Иллюзия отражения Катериничев Петр
– Чем она тебе помешала?
– Всюду совала свой нос. Но у нее нет твоих мозгов.
– А подруга Сен-Клера? Катя? Она чем тебе не угодила?
– Разве я не могу себе позволить ничего просто из удовольствия? Ведь разговариваю же я теперь с тобой!
– А ведь ты выродок, Фрэнк!
– Да? Мне это часто говорили. Все мое детство. А эта взбалмошная русская девчонка... Она себя называла Китти. Котенок. И любила кататься на карусели. Никогда не мог понять таких детей. Ведь это глупо – ездить по кругу!
– Ты сам катался когда-нибудь, когда был маленьким, Фрэнк?
– Нет. У меня было плохое детство.
– Жаль. Дети любят карусель за то, что, в какие бы страны они ни отправлялись, на спинах лошадей, оленей, драконов – они всегда возвращаются. К родителям. С каждым кругом. И когда карусель останавливается – это возвращение становится полным.
– Радость возвращения домой... Никогда ее не испытывал. А ты?
– Когда-то.
– Вот видишь... Ты умен, ты всем нравишься, а у тебя – то же самое... Тебе некуда вернуться. И этим мы с тобой похожи. Зачем же ты начал оскорблять меня?
– Это не оскорбление. Просто так оно и есть.
– Ты умный, Дронов. Ведь ты понимаешь, что не выйдешь уже отсюда... прежним. А потом – умрешь.
– Ты тоже, Фрэнк.
– Угрожаешь?
– Констатирую факт. Помнишь анекдот? «Доктор, а я умру?» – «А как же!»
– Забавно. Знаешь, почему большинство даже очень несчастливых людей хотят прожить долго? Даже если жизнь им в тягость? Да чтобы увидеть, как уходят их более удачливые ровесники. Пережить сверстников и тем – оправдать свою незадавшуюся жизнь! А пережить чужих детей – это еще слаще!
– Поэтому ты и убивал молодых?
– Помнишь стишок? «Жил на свете человек – скрюченные ножки, и бродил он целый век по скрюченной дорожке...» Это про меня.
– Люди Запада добры к убогим.
– Я был ребенком. И вокруг меня были дети. А дети всегда жестоки. Они утверждаются в этом мире совсем как художники или поэты: отрицанием всех остальных. Их отторжением и уничижением.
– У тебя было скверное детство, Фрэнк. Но это не повод убивать.
– Конечно не повод. Причина.
– И все-таки – почему?
– О чем ты хочешь спросить? И о чем я могу тебе рассказать, Дронов? Чего бы ты сам не знал? О том, что мне безумно страшно жить? Что всем, кто приходит лицезреть себя в комнату смеха или лабиринт – жить тоже страшно? О том, как все боятся своего мнимого уродства и как вздыхают с облегчением перед выходом из комнаты кривых зеркал, увидев себя в прямом стекле? А – я? Я остаюсь здесь, наедине со всем, чем обделил меня Господь, – с моим одиночеством, с моей тоской, с моим уродством, с моей отверженностью и отчаянием...
Люди не прощают невнимания к себе – даже люди успешные и вполне добропорядочные! Почему же я должен прощать кому-то их пренебрежение? Их уродство менее заметно, чем мое, но оно – в них: в их чванстве, высокомерии, снисходительности! Да я умнее их на целые миры, потому что уделом моим всегда было уединение! И в этом уединении я создал множество миров, где я не просто герой, но – бог! Но...
Ты и представить себе не можешь, как я ненавижу зеркала! Они – отражают мое уродливое лицо, тогда как сам себя я вижу блистательным и вдохновенным! Они – словно напоминание о том, что все иллюзии мои – бред, но что поделать, если я могу жить только в них?!
Меня всегда привлекали люди – может быть, оттого, что сторонились меня, избегали, словно мое уродство – заразно, что оно может передаться им! Нет, были и те, кто вполне со мною ладил; говорят, к красоте привыкают так же, как и к уродству, – как бы не так! Да, тот человек, что рядом со мною, может, и привыкнет, и перестанет замечать, но как только я оказываюсь в среде незнакомых – я чувствую тот липкий запах страха, что исходит от них, – страха, что они могли быть такими же!
А здесь – я могу и царствовать и править, невидимый и совершенный, потому что люди видят лишь себя! Любимых, желанных, единственных!
С самого детства люди относились ко мне, как к куску неодушевленной материи... А еще и Нью-Йорк. Город больших амбиций и больших возможностей, но только для тех, кто родился у других родителей! Моей матери и той я был противен! Ведь после ожога и жуткой травмы, сделавшей мою усмешку над окружающими вечной, она могла бы отвести меня к хорошему хирургу, но всегда находила причины не делать этого – не было денег. А на самом деле? Ее отношение ко мне было ее неосознанной местью моему отцу – которого я даже не знал никогда!
Ты сказал о каруселях. Однажды мне удалось стянуть у матери несколько долларов, и я пришел в городок аттракционов – сам, один. Карусель манила меня, но кататься я не стал; ты прав: все детишки были с родителями, им было к кому вернуться... Мне – нет. И еще – я заметил, как родители крепче прижимают к себе деток, словно хотят оградить их от меня... Я забрался тогда в вересковую чащу и – плакал. Долго-долго. И мне хотелось, чтобы никто и никогда меня больше не видел.
Я был упорен. Научился драться, чтобы давать сдачи. Но мирок грязных питейных заведений был прибежищем бездари и нищеты; а я уже тогда чувствовал свое интеллектуальное превосходство! Но что с этим делать – без денег и с такой внешностью?
После школы я стал работать в маленькой мастерской: делали мелкую фурнитуру – пуговицы, заклепки – для коллекций pret-a-porte. Побывал я и на показах; и там, словно в щелочку, разглядывал иной мир – мир праздных, уверенных в себе, красивых, недоступных... И душа моя тосковала – не столько оттого, что никогда мне в этот мир не попасть! – оттого, что я боялся даже показаться там при свете дня!
Но я был горд. В один прекрасный вечер... Ну да, я обобрал и обокрал своего хозяина. И – убил его. Спокойно, хладнокровно, несколькими ударами ножа для колки льда. Сымитировав ограбление.
Меня допрашивали – но не заподозрили: убогая внешность рождает у людей уверенность и в убожестве ума! Но ведь я был умнее всех, кого знал! Миром моим был мир книг, в то время как они таращились в телевизор и надрывали горло на футбольных матчах!
Мне удалось поступить на факультет психологии. Учился я отлично; деньги на учебу, пусть и небольшие, теперь у меня были, потом мне назначили стипендию. Но жить я продолжал скудно, скупо, уединенно; я желал утвердиться в этом мире и тогда еще верил, что смогу сделать это! Как бы не так!
Несколько лет я жил в лишениях и одиночестве, стараясь прибавить к деньгам, что у меня были, ту сумму, какой хватило бы, чтобы купить практику психоаналитика. Диплом я защитил блестяще, но никогда, никогда не смог бы я получить практику, если бы в одном местечке прежний психиатр не угодил под суд за связь с пациентками и использование конфиденциальной информации! Я получил это место.
И – меня отвергли все. Врачебное сословие, преподавательское, да и больные... Думаешь, кого-то волнует, насколько образован и квалифицирован врач-психиатр? Всем важно, как он выглядит! Врач должен быть респектабельным и благообразным, как священник. А что у него за душой...
А пациенты? Вот кто были настоящие уроды, с воображением, полным мерзостей и гнусностей! Но и они вскоре стали сторониться меня! Меня! Человека, превосходящего их разумом настолько, что... Представь мою горечь!
И тут я вспомнил историю Зигмунда из книги Эрика Берна. «Зигмунд решил стать великим человеком. Он много работал, стараясь проникнуть в высшие слои общества, но там его не принимали. Тогда он решил обратиться к преисподней. Там вообще не было высших слоев, да и никто не обращал на это внимания. Там он обрел авторитет. Успех его был столь велик, что вскоре весь истеблишмент переместился в преисподнюю». Так Берн изложил историю доктора Фрейда. Но мы с тобою понимаем, история эта – куда более древняя... Из тех времен, когда не было ни мира, ни людей...
Я определился. Прощать напыщенным идиотам свою жизнь я не желал. И жаждал только одного: чтобы сами они не смогли простить своих пустых жизней!
Первый эксперимент я провел с моим больным. Он надоел мне своим нытьем. Но как только я сумел внушить ему, ч т о освободит его от страха... Ты бы видел его глаза! Они сияли! Правда, я не употреблял слово «смерть» – зачем? Разве людям нужна правда?
Этот тупой, закомплексованный и ожиревший рантье всегда мечтал быть Сверхчеловеком, ты только представь! Я – лишь подсказал ему, как это осуществить. И что ты думаешь? Через день он свергся с крыши в плаще-крылатке!
Идея была гениальной; я ее развил. Какой прок от чьих-то смертей, – кроме чувства удовлетворения, конечно, – если они не приносят прибыли? Но, как это бывает всегда, когда идешь к определенной цели, быстро находятся союзники. Люди заинтересованные. И они нашлись. Я оказался здесь. Ты и не представляешь, Дрон, какое удовольствие я получаю от процесса!
– Ты кодируешь тех, кто...
– Естественно. Оттого – еще большее удовольствие видеть их потом! Лощеных, самоуверенных, праздных, и знать, что у одних часы уже запущены, другим я волен запустить их в любое время! Ни с чем не сравнимое чувство: весь мир у их ног, им доступны любые девушки или юноши и любые увеселения, им подвластны судьбы миллионов, а души их – в моей маленькой цепкой ладошке, и в моей власти – отпустить их или стиснуть и низвергнуть в прах!
– И тебе никогда никого не было жалко?
– Жалко? С чего? Люди лукавы. Когда гибнут свои, их заносят в списки жертв; убитых врагов всегда именуют трупами. А у меня нет своих. Совсем.
Глава 76
Затянувшееся молчание Брайта показалось бы мне трагическим, если бы не...
– Русская девушка Катя тебе чем помешала, Фрэнк?
– Подруга Сен-Клера?
– Да. Тебе ее заказали?
– Неприятное словцо.
– Точное. Ты же убийца.
– Не надо так со мной, Дрон...
– Отчего? Чистый бизнес. Тебе заказывают, ты – убиваешь. Все остальное – про души, своих, чужих – словоблудие. Перед кем ты хочешь красиво выглядеть? Передо мной? Не оценю. Перед собой самим? Но ты ведь знаешь, Фрэнк, что ты – убийца. И это – чистая правда.
– Не бывает ни чистой правды, ни чистой лжи. Все лишь отчасти правдивы и лживы тоже отчасти. Да и то, что правда для одних, – для других...
«Чистая правда когда-нибудь восторжествует, если проделает то же, что грязная ложь», – вспомнились мне грустные строки поэта.
– Мы не на философском симпозиуме, Фрэнк.
– А жаль, правда, Дрон? Посидели бы за кофе, поговорили о несущественном – о Боге, материи, сознании, жизни, времени, движении, небытии... И разошлись бы, утомленные собственным словесным блудом. А теперь... Нет, мне приятно разговаривать с тобой. И наибольшее удовольствие доставляет то, что уйдешь ты отсюда в страну безмолвия... У меня от этого просто дух захватывает! Словно стою я на самом краешке бездны, заглядываю туда и – тихонечко отхожу. А у тебя какие ощущения? Ведь ты, пожалуй, первый из моих... пациентов, кто отчетливо представляет, что его ждет. Но есть и интрига: ты не знаешь способа, каким уйдешь из жизни! Этого даже я пока не знаю!
– Может быть, ты и гениален...
– Ты сомневаешься? За какой-то час мне нужно было понять, чего человек больше всего боится и чего на самом деле жаждет! И – поменять местами страх и заветное желание, только и всего! Это высокий уровень! А ты говоришь – убийца. Я просто помогаю людям избавляться от их пустых и никчемных жизней.
Брайт замолчал, о чем-то размышляя. А я, признаться, чувствовал измотанность и крайнюю усталость. Его велеречивый академизм утомлял и делал мозг тяжелым и неповоротливым. Или – и это часть его плана психологической обработки? Вряд ли. Ему просто не с кем поговорить о своих успехах. Совсем. А хочется.
– Девчонка тебе чем помешала?
– Эта русская Китти?
– Да.
– Ничем. Попала под руку. Мне нужен был Сен-Клер. О, этого аристократа я просто ненавидел!
– За что?
– Ему от рождения было дано все. Мне – ничего. Достаточно?
– Предположим.
– С Эдгаром работать было одно удовольствие. Жажда власти и отрицание ее отцовской модели – каков комплекс? Пришлось пообещать ему царство Посейдона, на меньшее он бы не согласился! Впрочем, его девчонка меня тоже раздражала.
– Катя?
– Она была слишком жизнерадостна. Словно не подозревала, что мир жесток и циничен. И даже не желала этого знать.
– И что ты сделал?
– Заставил ее посмотреть на себя в зеркало. Внимательно. Непредвзято. Так, чтобы она поняла всю бессмысленность собственного существования.
– Нагнал страха?
– Если сказать честно, с этой девчонкой у меня вышел чистый экспромт.
– Она умирает.
– Что с того? Я и кодировал ее шутейно... Она ведь знает английский, как родной. Но одного произведения, как выяснилось, не читала!
– «Алиса в Зазеркалье»? – бросил я наугад.
– Дронов, как мне жаль, что ты не мой друг! С тобой легко и интересно! Ну, продолжай... Дальше догадаешься?
– «LIVE» в зеркальном отображении будет «EVIL»...
– Ну конечно! Вместо слова «жизнь» – слово «зло»! Она по моей просьбе начертала это слово и прочла написанное в зеркале. Только и всего!
– Ты гений, Фрэнк!
– Естественно, потребовалась предварительная подготовка...
– А вернуть ее обратно можно, написав...
– Именно! «EVIL» и – прочесть зеркальное «LIVE»! Живи!
– А ты не пробовал кому-либо подарить жизнь, Фрэнк?
– Нет. Это нарушит гармонию, которую я создал. Это ты из-за девчонки засуетился, Дрон?
– Ты же знаешь: все началось с Арбаевой.
– И ты мне это говоришь?! – взвизгнул Фрэнк раздраженно и обиженно.
– Значит, Арбаеву ты не убивал! И не кодировал?
– Да! И ты – знал это!
– Догадывался.
– Зачем тогда ты хочешь меня унизить? Она была действительно наркоманкой, ее кодировали в каком-то шалмане под мою методику, но топорно, наверняка с применением виртуальных технологий! Это же просто ремесло, но не искусство!
– Тебя не озаботило, что... о твоей работе, в принципе, стало известно?
– Все великое когда-нибудь становится явью! Да рядом со мной и Фрейд, и Юнг – так, слащавые теоретики...
– А ты нашел свою преисподнюю...
– Зря иронизируешь, Дронов. Впрочем, что тебе остается? Все равно умирать.
– Доктор Брайт. Звучит.
– Когда-нибудь мое имя будут вспоминать затаив дыхание!
– О да.
Мысли неслись стремительно. Гордыня и тщеславие всегда рядом. А это значит, кодовое слово для всех...
– Брайт. Хорошее слово для начала «новой жизни», – произнес я, затаив дыхание.
– Ты оценил! Да, я сделал это! Все запомнили мое имя – и я стал главным человеком в их жизни!
– И живет себе человечек, пока кто-то не назовет твое имя... Но ведь слово «bright»[3] употребляют нередко... Тогда установленный тобою код на самоуничтожение может запуститься случаем?
– Кто станет доверять случаю?
– Еще цифры?
– Да. Дата, месяц и год рождения каждого. То, что они помнят всегда. То, что для них дорого.
– Как собственное имя? Произнесением твоего имени – «Брайт» в сочетании с полной датой рождения код приводится в действие, произнесением той же даты с собственным именем человека – код уничтожается? И человек свободен?..
Молчание затянулось. Потом послышался вздох, он мне даже показался печальным.
– Люди освобождаются только смертью. Как жаль, Дрон, с тобой расставаться. Ты так умен и обаятелен... А мне порой... даже не с кем перемолвиться словом.
- Мне не с кем словом перемолвиться —
- Такая вышла жизнь унылая.
- И то, чем сердце успокоится,
- Мне не расскажет осень стылая.
- А лето жаркое не ведает,
- Как налетают дни безвременья,
- И угрожают злыми бедами
- Пустые липкие сомнения...
Ведь ты понимаешь, что это такое...
– Понимаю.
– Вот видишь... Впрочем, так всегда бывает в жизни. Встретишь человека, очаруешься им, и – нужно расставаться. Чтобы не было разочарований. Иначе горечь жизни станет нестерпимой. Сейчас ты уйдешь из этого мира, Дрон. А я буду вспоминать о тебе. И испытывать чувство потери.
– Это благородно.
– Я выдумаю тебе легкую смерть... Как закат. Ты ее даже не заметишь. Что делать? Чужую смерть нужно приукрашивать, чтобы когда-нибудь не испугаться своей.
Глава 77
Мне стало тягостно находиться в этом зеркальном круге. Мои двойники множились в расположенных под причудливыми углами зеркалах, и оттого мне начинало казаться, что меня не существует вовсе. «Кто был охотник, кто – добыча, все дьявольски наоборот, что понял, искренне мурлыча, сибирский кот...» Лабиринт... И попасть сюда было непросто, и выйти некуда, и пропасть легко. А что я теряю? План был примитивный, но другого не было.
– Ты почему-то у меня ни разу не был, – снова услышал я голос Брайта. – Все были, даже Вернер.
– Здесь?
– Нет. В комнате смеха. Он строил самому себе забавные рожицы и был вполне доволен. Впрочем, любой человек по сути своей примитивен. А ты – не приходил. Даже из вежливости. Мне подумалось: вдруг это от гордыни?
– Разве я похож на гордеца?
– Кто знает, на кого он похож, пока не заглянет в сумерки собственной памяти? Или – беспамятства?..
– Ты предлагаешь и эту услугу?
– За плату, конечно.
– И дорого берешь?
– Жизнь.
Пора. Мне оставалось выхватить пистолет и выстрелить в то из зеркал, что неуловимо отличалось от остальных. За ним наверняка дверь – на волю или в то помещение, в котором чародействовал Фрэнк Брайт. Но...
Странное оцепенение охватило меня вдруг... Мне подумалось, что жизнь моя – вся моя жизнь! – была сплошным обманом, иллюзией, что жить я еще не начинал, что где-то есть другая, иная, светлая, разумная, где люди не скалятся волками друг на друга и где царит покой и гармония...
Я тряхнул головой, пытаясь освободиться от навязчивых мыслей... Но это были даже не мысли – чувства, видения, образы... И главным из них стало ощущение своего одиночества и – надежда, что и оно когда-нибудь закончится...
- ...А жить мне очень одиноко.
- Как будто дальняя дорога
- Безмолвно стелится в степи.
- И ночь пронзительна и строга
- И тихо плещет у порога
- Свет лунный таинством любви,
- И тихо стынет за оконцем
- Холодное ночное солнце
- И душу бредом бередит,
- И белый пламень возжигает,
- Покой от сердца прогоняет
- Вчерашним сумраком обид.
- И ночь бессонная длинна,
- И мутным холодом полна,
- Как будто долгая дорога...
- Но ночь – бессильна и убога.
- Едва затеплится весна —
- Душа очнется ото сна
- Всесильным повеленьем Бога.
Строчки звучали где-то в глубине памяти, а меня словно обвалакивало теплою ватой... И сделалось горько из-за всего, что я упустил. И не вчера, не в дальней жизни... Краешком мутнеющего сознания я понимал – на меня действует какой-то газ – без запаха, без цвета... И голос из динамиков стал вкрадчивым и приятно монотонным, я слышал и не слышал его...
И тут – цвета померкли, словно предвещая вечер и непогоду... И заиграла музыка, и была она удаленно-грустной, и вокруг – закружили сухие осенние листья, и налетевший ветер бросал их охапками и вихрился у ног лиственными водоворотами... И сиренево-фиолетовые блики, путающиеся в высоких перистых облаках, напоминали о скорой зиме и о том, что так уже было когда-то...
А потом – стало темно. По пустому залу в неверном затухающем свете носились клочья газет, колючий мусор поземки... Забытая кукла Петрушка застывше улыбалась раскрашенным личиком; синий колпачок с бубенчиками делал его похожим скорее на королевского шута или на карточного джокера... Красная рубашка и синие атласные штанишки превратились в комок тряпья, и кукольная улыбка казалась бессмысленной и жутковатой в этом гаснущем мире... А потом не осталось ничего, кроме шума дождя...
Он стучал по крыше дробно и монотонно, и я слышал монотонный голос, воспринимая даже не слова – образы... Передо мною словно был экран, на котором извивались и ползли спирали, затягивая меня в мутный смерчевый водоворот...
И все – прекратилось, словно погас свет. Я лежал на полу, пытаясь пошевелиться и освободиться от обволакивающего дурмана... Чьи-то умелые руки освободили меня от оружия, потом я услышал причитающие всхлипы и глухой, как стук упавшей жердины, выстрел.
Повернулся и увидел лицо Фрэнка Брайта. Вокруг головы расползалось темное пятно, а в мутнеющих зрачках угасали блики дробящегося неживого света. Я услышал, как отщелкивается обойма; вслед за этим пистолет вложили в мою безвольную ладонь, прижали и снова вынули. Потом я различил голос:
– И за что ты, Дронов, застрелил бедного клоуна? Хотя, признаться, он надоел всем. А мне особенно.
Это была Бетти Кински. Собственной персоной.
– Как самочувствие? – спросила она.
Бетти Кински. Вежливая. Образованная. Спеленавшая умника Брайта и хладнокровно прикончившая его.
С умниками порой так и случается: пока они доказывают миру свою неповторимость и гениальность, приходит сильный, наглый и дерзкий и ставит крест на всех их начинаниях и завершениях. Таков мир.
Глава 78
Когда видишь рядом с собой убитого, который минуту назад разговаривал с тобой, – это разрушительно для любой психики. Именно тогда понимаешь с полной ясностью: мир устроен неправильно. И что с этим можно поделать? Ничего.
Весьма привлекательная девушка, только что застрелившая человека и спокойно раскурившая после этого сигаретку, вызывала у меня такое чувство, будто это именно я виноват в ее безразличии к жизни. Но и это проходит, как и все, и начинаешь думать сугубо рационально: «Откуда она здесь взялась? Что ей нужно?» Мысль простая до умозрительности: «Что здесь делаю я?!» – пронеслась паническим метеором и упала в омуты подсознания. «Кто знает, на кого он сам похож, пока не заглянет в сумерки собственной памяти? Или – беспамятства?..»
– Ну что ты уставился на этого болванчика, Дронов?
Странно, но, глядя на лежащее рядом с собой тело, я не ощущал никаких эмоций. Словно он действительно был куклой, выпавшей с полки из-за зеркала. И – разбил голову.
– Я вижу, ты еще не в себе, – произнесла Кински, встав у одного из зеркал. Мое мутное оцепенение постепенно проходило.
– Мне, наверное, стоит выразить тебе признательность?
– Раз спрашиваешь, значит, не уверен. По правде сказать, тебе светит лет двадцать. За убийство этого мирного лицедея. Вот из этого пистолета. – Она показала «глок», запечатанный в пластик.
– Он был мирным?
– Угу. От мира сего.
Я присел поудобнее, потер руки, огляделся. Одно из панелей-зеркал было сдвинуто, там располагалась скрытая комната. Значит, Бетти вошла без стрельбы, дыма и копоти. Как своя. Значит...
– Вижу по глазам, ты начал соображать. Но не делай, пожалуйста, резких движений, ладно? – На меня смотрел зрачок пистолетного ствола. Это был допотопный немецкий «люгер».
Я поморщился:
– Бетти... Если бы ты желала, то положила бы меня рядом. Без этих страшилок.
– Еще успею. А вообще – следовало бы.
– Ты жестока.
– Нет. Просто ты слишком долго беседовал с нашим доктором.
– Вы называли его доктором?
– Ему так нравилось. Тщеславию людей нужно потакать, чтобы над ними властвовать. Ты занимался тем же.
– Скажешь тоже. Мы просто шутили.
– Он уже дошутился. А у тебя еще все впереди.
– Это обнадеживает. Зачем ты морочила мне голову? С «Замком снов» и Люсей?
– Догадайся.
– Выигрывала время.
– Может быть, ты знаешь и для чего?
– Нет.
Бетти улыбнулась:
– Я тоже. Но знаешь ты слишком много...
Слишком много? Да. Я знал теперь коды и способ раскодирования всех, кто прошел через лабиринт. С таким знанием выжить трудно. Но попробовать можно. Ведь если бы не было некоего но, меня списали бы вместе с доктором Брайтом. Сразу и без церемоний. Так в чем это но?
Итак. Некая организация разыскала Фрэнка Брайта. Человечка с тяжелым комплексом неполноценности и устоявшейся ненавистью к людям. Устоявшейся настолько, что главным его желанием было – убивать. Лучше – молодых, богатых, успешных и красивых. Зачем? Чтобы все было «по справедливости».
Предварительную информацию о будущих жертвах получали из «Замка снов», от начальника технического отдела, который организовал прослушку в этом «очень веселом доме». Получали информацию и из других источников.
Бетти Кински... Ее завербовали, скорее всего, по «женской линии»: она была в связи с израильтянином, возможно, девушка влюбилась в коварного и даже строила семейные планы, а он, подлый и неверный, связь их использовал, как памперс, да еще и хороводился не с нею одной! И – оскорбленная, опороченная и покинутая, осталась Бетти в девицах при треснувшем корыте... Как известно, от любви до ненависти куда ближе, чем наоборот, и, когда какой-то красавец подкатил к англичанке, девица подтаяла. Возможно, сочетая новую сердечную приязнь с хорошим гонорарам от новых хозяев.
Сен-Клер. Старшему, по-видимому, было сделано предложение, которое он не мог отклонить. Но он – отклонил. Тогда у Эдгара был активизирован код на самоуничтожение, и он ушел искать вечность в океан. Для жертв последующего шантажа его гибель станет жестким беспроигрышным аргументом: если с единственным наследником финансовой империи церемониться не стали, то с вашими и подавно.
Дальше. Несмотря на усилия Кински отвести меня от лабиринта, а заодно прояснить попутно, не в деле ли Люси Карлсон, я все же попал сюда. И переговорил с Брайтом. Его участь тем самым была решена. Раз я его нашел, найдут и другие. Но уже в виде трупа. Я ничего не упустил? Конечно упустил. Ряженых на дороге и Хусаинова. Валить меня все они намеревались вчистую. Почему? Ага. Есть у меня привычка попеть, размышляя. А что я напевал? «Это удивительный был аттракцион...» Кто-то из слушающих, скорее всего технарь, а он, судя по фамилии, откуда-то с Кавказа и русский язык разумел, решил, что я уже тогда догадался и о докторе Брайте, и обо всем прочем, и – отдал соответствующий приказ. Но потом... Приказ был отменен. Кем? И – почему? «Но знаешь ты слишком много...» Значит, я знаю нечто такое, чего не знают они... Именно затем меня и оставили в живых. Пока.
Все эти мысли проскочили в секунды; я улыбнулся, стараясь, чтобы улыбка вышла ироничной.
– Знаю слишком много?.. В этом мире есть что-то «слишком»?
– Зависит от человека, времени, места и обстоятельств.
– Значит, у меня блестящее будущее.
– Это не тебе решать.
– Но и не тебе, Бетти.
– Это решать мне. – Из комнатки, в которой чародействовал покойный Фрэнк, вышел сухощавый, подтянутый мужчина среднего роста, смуглолицый, в летнем костюме. – Все никак не угомонишься?
Это был Али Юсуф Латиф. Некогда – честолюбивый молодой человек, знаток поэзии и Корана, происходивший из семьи владетельных князей пакистанского Лахора. Теперь... Откуда мне знать, кто он теперь? Хотя – догадаться можно.
– Бетти, подожди меня на воздухе.
– Да, шейх.
Девушка вышла.
– Пройдем в комнату, Дрон.
Али устроился на стуле. Мне предложил глубокое гостевое кресло. Шансов в этом случае у меня не было никаких. Али никогда не расставался с ножами и владел ими с редкостным искусством.
Али улыбнулся:
– Что скажешь, Дронов?
– Мир маленький. И он не изменился.
Глава 79
Когда мне было чуть больше двадцати, я тоже считал мир маленьким. Перелет до Карачи или Лахора занимал всего несколько часов, естественно, не прямым рейсом из Москвы – на перекладных, как правило, через Индию. И именно тагда страна на карте, такая, как Пакистан, – в ее названии мне всегда чудилось что-то сказочное, – представала равнинами, горами, плоскогорьями, разноязыкой и разноплеменной речью... Здесь говорили на урду, пушту, дари, синдхи, хинди... И естественно, на английском. На хорошем правильном английском девятнадцатого столетия, не испорченным современным сленгом и американизмами.
Али Юсуф Латиф руководил штабом отрядов афганских моджахедов; базировались они в Пуштунистане, на территории Пакистана. В силу происхождения, образования и, пожалуй, природного ума в рядах «полевых командиров» Али Латиф не задержался. Судьба и свела нас тогда – очень молодыми людьми. Меня к Али Латифу «подвели» как английского студента-этнолога, изучавщего нравы пуштунов-кочевников. И все понимающе кивали, принимая меня за сотрудника разведки. Английской. Я старался никого не разочаровывать.
В лагере я провел полтора месяца: на большее моя хлипкая легенда и наспех состряпанное прикрытие не тянули. С Али Латифом мы сошлись: мы были одногодки, с тем еще невостребованным азартом к жизни, какой годы порою истребляют в людях жестоко и от которого остается лишь воспоминание – словно дымка над вершиной могучего вулкана, напоминающая о его былой мощи... Вечерами мы подолгу беседовали: о мире и войне, о смерти и бессмертии...
Али Латиф был человеком отважным и умным. Цинизм тогда еще не разъел его душу, но притом он хорошо понимал, сколь важно хорошее начало жизни: растраченные годы юности заменить потом нечем.
Али Латиф был готов к борьбе за лидерство, что велось всегда между пуштунскими кланами, но с приходом в Афганистане к власти Тараки, затем Амина и Кармаля борьба эта, подогреваемая войной, обострилась. Али Латиф был готов к будущему лидерству. И не любил американцев. За беседами я выдал ему совершенно достоверную информацию о том, что группа пуштунских полевых командиров во главе с сыном известного Ахмад-шаха готовит провокацию его людям на базе и западню группе его боевиков при переходе через перевалы в Афганистан; ответственность будет возложена на него, и лидерство его будет подорвано, если не прекращено вовсе.
Читать бесплатно другие книги:
