них вся информация о людях, уж поверь мне.

– Как психологу? Или как психиатру?

– Психолог, психиатр, психопат... Кто скажет разницу? – Бетти хрипло рассмеялась.

– А ты несколько взвинчена, девушка.

– И что в этом особенного? Я не спала ночь. Ты, по-моему, тоже. Коньяк и кофе бодрят.

– Тебе нужна такая бодрость, Бетти?

– Только не говори «искусственная», ладно? Какая разница между естественным и искусственным?

– Ммм...

– Не знаешь, что сказать? Я скажу. Нет разницы! Никому не важно, настоящие доллары или фальшивые, если приняты к оплате. Нет разницы, настоящие чувства или поддельные, если их принимают за любовь. В этом и состоит вся трагедия мира.

Глава 62

Бетти выпила коньяк, в несколько глотков – кофе, закурила, нервно выдохнула дым, спросила:

– Ну что, продолжим концептуальные беседы или – сразу придем к соглашению?

– К соглашению о чем?

– Не понимаешь?

– Нет.

– Значит, продолжим развивать концепцию. Кто ты такой, Дронов? Что ты засмурнел лицом? Скажи – человек. Молчишь? Правильно молчишь. Как определил один греческий философ, человек – это двуногое и без перьев. Тогда его ученик принес ему общипанного петуха и сказал: «Это – человек!»

– Ты собираешься пересказать все древние анекдоты?

– А также мифы и предания. Ты человек, Дронов?

– Без сомнения.

– Ты не хочешь добавить: «Я – свободный человек»?

– Нет.

– Отчего?

– Все в этом мире зависимы: от своего прошлого, от своих страстей, неутоленных желаний, несбывшихся надежд...

– Именно! И ладно бы кто желал луну с неба! Ведь все хотят всего ничего: использовать свою жизнь по назначению! Наслаждаться природой, путешествовать, узнавать новое, общаться с интересными, значимыми людьми...

– А еще – быть несметно богатыми, повелевать народами, стяжать славу...

– Дронов, я говорю о нормальных людях, а не о дегенератах, властолюбцах или гениях, что, впрочем, одно и то же! А нормальные люди хотят быть свободными от монотонной, изматывающей и обязательной работы! Не так?

– Может быть.

– А теперь возьмем тебя. И меня. Мы сумели какими-то неправдами осесть в тепле – хотя бы в тепле! – на милой обочине здешнего рукотворного рая. Но вся беда в том, что нет у нас здесь никакого будущего! Нет! А прошлого у всех нас нет тоже – хотя бы потому, что на него нельзя опереться! Мы – ты, я, Вернер – похожи тем, что живем без опоры. Но и перекатиполем не являемся: куда катиться: мне – в милую добрую Англию и наниматься в референты-переводчики? Чтобы день-деньской проводить прислугой чужой роскоши, чужих планов, чужого обогащения? А куда наниматься тебе или Вернеру? Солдатами чужих войн? Разработчиками чужих интриг? При таких бросовых картах всех нас ждет унылое прозябание и – ничего больше! Ни-че-го! Служить сильным мира за хорошую мзду и иметь мелкотравчатую зависть окружающих в качестве компенсации за собственную трусость – удел тупых, бездарных и неповоротливых. Но и жизнью рисковать я не хочу. А что получилось здесь?

– Так что же?

– Дрон, я похожа на авантюристку?

– Нет.

– А на хиппи?

– Ты среди нас четверых – самая большая загадка, Бетти. Я – набираюсь солнышка. Гонзалес – наслаждается сущим. Вернер – приходит в себя от потрясений. А ты...

– Ну? Что – я?

– Похоже, ты все это время работала. На кого, я даже не спрашиваю.

– А я тебе отвечу, Дронов. Без утайки. На Саратоне – просто склад манекенов. Каждый стоимостью от полумиллиона до тридцати. Вот моя фирма и направила меня сюда специальным представителем.

– Переведи.

– Я работаю на страховую компанию. Очень многие отдыхающие на Саратоне застрахованы на столь немалые суммы, что...

– Возможно мошенничество?

– Моя компания уже столкнулась с требованиями выплат весьма изрядных страховых премий... в некоторых сомнительных случаях. Случай с Сен-Клером – самый сомнительный! Знаешь сумму его страховки?

– Полагаю, это коммерческая тайна.

– Но не для тебя.

– Отчего?

– Я же тебя вербую.

– Да иди ты!

– Ага. Подумай сам, Дронов. Сколько ты еще будешь грести веслами и пользоваться сомнительным успехом у отогретых саратонским солнышком девчонок?

– Всегда.

– Всегда на веслах – только Харон. Про успех я и не говорю. Так вот, отец Эдгара, Сен-Клер-старший, застраховал своего сынишку на... тридцать миллионов английских фунтов. И если будет доказано, что Эдгар ушел из жизни по принуждению, он эти деньги получит!

– Ого! А я думал, премия в три миллиона – жест отчаяния безутешного папаши, жаждущего справедливости и мести.

– Ты романтик.

– Мир несовершенен.

– Он таков, каков есть.

– А я про что.

– Не самая крупная сумма, между прочим. Кстати, у самого Сен-Клера под рукой – целая банковская империя, включая и страховые учреждения, но полис на отпрыска он завел в финансовом институте другой банковской группировки. Естественно, в случае самоубийства никакие деньги выплачены не будут. Но поскольку возникла версия о доведении до убийства или даже убийстве...

– Погоди, уж не полагаешь ли ты, что даже не мультимиллионер – мультимиллиардер Сен-Клер заказал сынулю ради тридцати жалких миллионов?

– Жалких миллионов не бывает. Жалки те, у кого их нет.

– Ты знаешь, Бетти, у меня нет миллионов. И жалости я ни у кого особенной не вызываю. У себя тоже.

– Потому что ты не знаешь лучшего.

– Лучшее – враг хорошего.

– Знаешь, Дронов, у меня был случай...

– В детстве?

– В молодости. Недавней. Была я приглашена по службе на высокий фуршет. С очень большими мужчинами. И пили они исключительный коньяк. Мне страсть как хотелось того коньяку, и не смаковать, а выпить – много, полный фужер... И аромат был изыскан...

– Ну и за чем же дело стало? Налила бы и хлобыстнула! И всех делов! Халява!

– Что?

– Это русская идиома. Означает: «Все – даром».

– Ничего не даром. Такой коньяк имеет смысл, только если он тебе доступен всегда! Всегда! Ты понял? Иначе ты – просто прихвостень за барским столом! Прихлебатель и больше никто!

– Тогда скорее приживалка.

– Не могла я этого себе позволить, ты понимаешь, Дронов, не могла!

– Это я понимаю. А все-таки, как насчет проблемы отцов и детей, Бетти?

– Ты о Сен-Клерах?

– Да. Любой трон единичен и не терпит обязательств ни перед кем.