Влюбленные в Лондоне. Хлоя Марр (сборник) Милн Алан
– Я хотел добавить, и ты не собьешь меня с мысли. Как раз такая препона, то есть сама мысль, что придется заниматься любовью разом с тобой и с Эллен, помешала тебе пока получить предложение руки и сердца. Избавься от Эллен, и может статься, какой-нибудь дипломированный бухгалтер попросит твоей руки.
– Ах ты боже мой! – ликующе отозвалась Хлоя. – Настоящий дипломированный бухгалтер! Они чертовски ловко управляются с цифрами. Фигурально выражаясь, – пояснила она. – А у меня такая фигура!
И потому, когда Эллен приходилось говорить по телефону с герцогом Сент-Ивсом, она наотрез отказывалась произносить слова «ваша светлость», но не обращаться же к нему просто «герцог». И что оставалось? «Да, герцог Сент-Ивс, я ей передам, у нас есть ваш номер». Очень неловкая для нее ситуация. Но помогая мисс Марр надеть тем вечером черное платье, она знала лишь, что герцог снова приходил к чаю и орхидеи, которые только что доставили, прислал кто-то по имени Томми.
– Или все-таки лучше синее? – спросила Хлоя, стоя с зеркальцем в руке и спиной к псише[59].
– Сомневаюсь, что мистер Уолш заметит, – устало ответила Эллен. Синее уже дважды сегодня надевали.
– Мы ведь не одни в «Беркли» будем, знаешь ли. Там всегда оказывается пара-тройка знакомых. И в «Четырех сотнях».
– Вы надевали синее в «Четыре сотни» на прошлой неделе, – ухватилась за так удачно подвернувшуюся подсказку Эллен.
Зазвонил телефон.
– Это, наверное, мистер Уолш.
– И, как ты говоришь, он ничего не замечает. Попроси его подняться. – Она прикладывала орхидею к груди под разными углами – и в каждом варианте себе нравилась. – Ты была совершенно права, Эллен. Синее было бы ужасно.
Все до единого друзья мисс Марр не уставали удивляться, как она может обедать или развлекаться с кем-то еще, а уж Перси Уолш для всех, кроме него самого, неизменно служил предметом самых недоуменных домыслов. Ему было под сорок, и он был привлекателен, что называется (в мирное время), на военный манер: высокий и тяжело сложенный, со склонностью к настоящей полноте; в речи размеренный и медлительный, а еще непоколебимо уверенный в том, что к его словам стоит прислушиваться, любые его истории и анекдоты стоит пересказывать снова и снова. Поэтому в разговоре он никогда не играл словами, не старался вывернуть фразу поинтереснее, полагая, будто достаточно уже того факта, что он их произносит. Его медлительная самоуверенная манера придала бы равного весу прискорбному известию, что он сегодня по ошибке застрелил канцлера казначейства, и добрым вестям, что, когда он стрелял, на нем были сапоги для охоты от «Дигби и Лоусон».
– Добрый вечер, голубчик, – окликнула через дверь Хлоя.
– И тебе, старушка.
– Еще минутку. Угощайся.
– Спасибо.
Угостившись, он развалился на диване.
– Я тут встретил одного парня, который знал типа, чей папаша делал картофельные чипсы, и когда я говорю «делал», то имею в виду, что он как раз их и делал.
– Я слушаю, милый. (Нет, Эллен, чуточку выше.)
– Чертовски странно день и ночь напролет делать картофельные чипсы. Даже не знаю, что ты на это скажешь.
– Чертовски странно, милый. (Ключ в сумочке, Эллен?) Но ведь кто-то должен их делать.
– Суть в том, что у того типа это был не просто дополнительный заработок, он всерьез занимался картофельными чипсами. Если бы его спросили, кто он и что он, ему пришлось бы ответить, что он «тип с чипсами». А вот это, скажу я тебе, чертовски маловероятно.
– Если бы ты увидел такое в кино, ты ни за что не поверил бы.
– Это еще слабо сказано.
– Ни слова больше. Я сейчас предстану перед твоими глазами.
Она победно появилась в дверях – очень высокая на высоких каблуках – и каждым дюймом по-детски кричала: «Только посмотри на меня!»
Перси посмотрел и начал медленно подниматься на ноги.
– Ну?
– Не торопи меня, есть одно слово, я его как раз пытаюсь вспомнить, то есть будь я одним из поэтов, о которых все кругом твердят, я как раз его бы употребил.
– Просто не могу дождаться. Наверное, не стоит подсказывать.
– Ослепительно. Вот оно – ослепительно!
– Милый, не надо быть поэтом, чтобы придумать такое длинное слово.
– Просто я случайно его увидел и сказал себе: «Вот как иногда выглядит старушка». Ну, давай поцелуемся.
Обняв Хлою за талию, он ее поцеловал.
– Ни одна девушка никогда не падала, когда ты так делал? – поинтересовалась Хлоя. – Какая-нибудь из твоих подружек невысокого роста? Или ты их предупреждаешь, мол, сейчас надо опереться на что-нибудь ногой?
Взяв со стола бокал, она посмотрела на свое отражение в зеркале. Ничего не пострадало.
– Оставим это. А возвращаясь к тому, что я говорил, странно слышать, когда спрашиваешь малого, мол, чем собирается заняться его сын, просто так спрашиваешь, поскольку на самом деле тебе наплевать, но надо же о чем-то говорить за столом или, например, в клубе, а он в ответ, мол, картофельными чипсами! Просто диву даешься!
– Как по-твоему, мне еще один последний маленький можно?
– Ох, прости. – Он протянул блюдо, теперь уже почти пустое.
– Всегда удивлялась, кто же их поглощает в таких количествах, – сказала Хлоя, деликатно надкусывая, – но теперь понимаю, что рынок у них поистине необъятный. – Она села на подлокотник его кресла. – Куда идем? Думаю, в «Беркли» и в «Пол Муни».
– Ну да. Верно. Я ведь тебе объяснял, правда, как обстоит с ужином? Дело в одном малом, в Чейтере. Я же тебе говорил про Джорджа Чейтера.
– Она хорошенькая? (Эллен, позвони в «Беркли» и попроси, пусть зарезервируют стол с диваном для мистера Уолша.) Брюнетка или блондинка?
– Кто?
– Та девушка, ради которой ты меня бросил.
– Не знаю, о чем ты. Я говорю про Джорджа Чейтера. Он живет в Уокинге, не спрашивай меня почему, но как раз там он и живет, и он приехал из Уокинга и устраивает вечеринку. Его дядя оставил ему изрядную чайную компанию в Сити, и когда он не в Сити, то в Уокинге, а сегодня он устраивает вечеринку в честь какой-то своей племянницы, которая только что обручилась – по очень странному совпадению, по крайней мере мне оно кажется странным, – с тем малым, про которого я тебе рассказывал, ну, тем, у которого папаша делает картофельные чипсы. Так что, похоже, сегодня вечером я с ним познакомлюсь. Его фамилия Хэнсон, наверное, следовало бы раньше тебе сказать. Ты слышала про «Картофельные чипсы Хэнсона»?
– После сегодняшнего вечера, милый, не погрешу против истины, сказав «да». Ты такси не отпустил?
Внезапно в глазах Перси зажегся свет.
– Это чертовски странно, – сказал он. – Никогда не думал об этом раньше. Как насчет того, чтобы я позвонил этому Чейтеру и спросил, можно ли привезти тебя на вечеринку? Он, наверное, не будет возражать.
– Думаю, нет, милый, а вот племянница – возможно.
– Почему?
Улыбнувшись, Хлоя встала, опустила взгляд и сказала со вздохом:
– Не знаю.
– Просто мне не нравится думать, что ты потащишься домой в тот самый момент, когда только-только начнется самое веселье, как ты бы выразилась.
– Ах, не глупи, Перси! – раздраженно отозвалась Хлоя. – Я ужинаю в «Савое» с Иврардом, а потом мы идем в «Четыре сотни». Мою накидку, Эллен.
5
Сэр Иврард Хейл однажды объявил, что питает к Хлое чувства склонного к инцесту дядюшки.
– Однако, – добавил он, – к счастью, я не твой дядя.
Хлоя наградила его одобрительной улыбкой и сказала, что позволяет закончить фразу.
– Я пока надеюсь, что конец еще не наступил, – твердо ответил Иврард. – В настоящий момент я пытаюсь объяснить, что Совесть, Совесть с большой буквы, которую наградили нелепой репутацией хорошо осведомленного судии в мирских делах, никогда не говорит мне тайком: «Помни, у тебя есть жена», зато постоянно твердит: «Помни, она твоя племянница». С чего бы это?
Сегодня тем вечером они ужинали в «Савое», сидели за столиком в эркере, который Хлоя особенно любила, поскольку оттуда перед ней открывался весь зал, а сама она могла оставаться в сравнительном уединении. Иврарду было пятьдесят с небольшим. Выглядел он как хорошо сохранившийся актер, который все еще выглядит на пятьдесят с небольшим, когда на самом деле ему перевалило за шестьдесят. Он очень гордился Хлоей: отчасти как раз осознание этой гордости заставляло его чувствовать себя ее дядей или кем-то, кто за нее в ответе. Ему нравилось считать, что Хлоя вышла в свет или расцвела под его руководством и покровительством. Он получал удовольствие, представляя ей важных персон и видя, как под натиском ее красоты и остроумия – неотразимое сочетание – они падают к ее ногам так же стремительно, как когда-то он сам. Такую гордость, такое удовлетворение мог бы испытывать султан, выставляя на всеобщее обозрение новую наложницу, или молодожен, все еще уверенный в новоиспеченной жене. Ему хотелось думать, что это (о том же мечтал и Барнаби) «выделяет из остальных», тогда как на самом деле он был таким же рабом, как и все прочие, – но рабом, который свои цепи носит легко, с видом терпеливого добродушия.
– Хороший был день? – спросил он, вставляя в глаз ненужный монокль, чтобы через него изучить меню.
– Чудесный, спасибо, Иврард.
Они заказали ужин, пока откупоривали и разливали заранее заказанное шампанское. Подняв бокал, Иврард сказал настолько прочувствованно, насколько позволяли его характер и воспитание:
– Всегда пожалуйста.
– Всегда, милый, – отозвалась прохладным, бархатным голосом Хлоя, касаясь его бокала своим.
– И каковы сегодня котировки?
Рассмеявшись, Хлоя ответила, что акции «Хейла» поднялись на один пункт.
– Никак невозможно. Я твердо держусь на рынке на семьдесят восемь и пять восьмых, и тебе это прекрасно известно. А как там тот новый молодой человек? Клод, так его зовут?
– Клод Лэнсинг?
– Возможно. На ум он приходит как Клод. С учетом новизны его акции должны котироваться по девяносто. Я получу острое удовлетворение, когда буду наблюдать за их падением – пункт за пунктом.
– Чушь, Иврард. Ему всего двадцать три. Я про возраст. Ну… во всем.
– Прекрасный возраст, когда его переживаешь, – с ноткой ностальгии отозвался Иврард. – Будь мне двадцать три, я попросил бы тебя подождать пять лет, пока я тебя догоню, и тогда выйти за меня замуж. Он уже это сделал?
– Он просил выйти за него замуж. Конечно.
– И для уверенности, что не потеряешь ни его, ни себя, ты сказала: «Давай продолжать как есть – и посмотрим, что будем чувствовать».
– Я ему сказала, – насмешливо парировала Хлоя, – что он должен спросить моего дядю Иврарда.
– На что он ответил: «Я хочу жить в твоем сердце, хочу умереть на груди твоей, хочу после смерти покоиться в глазах твоих, сверх того, хочу идти с тобой к твоему дядюшке».
– Бедняжке Клоду придется одному идти к собственному дяде – еще до того, как сможет хотя бы купить лицензию.
– Ты пропустила мимо ушей мою исключительно уместную цитату, вероятно, потому, что не поняла, это Шекспир. Чего еще ждать от женщины!
– Милый, милый Иврард, я играла Бенедикта в школе и даже после сотни репетиций «Много шума из ничего» едва узнала слова, так плохо ты их произнес. Слушай. – Прижав обе руки к груди, она подалась к нему. Чувствовалось, что Бенедикт на коленях стоит у ног Беатриче. – «Я хочу жить в твоем сердце…» – Чудесный голос пульсировал глубоким чувством. – «…Хочу умереть на груди твоей…» – О экстаз такой смерти! – «…Хочу после смерти покоиться в глазах твоих…» – О какой покой! После чего Бенедикт встал, отряхнул колени и веселым голосом добавил: – «И, сверх того, хочу идти с тобой к твоему дядюшке».
– Дорогая, дорогая, выходи за меня! – взмолился увлекшийся Иврард. – Ты божественна! Я не могу без тебя.
– А как же твоя жена? Тебе придется куда-то ее деть.
– Мы это уже проходили. Она со мной разведется, и с радостью.
– Как ты и говорил, милый, – мягко отозвалась Хлоя, – это мы уже проходили.
– Прости. Я полный идиот. – Сделав большой глоток, он промокнул губы салфеткой и сказал, подмигнув: – Вот, уже не идиот.
– Ты очень милый, – нежно улыбнулась Хлоя. – И я не могла бы без тебя.
– Хорошо. Возвращаясь к твоим невероятным школьным дням. Думаю, тебя заставили играть Бенедикта, потому что уже тогда ты презирала узы брака.
– Нет, потому что я была красивой рослой девочкой.
– Тогда ты не слишком походила на Бенедикта. И все равно жаль, что я не знал тебя в те годы.
– Ты уже второй человек, кто сегодня это говорит. Наверное, надо поискать фотографию.
– И кто первый? – ревниво спросил Иврард. – Не юный Клод? Он в то время, верно, был еще в пеленках.
– Томми.
– Сент-Ивс? Да, этого я и боялся. Будь с ним помягче. Он не виноват, что он герцог.
– Разве ты мне не доверяешь, милый?
– Прочитать тебе еще что-нибудь?
– А ты и другие стишки знаешь?
Рассмеявшись, Иврард продекламировал:
- Весь вред от проделок умножьте на пять,
- На десять умножьте и снова на пять —
- Как ни старайтесь, не будет хватать
- Одной маленькой девочке
- С синяком на коленочке
- На года десятую часть.
– И не говори, – добавил он, – что ты как раз это декламировала в актовый день, когда вручались аттестаты, перед всеми ученицами школьницами и гувернантками. Понравилось?
– Да, – задумчиво отозвалась Хлоя. – Интересно, а вдруг это правда?
На обратном пути из «Четырех сотен» Хлоя сказала:
– Я одна в моей меблированной квартирке, и сейчас три часа утра, но если хочешь подняться выпить коктейль, голубчик, поднимайся.
Иврард, который знал, что, кроме коктейля, ничего не получит, ответил, что не станет ее обременять и поедет дальше.
– Тогда доброй ночи, мой милый, и спасибо за чудесный, чудесный вечер.
Он обнял ее за плечи, когда она хотела поцеловать его на прощание.
– Да благословит тебя Господь, душенька, – произнес он, отпуская ее.
Легко выпрыгнув из такси, Хлоя протараторила его адрес шоферу и была такова.
«И это ничегошеньки для нее не значило», – подумал сэр Иврард, стирая губную помаду.
Глава II
1
Когда Клодия Лэнсинг будет писать мемуары, то, вероятно, опустит тот факт, что к сценической карьере ее подтолкнул отец, сэр Генри Лэнсинг, чьи анекдоты из жизни на государственной службе вынудили ее убраться из дома как можно дальше и заняться… хотя бы чем-нибудь. В каком-то смысле любое искусство есть бегство от жизни, но в ее случае это было бегство исключительно от жизни сэра Генри. И вообще Клод собирался в Лондон – он-то явно хотел «чем-то заняться». Из страха остаться одной с отцом Клодия принялась искать собственную стезю и решила, что это будет театр. Она тоже поедет в Лондон, где поступит в Королевскую академию драматического искусства. Они с Клодом станут жить вместе на деньги матери: их немного, но хватить должно. Пока в сложившемся положении дел брат видел одни только преимущества, поскольку получал экономку и модель разом.
– Идет, – без раздумья согласился он.
Зато сэр Генри проявил больше основательности.
– Не могу оспаривать твое решение, Клодия, – начал он. – Помню, сэр Лоренс как-то сказал мне, что когда он был на распутье…
– Да, да, отец, ты нам рассказывал… – перебила Клодия.
Другого отца это, возможно, сбило бы с толку, но не сэра Генри.
– Вот именно, – продолжал он, – тогда ты, наверное, помнишь, как его отец сказал ему…
И так далее.
И Клод, и Клодия прекрасно это помнили. Над кроватью у Клодии висела крайне яркая и крайне своеобразная картина Клода, подписанная «Сэр Лоренс на распутье». Кисти Милле по мотивам Теннисона, как объяснял сам Клод.
Брат с сестрой поселились в студии на Фулем-роуд; Клоду досталась кровать за ширмой, Клодии – каморка без окон. Это было очень неудобно, но это была студия и почти в Челси. Из них двоих Клодия от этого факта получала наибольшее удовлетворение.
– Хорошо, – сказал Клод, – можешь перестать пока корчить гримасу. Я скажу, когда она мне снова понадобится. Просто твоя гримаса… Ну, ты меня поняла, она… помогает передать тело как надо.
Сколь многие достижения мужчин в искусстве были вдохновлены женщиной! Только после знакомства с Хлоей Клод испытал потребность искать самовыражения в юмористических рисунках и в конце месяца принимать чеки от печатавших их газет. Дополнительный заработок, которому можно посвящать вечера, говорил он себе, – однако необходимый для любого, кто хочет повести девушку в «Савой».
Улыбнувшись несколько натянуто, Клодия перестала кривить лицо. А еще опустила теннисную ракетку.
– Ничего, если буду говорить? – спросила она.
– Нет, если ничего, что не буду слушать, – отозвался занятый своим рисунком Клод.
– Сам понимаешь, для меня это взаправду хорошая практика. Я хочу сказать, долго удерживать одно и то же выражение на лице, а потом быстро его менять. Давай посмотрим, как быстро мне удастся? Так, пренебрежение с толикой веселья – нет, не слишком хорошо. Пренебрежение с толикой веселья… так лучше. Теперь быстрая смена: пренебрежение с толикой веселья… удивление… невинность…
Она скривила хорошенькое, исполненное благих намерений личико, изображая общепринятые маски упомянутых чувств.
– Я бы думал, – не глядя на нее, сказал Клод, – что для тебя это очень неудачное упражнение.
– Почему? – спросила Клодия, все еще экспериментируя с «невинностью», которая никак ей не давалась, – возможно, потому, что тут обязательными считались широко распахнутые наивные глаза, а ее глубоко посаженные, старательные черные глазки никак не хотели открыться как надо. – Невинность, – снова пробормотала она себе под нос и решила, что лучше будет ее изобразить, скрестив на груди руки.
– Чтобы верно показать какое-то чувство, его нужно сначала испытать.
– На сцене такое не всегда удается, – возразила Клодия, которая теперь стала знатоком сцены. – Предположим, я слушаю главную героиню, которая рассказывает про то, как из темноты возникла рука и ее схватила. Значит, мне по логике полагается изобразить ужас, верно?
– Я бы изобразил, – согласился Клод.
– Ну так вот… что, если автор плохо написал сцену или актриса плохо ее сыграла и прозвучало у нее не слишком пугающе? Но я могла бы помочь зрителю, своей игрой показав, как это было ужасно. Это у нас называется «подыгрывать». То есть помогает создать ощущение ужаса.
Добавив «ужаса», она показала брату, что имела в виду.
Бросив единственный взгляд, Клод сказал, что ему это нисколько не помогает.
– Но разумеется, освещение совершенно неправильное. Я хочу сказать, тут все должно работать. В ансамбле, так сказать.
– В чем?
– В том, что слышал, – отрезала чуть раздраженно Клодия. – Учитывая, что я два дня в неделю репетирую никчемные сцены из французской классики на тот маловероятный случай, что автор знает пару слов по-французски и захочет вставить в следующую пьесу…
– Кстати о классике, я когда-нибудь рассказывал тебе, что однажды сказал мне сэр Лоренс про Катулла? – начал Клод. Это был надежный способ восстановить мир.
– Никогда, милый, – со смехом отозвалась Клодия, – но я часто хотела знать. Это было на распутье?
Клод хмыкнул, подумав, что Клодия всегда чуточку перегибает палку. А вот Хлоя – нет. Хлоя никогда бы не спросила: «Это было на распутье?»
– Думаю, теперь пришел черед ракетки, если ты не против. Перед собой, обеими руками. Нет, не так. Сейчас как раз твой выход в музыкальной комедии, где у тебя одна-единственная реплика: «Ну, девушки, кто хочет поиграть?», и единственная девушка, которая не выдыхается на третьей ноте, отвечает: «Ах, опять играть в любовную игру с Гарри в Трувилле», звучит песня «Игра любви», и пока она поет, ты стоишь, держа обеими руками ракетку… Да, да, вот так, я как раз это имел в виду. Отлично.
Помолчав какое-то время, Клодия сказала:
– Я про… взять хотя бы смех. Нам и его среди прочего приходится разучивать.
Клод, которому было не интересно, спросил зачем.
– На случай если какой-нибудь персонаж скажет что-нибудь смешное. Ну сам подумай, милый.
– Прости, я пытаюсь рисовать, знаешь ли. – Расслабившись на минутку, он спросил: – У тебя хорошо получается?
– Неплохо. Скажи что-нибудь, и я тебе покажу.
– Когда дверь не является дверью?
Клодия, у которой взаправду хорошо получалось и которой сказали это не далее как сегодня утром, выдала трель восхищенного смеха.
– Вот это неплохо вышло, – заметил Клод, задумчиво глядя на рисунок. – Нужно серьезно подумать, не заделаться ли мне драматургом.
– А теперь я покажу тебе Дору. Только дай мне снова, ладно?
– Что мне сделать?
– Повтори шутку.
На сей раз Клодия издала протяжное нервозное хихиканье и объяснила, что это Дора.
– Кто такая Дора?
– Одна девчонка в Академии.
– Похоже на нее вышло?
– Очень. Правда-правда.
Держа перед собой на вытянутой руке рисунок, Клод сказал:
– Оптимистическая девушка эта ваша Дора.
– Ее отец производит велосипеды или что-то вроде того. Я хочу сказать, она ничего. Я про деньги.
– Жаль, что сэр Генри велосипеды не производит. Сэр Генри производил бы отличные велосипеды. Они все катились бы… и катились бы, и катились бы, круг за кругом, круг за кругом… и никогда бы не останавливались.
– Правда? – спросила Клодия. – А по-моему, и так довольно весело. У нас как раз хватает на жизнь, но недостаточно, чтобы испортить твои картины.
– Потребовалось бы чертовски много, чтобы испортить мои картины, – отозвался Клод, размышляя, с кем именно Хлоя обедает в этот воскресный вечер.
– Вот так все плохо, милый? – спросила Клодия.
– Не верь глупостям про то, что художника портит финансовая независимость. Будь у меня средства, я бы карикатурами не занимался.
– А что в них дурного? И учиться рисовать тебе ведь не повредит, верно? И актрисе не зазорно выступать в музыкальных комедиях. Она всегда хотя бы чему-то может научиться: приобрести чувство сцены или умение взаимодействовать с остальными… или еще что-нибудь. Вредно бывает, только если позволишь причинить тебе вред.
– Молодец. Ясные глазки. Боже, а девочка-то умна! Вся в брата пошла. Ладно, теперь можешь снова изобразить свою коронную гримасу: эдакое веселье с толикой пренебрежительности. Вот так… Где эта чертова штука? – Он приподнял левую руку над столом и опустил ее на лист бумаги. – Она, то есть ты, говорит очередному нуворишу: «Неужели вам не нравится Боротра?» А он в ответ: «Да, я всегда останавливаюсь у губернатора».
Забыв, что она актриса, Клавдия издала нервный смешок человека, ожидающего, когда же будет соль шутки.
– Большое спасибо, – сказал Клод и, добавив пару слов к подписи, прочел вслух: – А он, уверенный, что Боротра – это тропический остров, в ответ: «Да, я всегда останавливаюсь у губернатора». Теперь давай-ка изобрази.
На сей раз ошибки в смехе Клодии быть не могло – смех получился самый что ни на есть искренний.
– Неплохо, Клод. Ты сам придумал?
– Конечно. Боже, да я из кожи вон вылез!
– Довольно неплохо. – Подумав немного, она сказала: – Конечно, можно спросить человека, нравится ли ему Боротра, и без теннисной ракетки в руке.
– Только не на развороте с юмористическими рисунками, – твердо ответил Клод.
Шутка вообще-то была не слишком удачная, но показалась чуть лучше теперь, когда Клодия не уловила соли, достойной – почти – остроумия Хлои. Вот что так восхищало его в Хлое. Она никогда не подводила. Не было ни одного изъяна в ее теле, ни одного изъяна в уме. Невольно напрашивалось сравнение с девушками, которые приезжают на Майские гонки[60]. Все смотрятся хорошенькими, все хорошо одеты; все веселые и очаровательные, а потом заговариваешь с какой-нибудь из них – и пиши пропало. На первый взгляд хороша, а на поверку то ужасно напоминает кого-то из знакомых, то прическа чересчур вычурная… Или в уголке рта родинка, или она потеет, или руки у нее уродливые; или рассказываешь ей одну из трех самых лучших на свете шуток, а она механически смеется. Всегда что-то находится. Но с Хлоей такое невозможно. Сколь бы близко к ней ни подойти, она не подведет, она всегда неподдельная.
– Мне тут кое-что пришло на ум, – сказала Клодия. – Рассказать?
– Почему нет.
– Когда я говорю «Неужели вам не нравится Боротра?», я ведь очень заинтересована, я думаю о нем, и мне самой он нравится, и пренебрежение возникает, только когда я слышу ответ. Так вот, если действие на рисунке занимает несколько секунд, которую из этих секунд ты хочешь нарисовать? Всегда самую последнюю?
– А я-то тут при чем? Я вообще такие шутки ненавижу. И если уж на то пошло, она больше не выглядит пренебрежительной. Просто воодушевленной и радостной.
– Вот так? Воодушевленно и радостно? – переспросила Клодия.
Клод увидел у нее за спиной призрак Хлои и подумал, какие же эти женщины разные, а вслух произнес:
– Более или менее.
Пять минут спустя Клодия стояла за его плечом и возмущенно говорила, что получилось ничуть на нее не похоже.
– И не должно было.
– И все равно она мне кого-то напоминает.
– Более или менее женщину? – предположил Клод.
– Знаю! Это та девушка, которую постоянно видишь в «Скетче» или в «Татлере», та, которая предположительно живет с сэром Иврардом Хейлом. Ну, сам знаешь! Хлоя Марр!
Холодным тоном, который она едва узнала, Клод спросил, кто так предполагает. И Клодия сразу поняла: он знает Хлою Марр и в нее влюблен. А еще она поняла, что если не будет осторожной, то потеряет брата.
– Сам знаешь, каковы люди, – быстро сказала она. – Чего только не наплетут. Наверное, их однажды видели вместе за ленчем или что-то в таком роде. А кроме того, когда девушка так красива, люди сразу думают, что она с кем-то живет.
– А про тебя что говорят? С кем ты живешь? – снова дружелюбно спросил Клод.
Клодия поцеловала его в ухо.
– С умным старшим братом. Но опять же… я некрасивая. Не то что она.
Зазвонил телефон.
– Я подойду, милый, – сказала она, но Клод на свой неспешный манер оказался у аппарата еще прежде, чем она закончила фразу.
2
Жена генерала приехала к Клейверингам погостить на несколько дней, но генералу в понедельник надо было на службу, поэтому Хлоя предложила отвезти его в город после обеда в воскресенье. Уик-энд походил на все уик-энды в Крокстоне. Хлоя поощряла хозяина, который своими ухаживаниями выставил бы себя на посмешище, не будь в них большая и очевидная доля шутки; она играла с близнецами; она была добра к некоторому количеству сереньких молодых людей и дружелюбна с молодыми женщинами. Все это заняло не слишком уж много времени. Большая часть этого уик-энда, как и всех остальных в Крокстоне, прошла в обществе Китти Клейверинг, некогда известной на сцене как Китти Келсо. Они сидели в саду или в спальне Китти, рассказывали друг другу разные истории и хохотали над ними до упаду или тихонько хихикали. В свои сорок, после весьма бурной молодости, Китти все еще выглядела в точности так, как в двенадцать, сохранив наивную невинность, которая так не давалась Клодии.
– Не знала, что ты падка на генералов, – заметила Хлоя, когда ей объяснили, кто есть кто из приехавших гостей. Они сидели под стеной в уединенном садике и ели клубнику.
– Ах, милочка, дело не в генералах. Это тот самый генерал, с которым я едва не убежала. Сессил. Разве я тебе про него не рассказывала?
– Нет, дорогая. Но можешь придумывать по ходу.
Китти, в сущности не нуждавшаяся в приглашении, легонько шлепнула Хлою по руке и начала рассказ:
– Это было, когда я сбежала от моего первого мужа, от Эрнста. Я приколола к покрывалу записку. Едва я вышла из дома и пошла делать укладку перед тем, как встретиться с Сессилом на вокзале Виктория, Эрнст прокрался в мою спальню и приколол записку к моей подушечке для булавок. Вот это, дорогая, я называю «ирония судьбы». Две записки – так близко друг от друга и так далеко. Каждая содержит ужасное известие. И каждая – ужасающим образом – не в силах его передать. Я слишком отклонилась от темы?
Читать бесплатно другие книги:
