Иллюзия отражения Катериничев Петр
– Ей плохо.
– Она пыталась... покончить с собой?
– Нет. Катя просто... словно уходит из этого мира. Тихо и незаметно.
– Она еще на Саратоне?
– Да.
– Ее смотрели врачи?
– Да.
– И – что?
– Развели руками: абсолютно здорова. Просто... умирает. От безразличия к миру.
– Что-то пытались сделать?
– Что-то пытались. Девушка действительно никак не реагирует на происходящее. Но она в памяти и в разуме. Извини, коряво выразился. Обычно говорят «в здравом рассудке». Но как назвать здравым рассудок, который не желает ни о чем рассуждать?.. И сама девушка не хочет ничего. Даже жить. В старину говорили: сглазили.
– А сейчас как говорят?
– Установка. Кодирование.
– Вы можете подтянуть светил психиатрии...
– Подтянули. Даже двух. Теоретика и практика. Пошептались наши светила: «голова – предмет темный, науке малопонятный».
– Так и сказали?
– Не совсем. В мозгу – девять миллиардов клеток. Между ними – миллиарды миллиардов связей. Выявить, на какие – страхи, эмоции, чувства – завязана установка на самоуничтожение, – невозможно. Потому что психика человека соткана совершенной: не допускает стороннего вмешательства.
– Но кто-то вмешался. И превратил жизнерадостную девчонку в безличный манекен. Значит, был осведомлен о ее душевных метаниях. Сыграл на этом.
– Очень нужно кодовое слово. Или понятие. Или предмет, его замещающий.
– Понимаю. Здесь кто-то за девушкой приглядывал?
– Очень издалека. Что ты хочешь знать?
– Она бывала в «Замке снов»?
– Нет.
– Это точно?
– Абсолютно. Что ты знаешь об этом домике?
– Там работала Людмила Кузнецова. Ныне Люси Карлсон. Проводила желательную для клиентов «материализацию снов». Точнее – страхов, представлений, иллюзий, часто для самих клиентов сокрытую в подсознании и оттого – еще более желанную. Притом для всех домик – просто «прибежище порока». Бордель. Правда, фешенебельный, как и все здесь. Вы здесь не паслись?
– Нет. И не была там Катя. Точно.
– Зато Эдгар Сен-Клер был. А девушка с ним встречалась.
Вересов пожал плечами:
– Кто мог ей запретить?
– Где она вообще бывала на Саратоне?
Вересов достал из кармана портативный ноутбук, похожий на блокнот, вывел информацию на дисплей.
Я просмотрел, сказал:
– Ничего особенного.
– Ничего. Во многом Катя была чистый ребенок... Удивительно... Но больше всего она любила кататься на карусели.
– «Манит, манит, манит карусель в путешествие по замкнутому кругу... Кружит, кружит, кружит карусель, и на ней никак нельзя догнать друг друга...» – напел я. – Может быть, она хочет догнать Эдгара Сен-Клера? Или – свое детство?
– Ты о чем, Олег?
– Все мы в чем-то дети. – Я помолчал, спросил: – Ее отец...
– Нет. Он не в курсе.
– Государи не жалуют гонцов, приносящих дурные вести?..
Вересов промолчал.
– Когда началось ее болезненное состояние?
– Прошедшей ночью.
– Ты как сюда просочился? С профессурой?
– Самолетом до авианосца в Атлантике. Вертолетом – до борта «Академика Скрябина». Оттуда – лодкой. Здесь – нелегально. И не я один.
– Не слабо.
– Я хочу, чтобы ты знал, Дрон: сейчас ты можешь затребовать все, что необходимо: техника, люди, контакты, информация...
– «И вся королевская конница, и вся королевская рать...» Контактов хорошо бы поменьше. Какие-то требования – по поводу ее состояния – поступали?
– Нет.
– «Воины ислама» на Саратоне выявлены?
– Уточняем.
– Как оценивают доктора положение Кати?
– Олег, я же тебе сказал...
– Извини, я скверно сформулировал. Сколько у нас времени?
– Может, и нисколько.
– Еще вопрос... Эту хворь на девушку не московским ветром нанесло? В широком смысле слова?
– Ничего не исключено. Олег, я не в теме. Попробуй сам. Соберись.
– Не в теме... Что же ты тут делаешь, адмирал?
– Ты же понял: крайние обстоятельства.
– Или – кто-то тебя решил выставить крайним? Как ты намедни – меня?
– Олег... Сейчас ты можешь рассчитывать...
– ...как и раньше. На себя. «И вся королевская конница» здесь не пляшет.
– Умеешь ты обнадежить, Олег.
– Я оптимист, ты же знаешь. Как мне с тобой связаться?
Вересов протянул мне зажигалку:
– Откидываешь крышку и – говоришь. Но прикуривать от нее не нужно. Хотя это и возможно. Перехват исключен. Для этой системы связи – свой спутник. Единственный в своем роде.
– Изящная вещица. – Я щелкнул крышкой, продекламировал: – «И вся королевская конница, и вся королевская рать... Не могут Шалтая, не могут Болтая, Шалтая-Болтая собрать...»
– Ты о чем, Олег?
– Проверка связи.
– Ты услышан, не сомневайся.
– Очень изящная вещица. – Я вернул зажигалку Вересову. – Не люблю поводков.
– Люди старались.
– Назови номер, я позвоню. Когда определюсь.
Вересов назвал номер и дал координаты особняка.
– Значит, доверяешь?
– Ты сомневался, Олег?
– А что тебе остается? Только доверять.
Вересов промолчал. Спросил:
– Что тебе все-таки нужно?
– Не путайтесь под ногами, ладно?
– Мы не можем этого сделать, даже если захотим.
– Помню. «Статус острова». Это кого-то остановит?
– Законы пишутся «большими мужчинами» под себя. Но выполнять их приходится всем.
– Кто ниже.
– Именно. И все-таки... Что тебе нужно сейчас?
– Остаться одному.
– Подумать?
– Досмотреть сон.
И мы расстались.
Глава 73
Закат над океаном разгорался неторопливо, как огонь огромного костра. Казалось, кто-то невидимый и всесильный возжигал этот огонь, подбрасывая в чернеющую топку чьи-то алчность, зависть, гнев... Как стихи рождаются из сора, так и океанский закат возникал из этих страстей, неутоленных ушедшим днем, и переплавлял их в бесконечную красоту и совершенство. И свершалось это вечер за вечером, век за веком, примиряя всех нас с тем, чего так и не случилось в минувшем, и рождая надежду на то, что ничего в этом мире не потеряно, что все еще будет и новый день одарит нас своей щедростью, лаской и сиянием.
Я лежал на куче высохших водорослей, в тени скалы, и ни о чем не думал. Все мысли и чувства, казалось, уснули во мне; события минувших суток проносились в памяти клочьями влажного, теплого тумана, и я не останавливал внимание ни на одном из этих воспоминаний. И слова недавних моих собеседников, людей, встреченных случаем, как и те, что бродили по усталой моей памяти, возникали сами собой, словно были написаны красивым курсивом на плотной белой бумаге...
«Люди таковы, что постоянно используют тебя. Словно тряпку – для стирания пыли с заплесневелых душ».
«Большинство людей потерять то, что имеют, боятся больше, чем приобрести то, что хотят».
«Неизвестность времени смерти рождает иллюзию бесконечности жизни».
«Жизнь – игра. Нужно только правильно выбрать команду. Если играешь не за тех – всегда в проигрыше».
«Жизнь для большинства людей – театр. Они не принимают ее всерьез. А кто тогда всерьез примет смерть? Только те, что умерли. Но они уже никому ничего не скажут. Никому и ничего».
«Бессмысленную бойню мужчины называют войной и считают почему-то совершенно достойным для себя занятием! В эгоизме своем не думая даже, скольких несчастных женщин они оставляют жить – без надежды и успокоения!»
«В моем возрасте сны мешаются с явью и очень трудно разобрать, что в этом мире осталось такого, на что я могла бы опереться. Наверное, только мои воспоминания. Они надежны. Надежность и надежда – это почти одно и то же. Надежда на то, что впереди меня ждет Мир Горний, в котором и осуществится все, что утеряно в этом...»
«Самое грустное – просыпаться каждое утро в пустоте и знать, что это уже навсегда».
«Я боюсь, что жизнь проходит, что время истекает, как струящаяся вода сквозь пальцы, если опустить руку в ручей... Только раньше он был глубоким, чистым, звенящим, а теперь – словно унылая череда минувшего замутила все взвесью песка, и ручей уже едва движется под пальцами и зарастает ряской... И ты вдруг понимаешь, что здесь – не твой дом, что ты живешь по-пустому и что разговоры твои пустые хотя бы потому, что люди рядом с тобой – с такой же мутью минувшего в душе, и ты не знаешь их жизни, и оттого не можешь посочувствовать им искренне, и оттого – их искреннего сочувствия не ждешь, и остаешься одиноким под этим небом...»
«Время уходит и мы, прежние, вместе с ним».
«Если творчество – это одиночество, то власть – бездна».
«Любой трон единичен и не терпит обязательств ни перед кем».
«Когда берешь чужие жизни, будь готов отдать свою».
«Никогда, никогда я не думала, что так люблю и так дорожу собой. До того, что готова пустить себе пулю в висок».
«Он вовсе не стремился к самоубийству. Просто желал покончить с той жизнью, которой жил и которая ему опостылела».
«Богатство позволяет не слишком беспокоиться о старости. Жажда умереть молодым позволяет беспокоиться о ней еще меньше».
«Роскошь – развращает. И делает людей безвольными рабами. А если что-то принадлежит не им, их рабство становится абсолютным».
«Нет разницы, настоящие чувства или поддельные, если их принимают за любовь».
«Что есть свобода? Иллюзия, какую случайность смывает, как слово «люблю» на песке».
«Людям нужны жутковатые сказки, чтобы освободиться от страха смерти, только и всего».
«Люди лучше помнят тех, кто сумел осуществить их страх. Сделать его сущим. Люди обожествляют таких».
«Ничто так не отравляет жизнь, как неизвестность. Особенно если ждешь ночи, которую можешь не пережить».
«Каждому человеку хочется сгореть, чтобы осветить весь мир! Но мало кто находит мужество сделать это».
«Огонь – это красиво. Он хорош для всех. Кроме тех, что сгорают. Но они никому ничего не скажут».
«Выдуманный мир всегда кажется ярче, потому что он – проще».
«Снов не боятся только те, кто считает, что окружающей реальностью исчерпывается весь наш мир».
«То, что люди позволяют себе, они никогда не простят другим».
«Они смотрели на меня так, словно обладали каким-то тайным, сокрытым от меня знанием, и не подозревали, что эту тайну я сама создала и на самом деле владею ей только я одна».
«Если мастера отпустят нити, на которых по их воле пляшут толпы на мостовых, маршируют солдаты, вихляются в клубах призрачного дыма телекумиры – человеки рухнут наземь обездвиженными тряпичными куклами!»
«А ведь есть на этом затерянном острове люди, которые смотрят на мир с той стороны стекла... Это они выдумывают жутковатые сказки, в которых дети теряются, как взрослые, а взрослые пропадают, как дети...»
«Во многом она была чистый ребенок...»
«Может, в этом и состоит смысл и суть всей нашей жизни – так представить ее себе – в иных пространствах и иных временах, чтобы все считали ее явью?..»
«Каждое наше действие во всякий момент времени рождает новое будущее».
«Если ветер усиливается, нужно идти ему навстречу. Только тогда можно взлететь».
Закат над океаном разгорался неторопливо, как огонь огромного костра. Казалось, кто-то невидимый и всесильный возжигал этот огонь, подбрасывая в чернеющую топку чьи-то алчность, зависть, гнев... И теперь он полыхал жарко, малиново, словно хотел выжечь на этой земле всю скверну, оставленную людьми.
Глава 74
«А ведь есть на этом затерянном острове люди, которые смотрят на мир с той стороны стекла... Это они выдумывают жутковатые сказки, в которых дети теряются, как взрослые, а взрослые пропадают, как дети...»
Это сказал Вернер. Вернер умный. Даже когда пьяный. Но – очень неуравновешенный. Я тоже. А кто в этом мире уравновешен и чем? Как в Писании? «Ты взвешен на весах и найден очень легким...»
Сейчас я ехал в место, которого не минует ни один гость Саратоны.
– «Хочу у зеркала, где муть и сон туманящий, я выпытать – куда вам путь и где пристанище... Я вижу мачты корабля, и вы на палубе...»
Напевая, я доехал до пляжа отеля «Саратона». Спасателей не было. Пляж был закрыт, о чем возвещали соответствующие таблички. Но если окинуть взглядом обширный, почти семикилометровый участок, можно было заметить купающихся.
На набережной гулял народ. Я припарковал автомобиль, вышел и побрел сквозь праздник, как сквозь мираж.
– Ты не меня ищешь? – Фред Вернер возник прямо передо мной, словно призрак. Он был бледен; на лице блуждала нездешняя улыбка.
– Прогуливаюсь.
– Выпить не надумал?
– Нет.
– А я так и не сумел протрезветь. Но и пьяным быть противно.
– Зачем тогда пьешь?
– Чтобы согреться. Я так озяб в намибийской пустыне, что... Помнишь у Маркеса? «Сто лет одиночества...» – Вернер отхлебнул из бутылки, кивнул сам себе, произнес: – «Это произвело на мальчика такое впечатление, что с тех пор он возненавидел все военное и войну – не за казни, а за страшный обычай хоронить расстрелянных живыми».
– О чем ты, Фредди?
– Нас отправили на верную смерть. Словно закопали. Мне повезло. Я всего лишь замерз. Но так, что до сих пор не могу согреться. А сейчас... Мне противно видеть вокруг мертвых, что воображают себя живыми на этом глумливом маскараде...
– Ты про остров?
– Я про мир. – Вернер улыбнулся криво. – Ты сейчас меня не слышишь. Потому что далек, как и он.
– Тебе нужно поспать. И все пройдет.
– Ничего не пройдет. И ты это знаешь, Дрон. Ничего.
Вернер кивнул сам себе и пошел дальше сквозь толпу. А я спустился к пустынному пляжу и побрел по песку к самому его краю, туда, где сиял огнями городок аттракционов.
– «Это удивительный был аттракцион... Так еще никто не шутил, лишь я, не он...»
Карусель, комната смеха и лабиринт располагались чуть в стороне. Карусель кружилась, блистая иллюминацией; на бледных кониках было всего двое или трое катающихся.
– «Манит, манит, манит карусель в путешествие по замкнутому кругу...»
– Привет, Дрон, – услышал я за спиной. – Я тебя, признаться, давно ожидал.
Тупое рыло глушителя уперлось между лопаток.
– А встречаешь неласково.
– Разве? Ты, никак, решил посмеяться?
– Нет. Пошутить.
– Над собой? На это не все способны.
– Но ведь ты мне поможешь, Фрэнк?
– Ты действительно этого хочешь?
– Да.
– Проходи. Дверь не заперта. И давай без рискованных трюков: у меня в этом больше опыта.
– Думаешь?..
– Уверен.
Собственно, можно было бы попытаться прямо сейчас разобраться с этим клоуном... Мешали два обстоятельства. Во-первых, он действительно мог выстрелить. Во-вторых, мне нужно было с ним поговорить. Благожелательно или не очень, но поговорить.
Брайт произнес жестко, продолжая вдавливать ствол пистолета мне в спину:
– Пять шагов вперед! Только по прямой! Не оборачиваться! Пошел!
Я шагнул в темноту лабиринта. Дверь за мной закрылась, я услышал щелчок замка. Постепенно появился мерцающий сиреневый свет. Управляемый невидимым дирижером, он перетекал в синий, зеленый, желтый, оранжевый...
А потом – свет стал галогенным, нестерпимо ярким, слепящим, а вокруг – были зеркала и зеркала, и не было ни входа, ни выхода, и моя странная фигура застыла в окружении себе подобных... Или – это я был подобен одной из них?
– А ты смелый человечек, Дронов, – услышал я из скрытых динамиков булькающий смех Фрэнка Брайта. – Значит, ты пришел шутить?
– Если получится.
– Зеркала не станешь крушить?
– Какой смысл?
– Никакого. Стекла пуленепробиваемые. Даром что зеркальные. Поговорим? С глазу на глаз?
– Я тебя не вижу.
– Ты видишь себя. Везде. Что может быть приятнее?
Я промолчал. А в голове крутилась почти забытая песенная строчка: «Я шут, я арлекин, я – просто смех... Без имени и, в общем, без судьбы...» И еще – было ощущение, что мой недавний сон словно материализовался, или, напротив, все происходящее сейчас – сон, и я его уже видел, но он навязчиво повторяется, и я, как это бывает почти всегда со снами, забыл в нем самое важное...
– Ну так что? Начнем шутить? Или ты хочешь мне что-то сказать? Последнее слово?
– Лучше – доброе. Оно и кошке приятно.
– Ты отважен, Дронов. Но это тебя не спасет. Это никогда никого ни от чего не спасало. Но давало иллюзию свободы. Что вся наша жизнь, как не иллюзия?
– Ты убил Сен-Клера...
– Он сам себя убил. Потому что очень этого хотел.
– Ты помог ему в этом.
– О да. – Фрэнк снова засмеялся, и усиленный стереосистемой и размноженный звук его голоса словно раздробился на тысячи, миллионы осколков в той зеркальной пустоте, что окружала меня. – Грешно не помочь человеку в главном деле его жизни. Помнишь? «Кто был ничем, станет всем!» Чтобы стать для кого-то в с е м – нужно его убить. Но нет, все не так просто!
В душе каждого человека, на самом ее заветном донышке, спрятана его собственная смерть. Как и вера в свое бессмертие. Мне приходилось делать немногое – лишь поменять эти заблуждения местами... Смерть и бессмертие... Только и всего. А еще... О, это рождает особое, изысканное удовольствие... Человек, приговоренный к скорой гибели, уходит от тебя умиротворенный и успокоенный, ибо ему больше ничего не грозит в этом мире! Ничего! Ты скоро сам почувствуешь, как станет легко!
– Я не тороплюсь.
– «Не тороплюсь...» Смерть никто не торопит. Но сама она успевает ко всем.
Глава 75
Напыщенную фразу Брайта я оставил без внимания. Мистификации хороши в романах, да и то – для людей с воображением... Впрочем, мир действительно переменился. Люди не просто желают – жаждут чудес в нашем рациональном безвременье... А когда все дозволено и «бога нет», они готовы верить во что угодно.
– «Королевство кривых зеркал... Я так долго тебя искал...»
– Ты что-то бормочешь?
– Пою.
– Ты грустный человек, Дрон. Зачем тебе песни? Они – пустое. Почти как людские души.
– Кому как. С девушкой ты работал здесь, Фрэнк?
– С вашей взбалмошной русской?
– Да.
– С которой? С той сумасшедшей журналисткой?
– Ты ее кодировал?
– Естественно.
– Ввел установку на самоубийство, но...
– Не уточнил ни время, ни способ! И это – самое забавное и увлекательное! Никакой механики, сплошная интрига! Человечек мечется, ища смерти, а вот какую он смерть найдет и как скоро... Наблюдать – просто удовольствие!
Читать бесплатно другие книги:
