Живая вода времени (сборник) Коллектив авторов
– А ведь все собачки в ошейниках, – задумчиво произнес Эрнст Алексеев. – Спасти, спасем, но в кутузку посадим.
– Хоть в кутузку, хоть в подземелье, только от них спасите, мы сознаемся, во всем сознаемся.
– Вася, давай! – приказал Эрнст.
Вася Пронский взял злодеев за воротники рубашек, поднял над головой, и так затряс, что боксер и колли свалились с них, как перезрелые яблоки с веток. А потом Пронский арестовал злодеев.
Собака-убийца в драке может и хороша, но слабо ей гнаться за сеттером, тем более по кочкам среди болот. Да и нюх у пса-убийцы слабоват, Степанычеву приходилось удерживать Квинта, чтобы убийца с шайтанчиком не отстали. Но вот и рубеж, Квинт с легкостью перескочил наполненный водой овраг, ссадил на землю Степанычева и грациозно понесся по заболоченному лугу. А вот пес-убийца до края оврага дотянулся лишь передними лапами, туловище его свисало вниз. Может быть он и выбрался бы, но за заднюю лапу ухватилась рука водяного.
Шайтанчик помогать псу не стал, наоборот, он по его голове, как по лестнице вылез на берег, а когда собака рухнула в воду, только почесал себе подмышку.
– Здорово, Гарри Поттер.
Шайтанчик испуганно оглянулся и задрожал. С дубинками в руках к нему приближались домовой и леший.
– Никакой я не Гарри Поттер, это я придумал, чтобы меня боялись, я обычный маленький шайтанчик.
– И зла не творил?
– Какого зла? Отпустите дяденьки, – пропищал шайтанчик, а про себя подумал: «Только бы спасись, потом я их по одиночке уделаю».
– И крови на тебе нет?
– Нет, – пропищал шайтанчик, и за спиной осторожно вынул спрятанный нож. Но руку обожгло, нож звякнул о камень, в испуге шайтанчик уставился на свою руку. Вцепившись зубами в его пальцы, там висела рыба.
– Крошки-щуренка испугался, дурак, – насмешливо булькнул водяной. – Глуши его, ребята.
Эпилог
Горели файеры, взлетали ракеты, трещал салют, хлопали петарды, ревели ревелки, орали и плясали студенты, брали интервью журналисты, а Тимофей в одиночестве сидел на траве. Подошел Петька и молча уселся рядом. Вскоре и Квинт примчался, рыкнул и, позволив себя погладить, убежал с Пифом по своим собачьим делам. Подошла Маша:
– Ребята, меня студенты на танцы и праздник победы пригласили.
– Иди.
– Так я пойду, ребята?
– Иди.
– Вы не обижаетесь?
– Иди, – сказал Тимофей, – у нас свои планы, не для девчонок.
А когда студенты шумною толпою ушли в свой лагерь, появился Степанычев с большой шишкой на лбу.
– Ну, как? – осведомился Тимофей.
– Сделали. Вот только он не Гарри Поттером оказался, а простым шайтанчиком, – устало ответил домовой.
– Не Гарри Поттером? Это хорошо.
– Чего же хорошего? Злых шайтанов много, а Поттер один. Вот если бы я его победил. Если бы я его победил, – продолжил Степанычев, – за меня любая невеста пошла бы. Если есть невеста, то будет семья. Будет семья, будет дом. А если нет дома, то где невесту взять? А без невесты семьи не будет, а семьи не будет, дом не потянешь. Понимаешь?
– Угу.
– Ну, то-то и оно. Собак мы спасли, шайтанчика победили, мне, Тимоха, домой надо, столько дел, столько дел.
– Иди.
Еще долго Тимофей и о чем-то задумавшийся Петька сидели молча, но и они отправились восвояси. Уже по дороге Петька вздохнул:
– Ну почему права только в восемнадцать лет дают? Мне еще столько ждать. А ты, Тимофей, хотел бы стать взрослым?
– Я? Да я за это котел макарон с сыром отдал бы, – серьезно ответил Тимофей. – Хотя… – и вдруг Тимофей задорно прищурился, – хотя, может быть, и сейчас бы его съел. А куда мне спешить. Столько дел впереди.
Арсений Анненков
Москва
Лето. Ветер пыльной тряпкой
Сушит Чистые пруды,
Солнце щиплет иномарки
За роскошные зады.
По-ефрейторски сурова,
Как дитя, всегда права,
Вдохновенно бестолкова,
Дремлет бабушка Москва.
* * *
Как положено – поезд, оставленный друг.
Разумеется, дождь, заоконная слякоть.
И уже перебор – стихотворный недуг.
Не хотелось скучать, а стараюсь не плакать.
Что поделаешь, рельсы – и те коротки.
Снова манят в ущелья гранитного глянца
Три вокзала – затоптанный остров тоски,
Людоедский, как наша привычка прощаться.
Весны не будет
Зима осталась здесь до ноября.
Устав морозом оживлять деревья,
Бывало, и капелями хандря,
Она достойно общее неверье
Несла и принималась за свое:
Пургою выла гимны, бодрым бегом
Гнала прохожих, била воронье
И к выходным белила мусор снегом.
Сухой асфальт обрывками газет
Всем обещал невиданное лето.
Повсюду утвердившись, серый цвет
Стал отрицанием самой идеи цвета.
Счастливчик-месяц в темном уголке
Один мог любоваться, как часами
Весна томилась с красками в руке
Над обессиненными небесами.
Балтика
Небу сестра и земле подруга.
Туго натянуты струны сосен.
Как в полусне ты – не лето, не вьюга,
То ли весна у тебя на душе,
То ли глубокая осень:
Тусклое солнце, серые воды,
Люди (на этой странице – петит).
Сладкий, холодный ветер свободы
В нашу пустыню не долетит.
Непогода
Непогода. Ртуть дневного света
Разлита вдоль белого окна.
Три недели слышит тишина
Быстрых капель микро-кастаньеты.
За окном покинутой планетой
Киснет долгожданная весна.
Дождь, что ночью шелестел сонеты
О скитаньях пилигримов-туч,
Днем, как содержание газеты,
Снова усыпляюще-кипуч.
Лист газетный (с обещаньем солнца
В рубрике прогноза) так же сер,
Так же стойко спит на дне колодца
В сырости активных полумер.
Первый снег
Первый снег подобрался к рекам,
В медсестер нарядил деревья
(Принаряженные калеки
Без листвы загрустили вдвойне).
Безнадежная радость доверья
К неизбежной зиме.
Ровный холод щекочет веки.
Первый снег, аккуратный такой,
Обнуляя цвета и пространства,
К нам идет. Не на службу – домой,
Вешать бирки на детские сны,
Всех возвысить до общей прямой
Непричастности и постоянства,
Уберечь от весны.
Утро
Долгих сумерек уродцы
Скрылись в неглубоких норах.
Молодые губы солнца
Обжигают тюль и штору.
Сотворяет свет обои,
Стол, кровати середину,
Мой зрачок, поклон алоэ
И мечты прямую спину.
Там, в мечте, лечу в луче я
Самой верткой из пылинок.
Непосильный казначеям,
Я мельчу любой учет.
Мной играет с увлеченьем
Свет, как я и прям, и зыбок
Просто в силу назначенья —
Обнаруживать полет.
* * *
Создатель прост и убедителен,
Как дождь в безлюдном переулке.
Как смех ребенка, плач родителей,
Как табурет в конце прогулки.
Мишень, возможность попадания
И кровь того, кто не промазал, —
Вот все истории создания.
Доступно. Внятно. Без отказа.
Смерть и поэт
Жизни-трудяге есть дело до каждого пустяка,
Но, хоть она всякий день
принимает любого прохожего,
Только Смерть и Поэт,
как два самых прилежных ученика,
Постоянно толкутся в ее прихожей.
И не то, чтобы Смерть и Поэт ревновали
друг к другу, нет,
Просто им в тесноте порой никуда не деться:
то вдруг Он ей отвесит двусмысленный комплимент,
то Она от избытка чувств поцелует Поэта в сердце.
Жизнь озабоченно выглянет из-за дверей,
громко вздохнет и глянет на них построже,
втайне довольная старой привычке своей —
двух самых преданных
и самых придирчивых учителей
сталкивать сразу же, прямо с порога, в прихожей.
* * *
Закатав штанины до коленей,
А глазенки к небу закатив,
Топчется поэт по белой пене,
Сеть души лохматит об отлив.
Разноцветных рыб на серый камень
Вывалит потом и без конца
Будет молча разводить руками,
Изумляясь мастерству Творца.
Стихотворение про вдохновение
То решительно, то несмело,
На малой скорости,
Со стороны затылочного отдела
Теменной области
Подбирается вдохновение. Его путь долог —
Столько нужно достать с высоченных полок,
Столько ингредиентов смешать на блюдце,
Столько собрать резолюций
И совершить революций,
Что лишь напрочь забытым способно оно заявляться.
Но еще не закончишь за ним подметать-прибираться,
С близвисящих ветвей не начнут еще критики собираться,
А оно уже где-то в пути —
След твой ищет на снежно-белом.
Долго сердцу грустить
По его разноцветным стрелам.
...
«Вот дом, который построил Джек…»
(из английского фольклора)
* * *
Сей храм возвели на деньги компании.
Об этом гласит не столько табличка на здании,
сколько собственно здание, плохо копирующее Ниццу
на фоне русской деревни, а также лица
входящих в него моих сослуживцев.
Глядя внутри как притихшее руководство
борется с чувством собственного превосходства
перед Матерью с Сыном,
затылком читая о чем просили,
я рассуждаю о милости Высшей Силы,
о том, что величие наше, наша убогость
одинаково верно выводят к Богу.
И. Бродскому
* * *
Каждое утро нам день возвращает на плечи.
И начинает скорее катить его к новому вечеру,
Не уставая шептать потревоженному сознанью,
Что день наш обычно имеет не больше общего с явью,
Чем наша обычная ночь. И возразить тут нечего.
Каждое утро твердит недоверчивому воображению,
Что абсолютный покой – это лучшая форма движения.
Мы посему никогда не выходим из дома,
Где та же контора – одна из немногих комнат.
Читать бесплатно другие книги:
