Невеста вечности Степанова Татьяна

Глава 46

Цветной бульвар

В этот вечер погожий, холодный и прозрачный Леночка Уфимцева с нетерпением ожидала, когда же на город наконец опустятся сумерки.

Уже смеркалось, когда она выскользнула из дома и отправилась к банку на Цветном бульваре, точнее к уличному банкомату. Она хотела снять часть денег с карточки – тех самых, что так милостиво опять прислал ей отец.

Он дважды звонил и спрашивал – как дела? Как прошли похороны? Ты попрощалась с дедом, Лена? Леночка солгала и сказала: да, папа. Она боялась, что он снова перекроет ей денежные потоки. Она готова была унижаться и лгать. Отец сообщил, что приедет в Москву не раньше середины ноября. «И мы с тобой тогда серьезно поговорим, дочь».

Да, папа, да, да, да…

Плотно застегнув куртку, надвинув на самые глаза капюшон худи – все в прежней своей манере, – Леночка медленно брела по Цветному бульвару.

В этот вечер октябрьский, холодный, ясный, полный звуков, полный городского шума…

Из метро валила толпа, возле цирка тоже собиралась толпа – зрители на вечернее представление. По бульвару фланировали гуляющие. Витрины магазинов, кафе и ресторанов манили яркой иллюминацией и рекламой. Торговый центр «Цветной» походил на стеклянный куб, источающий потоки света.

Деревья на бульваре серебрились в уличной подсветке, словно осенью в октябре на каждом дереве распустились невиданные электрические цветы.

Леночка подошла к банкомату на углу, сунула карту, сняла наличные. Из кафе по соседству доносилась негромкая музыка. Из бара – тоже. Возле итальянского кафе встречались парочки. За витриной японского кафе не видно ни одного свободного столика.

Мимо прошли студенты, мимо проехал джип с открытыми окнами, оглушающий музыкой. Мимо, обнявшись, проплыла, словно земли не касаясь, пара влюбленных.

Кто-то шел с пакетами и сумками из «Цветного», кто-то – из соседнего кафе, где варили лучший в столице кофе, с едой на вынос – пакетами и картонными стаканчиками в руках. И все мимо, мимо, мимо застывшей в ступоре у банкомата Леночки Уфимцевой.

На нее никто не обращал внимания, на нее никто не смотрел, ею никто не интересовался. Огромный город словно не замечал ее, стоявшую на углу на тротуаре возле банкомата.

Город жил сам по себе и плевать хотел, да, и плевать хотел…

Полный огней, благополучный и сытый, шумный и праздный, деловой и такой равнодушный, город готовился к долгой осенней ночи. И собирался провести ее так, чтобы не пожалеть утром ни об одном канувшем в небытие мгновении.

Город – родной и чужой, полный жизни.

Жизнь кипела, била, как родник, и она не собиралась сдаваться. Бесконечный, вечный, праздный поток – до конца времен, если он есть где-то, этот самый конец.

Леночка спрятала деньги в карман куртки.

Она никак не могла решиться.

Витрина кафе манила светом, уютом, ароматом свежемолотого кофе и ванилью. Всего-то и нужно – сделать пару шагов, открыть дверь, войти и сесть за свободный столик.

Но Леночка не могла себя заставить. Дома ждала пустая пыльная темная квартира – ее мир, такой привычный и безопасный. Можно вернуться, подняться на лифте, снова запереться на все замки и…

Леночка Уфимцева не знала, как поступить. Она застыла, как уличная статуя, у невидимой глазу черты – уйти или остаться, опять спрятаться в свою скорлупу или вдохнуть полной грудью холодный воздух ночи.

Город манил и соблазнял, но не предлагал ей помощи в выборе, не сочувствовал даже.

Леночка почувствовала внезапно, как на глаза ее навернулись слезы. Она вспомнила, как ей было пять… нет, наверное, уже шесть… И дед Илья, тот, которого больше нет, в первый раз повел ее в цирк на Цветном.

Глава 47

Признание

Она сидела на больничной кровати в одноместной палате кардиологического центра имени Бакулева. Солнечный свет сочился в окно, прикрытое жалюзи.

Очень полная семидесятилетняя женщина в сером, не больничном, халате и белом головном платке, низко надвинутом на самый лоб.

Рядом – столик, уставленный лекарствами. Из палаты медсестра только что убрала капельницу на колесиках. Игуменья Евсевия попросила ее принести грелку для ног. Распухшие ступни не вмещались в тапочки. Сердце работало с перебоями, и вода распирала ноги. Уколы лазекса уже не помогали.

Про лазекс и водянку Катя не знала. Она видела перед собой полную семидесятилетнюю женщину, которую тут, в кардиоцентре, лечащий врач и медсестра называли вежливо матушка Евсевия.

Между визитом в «Маяк» к свидетельнице Глазовой и поездкой в центр имени Бакулева прошло три дня. Ровно столько Катя терпеливо ждала новостей от Страшилина.

И вот он приехал в главк. И не пустой.

В кабинете пресс-центра, где трудилась Катя над очередным репортажем для «Криминального вестника Подмосковья» – надо же заниматься текучкой, пресса не ждет ни минуты, он протянул ей протокол допроса нового свидетеля.

Катя прочла «шапку» – Николай Коваль: водитель ООО «Транссервис». Это был шофер игуменьи Евсевии. Он подробно рассказывал о том, что его автофирма заключила договор в сфере транспортных услуг с Высоко-Кесарийским женским монастырем. В частности, в его обязанности входит организация поездок игуменьи. Договор на транспорт действует уже больше года, и за это время поездки осуществлялись самые разные – водитель подробно перечислял: в Москву в управление делами патриархии, в управление делами епархии, на духовный конгресс, однако в последнее время в связи с серьезным ухудшением здоровья игуменьи все поездки ограничились клиникой на Старом Арбате, кардиологическим профилактическим центром и кардиоцентром имени Бакулева.

Водитель также показал, что вечером около девяти в четверг, 10 октября, – тот самый вечер убийства, он вез матушку из кардиоцентра имени Бакулева в монастырь, и по ее просьбе они заехали в поселок «Маяк» – к кирпичному коттеджу. Этот дом она посещала и прежде несколько раз, кажется дважды, и водитель Коваль завозил ее туда по дороге из Москвы в монастырь. В прежние посещения она находилась в доме довольно долго, не менее часа. Но в тот вечер особо там не задержалась. Вернулась относительно быстро. В доме горел свет и громко работал телевизор – это водитель слышал. Калитку матушка открывала сама – хозяин дома ее не встречал. По поводу этого самого знакомого она еще прежде говорила, мол, что он с «прошлых времен, товарищ покойного мужа», а ныне просто прихожанин, нуждающийся в опеке монастыря.

Катя очень внимательно, дотошно прочла этот протокол. Он означал одно – свидетельница Глазова сказала правду, и они наконец-то поймали убийцу.

Но…

– Действительно, работала в административном отделе ЦК с 1982 по 1989 год, – ответил Страшилин на немой Катин вопрос, – Алла Никульшина, тогда еще жена академика и… работала вместе с Ильей Уфимцевым в должности секретаря отдела административных органов ЦК, курировала вопросы организации подбора кадров.

Катя вернула ему протокол – в дело.

Вот и все. Теперь слово игуменье Евсевии.

Страшилин сказал, что разыскал ее – она не в монастыре, а в Бакулевском центре на обследовании. А в монастыре клокочет скандал.

По пути в Бакулевский Катя думала: а какой скандал еще грянет, когда Страшилин предъявит игуменье обвинение в убийстве!

Сначала Страшилин вел долгие переговоры с лечащим врачом, Катя не вмешивалась, ждала в коридоре на банкетке.

Затем их все же пропустили в палату к Евсевии. И вот они встретились, наконец, лицом к лицу.

Эта женщина, так долго бывшая вне досягаемости, в тени, но с которой все началось и все закончилось.

Катя смотрела на Евсевию – пожилая, больная, как и все они – участники этого дела – свидетели, очевидцы, как и сам потерпевший Уфимцев. Старые, больные, немощные, одинокие…

Можно ли признать одинокой Евсевию – да, вдова мужа, покончившего самоубийством, и бездетная.

И нет, потому что за ней, за ее плечами, целый монастырь, целый мир, светлая, темная сторона. Что пересилит?

Страшилин представился официально – следователь следственного комитета.

– Я ждала, что вы приедете, – сказала игуменья Евсевия.

Голос ее отнюдь не старческий – красивый, грудной женский голос, вот только с каждым вздохом в груди свистело и хрипело, но она уже не обращала на это внимания.

– Хорошо, что сегодня, – продолжила она. – У меня через два дня назначена операция на сердце. Молю Господа, чтобы все закончилось благополучно. А там как знать.

– У нас к вам долгий разговор, мать игуменья. – Страшилин подвинул сначала Кате стул, потом сел сам напротив кровати.

– Я знаю, что случилось в монастыре, я готова это обсуждать.

– Да, история весьма и весьма неприятная. Ваши подопечные, послушницы монастыря сестры Римма, Пинна и Инна, прямо в этом замешаны.

– Но я сразу хочу подчеркнуть, что это случилось не в самом монастыре, а за его пределами, – сказала игуменья Евсевия. – Прошу отметить, что к тому строению на старой фабрике…

– К часовне, – подсказал Страшилин.

– Монастырь не имеет никакого отношения.

– Да, вы не стали там строиться, получили другой участок. Но это по документам. А в монастыре многие сестры монахини уверены, что часовня принадлежит и построена именно монастырем.

– Это не соответствует истине.

– Что есть истина? – Страшилин усмехнулся. – Мы с коллегой посещали монастырь с целью снятия показаний, и нас монахиня послала именно в часовню, где послушница Пинна, по ее словам, исполняла свое послушание.

– Сестра Милица просто ошиблась, – сказала игуменья Евсевия. – Вы не так поняли. Я с этим разберусь.

– Я не сомневаюсь. Может, мы и не все еще поняли, матушка настоятельница, вот разбираемся сейчас тут с вашей помощью. Они там культ Святой Смерти возомнили создать. Этот, который в Мексике, в Латинской Америке, но приспособить его к нашей, так сказать, действительности. И народ собрали словно на митинг.

– Богомерзкий грех, – игуменья Евсевия перекрестилась. – Ересь. Я своей вины не отрицаю, я и в епархии так скажу – моя вина. Но заблудшие паршивые овцы есть везде.

Катя опять не вмешивалась, молча наблюдала за допросом. Страшилин начал издалека, но она все ждала – как он станет подходить к самому главному.

– Сестра Римма не слишком похожа на заблудшую овцу. О, это такой боец, как мне показалось. Вы, церковь, еще с ней хлебнете, – заметил Страшилин. – Между прочим, она у вас много деловых проектов вела.

– Она всего лишь послушница.

– Конечно, она всего лишь послушница. Но при этом сделку с участками провернула. Себе вон отхватила это место на старой фабрике. Часовня по документам-то – частное строение. Спонсоры его строили активно. И не эти ли спонсоры монастырю помогали щедро – у вас приют открыт для детей из семей, чьи родители преступники и в тюрьме сидят.

– Дети ни в чем не виноваты.

– Ни в чем, никогда, – твердо подтвердил Страшилин, – но это ведь была идея сестры Риммы. А она сама – дочь криминального авторитета.

– Когда она поступала в монастырь, она отринула от себя все, весь мирской негатив и… кто же знал, что все это лишь маска? – игуменья Евсевия заколыхалась на кровати своим тучным телом. – Я повторяю – я своей вины за происшедшее не снимаю. Я отвечу перед епархией… Если доживу, конечно, у меня операция на сердце. Не скрою, у сестры Риммы талант устраивать и организовывать разные проекты, находить спонсоров, благотворителей. А что нам было делать, монастырю? Я старая, у нас в обители много пожилых монахинь, нуждающихся в уходе и лечении. У нас грандиозный ремонт, и он сейчас продолжается. Мы отремонтировали собор, столько всего построили для монастыря – жилые помещения, начали прием паломников, организовали эту школу-приют. Мы поддерживали все социальные, благотворительные, попечительские программы в районе. Мы помогали больным и одиноким пенсионерам, ветеранам. Мы лечили, ухаживали, кормили! Думаете, легко было все это сделать? Легко? Но мы трудились во славу Господа. Может, мы и виноваты, я виновата, но… мы старались, как лучше. А обмануть, извратить благое дело – это поступок недостойный.

– Сестры Римма, Пинна и Инна имели поручения от монастыря, то есть послушания – в том числе и на посещение одиноких пенсионеров и уход за ними.

– И они делали это со всей ответственностью. Не буду тут клеветать на них, хоть они и отступницы и великие грешницы – послушание они выполняли, у меня никогда не имелось нареканий на их счет.

– Среди прочих они посещали Уфимцева Илью Ильича, проживавшего в коттеджном поселке «Маяк».

Катя посмотрела на игуменью Евсевию. Она казалась очень спокойной, только в груди ее хрипело при каждом вздохе, как в кузнечных мехах.

– Он был убит вечером десятого октября, – сказал Страшилин.

– Мне говорили в монастыре… один из наших подопечных… молюсь за упокой его души, постоянно молюсь.

– Как сказали мне сестры Инна, Пинна и Римма, это именно вы поручили им ухаживать за Уфимцевым.

– Я утверждаю все списки на благотворительность.

– Дело не в благотворительности. Дело в том, что вы хорошо знали Уфимцева.

– Я его знала, – сказала игуменья Евсевия.

– По вашей прошлой работе в отделе административных органов ЦК партии.

– Это все в прошлом. Странно, что вы это вообще вспомнили.

– Мы расследуем убийство Уфимцева, поэтому изучаем все факты, даже из далекого прошлого. Вот меня, например, прошлое всегда интересовало. А вас, матушка настоятельница?

– Я ушла от мира. Я в монастыре.

– Но из отдела ЦК вам тоже ведь пришлось уйти, правда?

– Это было уже перед самым концом. Потом и отдела не стало, и ЦК, и партия изменилась, девяностые годы настали.

– Для меня, человека другого поколения, это не очень понятно – вот такая метаморфоза – вы кадровый сотрудник партийных органов, идеологически подкованный и проверенный. Борец с религией, вы ведь, когда работали, считались атеисткой, иначе как же это – работать в ЦК? И вдруг – такой поворот – религия, монастырь, монашество.

– Нам приходится делать выбор. Бог всем предоставил это право – право выбора.

– В отличие от смерти, которая выбора не предоставляет?

– Да, в отличие от смерти. Я лишилась работы, и у меня произошла личная трагедия – у меня умер муж.

– Покончил с собой – ваш муж академик Никульшин.

– Застрелился из наградного пистолета, – игуменья Евсевия выпрямилась. – Великий тяжкий грех самоубийства… Я была в отчаянии. Я осталась совсем одна. Я утратила все, что имела. А тут и в стране нашей поменялся государственный строй. Я стала задумываться о вещах, о которых прежде не думала никогда. Постепенно я пришла к религии. У моего мужа среди друзей были не только ученые или военные, но и представители церкви. Мудрые люди. Они помогли мне в самый горький мой час. Они наставили меня на путь истины. Для вас – человека относительно молодого – странна такая метаморфоза? – спросила Евсевия. – А я пропустила всю эту великую боль и весь этот поиск через себя. Почему у меня сердце такое… фактически от сердца уже половина осталась… Потому что все через себя я пропустила, пережила. И я ушла в монастырь. Но так получилось, что желанного покоя и уединения я поначалу не обрела. Был востребован мой опыт административной работы. Церковь воссоздавала многое из руин забвения. Нужно было работать, организовывать – в том числе и монашеское движение, женское монашество. И я работала на благо епархии. Я работала не покладая рук. А зажить монастырской жизнью мне довелось лишь в последние годы, когда я возглавила Высоко-Кесарийский монастырь.

– Административный опыт работы у вас, конечно, богатейший, – согласился Страшлин кротко. – А вы на какой должности работали в ЦК?

– Это так важно сейчас?

– Для дела о расследовании убийства Уфимцева важно.

– Я занимала должность секретаря по кадровым вопросам.

– В подчинении у Уфимцева?

– Да, я работала у него.

– А что случилось потом?

– Долгое время мы не встречались и не общались. Когда я возглавила монастырь, оказалось, что мы – фактически соседи. Впрочем, я всегда знала, что он живет в «Маяке». У него там дача. Но это все – тень мирская, все в прошлом. Единственно, когда я узнала, что он одинок, что так и не женился, вдовствует… что сын его уехал за границу и некому за Ильей… за Ильей Ильичом присматривать, я поручила послушницам включить его в наш список благотворительный на социальный уход и попечение.

– А откуда вы узнали?

– Он сам мне сказал, пожаловался. Мы увиделись через много лет. Это все, простите? – спросила Евсевия. – Мне пора принимать лекарство. Я была рада оказать помощь следствию.

– Нет, это не все. – Страшилин аккуратно и не спеша записывал ее ответы в протокол, – наш допрос продолжится. Я не могу его прерывать в связи с тем, что у вас через несколько дней операция. Уделите нам еще время, пожалуйста.

– Ну хорошо, только я не понимаю. Я, кажется, ответила на все ваши вопросы.

– Нет, не на все. Меня удивило, признаюсь, что вы так нейтрально отреагировали на то, что ваш прежний сослуживец и ваш начальник Уфимцев убит.

– Когда я узнала, я стала молиться за упокой его души. Я монахиня, я не могу ни кого-то подозревать, ни осуждать, ни проклинать. Мой долг и обязанность – молиться – за упокой, за царствие небесное для него, несчастного.

– Признаюсь, что мы подозревали в его убийстве ваших подопечных – сестер Римму, Пинну и Инну.

– Да что вы такое говорите? Нет, они не могли! Культ смерти… богомерзкий грех… неужели вы думаете, что они пошли на убийство…

– Ритуальное убийство ради культа Святой Смерти… Звучит, конечно, как гром среди ясного неба, – сказал Страшилин, – но дело, кажется, не в культе и не в ритуалах. А в гораздо более сложных вещах. И простых, в то же время.

– Как это? – игуменья Евсевия нахмурилась.

– А вот это вы скажите нам – как это. – Страшилин положил ручку рядом с протоколом. – За что вы убили Илью Уфимцева?

Катя замерла – ей показалось, что тот самый гром среди ясного неба вот-вот грянет в душной, маленькой, пропахшей лекарствами и старостью палате Бакулевского центра.

Игуменья Евсевия протянула руку к столику с лекарствами, но рука бессильно упала, как плеть.

– Прошу, ради Бога, те две таблетки в мензурке и воды налейте мне.

Катя мгновенно выполнила ее просьбу – подала таблетки и плеснула в больничный стакан минеральной воды из бутылки.

Страшилин же не знал жалости в этот момент.

– Ведь это вы убили его, – сказал он, – вы приезжали к нему в тот вечер. Вас видела соседка, и у нас показания вашего водителя. Вы приехали в «Маяк» к Уфимцеву в девять. И вы последняя, кто его видел живым.

«Он включил телевизор громко, чтобы не было слышно, о чем они говорят с игуменьей, возможно, ссорятся, – подумала Катя. – Это ее след там на полу. В ходе ссоры она ударила его лампой по голове, швырнула лампу в камин и в панике покинула дом. Шофер и Глазова подтвердили, что она там находилась недолго. Страх погнал ее вон, и она даже не заметила, что Уфимцев еще жив. Не заметила, как он пишет на полу кровью свое последнее обвинение… Да, все сходится. Наконец-то у нас все сходится. Но каков мотив?»

– Пожалуйста, не спрашивайте меня сейчас. Я вам все расскажу, но после операции.

– Следствие не может ждать так долго, – отрезал Страшилин. – Несмотря ни на что я желаю вам здоровья, но… Следствие по делу об убийстве не может ждать. Я сейчас позвоню, сюда вызовут вашего шофера Коваля и свидетельницу-соседку, и мы проведем очную ставку, уличающую вас в посещении дома Уфимцева.

– Не надо никого вызывать! Я прошу вас.

– За что вы убили его, мать игуменья?

– Я не убивала, я клянусь вам, Богом клянусь, я его не убивала.

Катя готова была подать ей новую порцию лекарства или немедленно помчаться за врачом, потому что гримаса отчаяния на лице этой бедной больной старухи была просто пугающей.

Но Евсевия усилием воли взяла себя в руки.

– Я его не убивала, – повторила она. – Хорошо, я все вам расскажу сейчас. Я не могу… не могу допустить, чтобы обвинения на мой счет еще больше повредили монастырю, который и так в центре скандала. Я думала об операции, как все сложится… Может, плохо, и тогда уже ни вам не придется спрашивать меня, ни мне отвечать вам… И все это так и останется тайной. Потому что видит Бог, я не хочу ни на кого доносить и перекладывать вину…

– Что случилось в доме между вами и Уфимцевым? За что вы его убили?

Мотив, ему необходим мотив – ясный, понятный…

– Не буду отрицать, я приехала к Илье в тот вечер.

– Вы посещали его и до этого дважды. Для чего?

– Я возглавила монастырь, а он недалеко от «Маяка». Я знала, я всегда знала, что у Ильи там дача. Я не хотела сначала встречаться с ним, поверьте.

– Из-за той давней истории в ЦК? – спросил Страшилин.

Евсевия опустила глаза.

– Вы и об этом слышали.

– Вы работали у него в должности секретаря-референта и считались его правой рукой и главным советником.

– Нет, я…

– И его любовницей, – сказал Страшилин. – А потом ваша связь получила огласку, и начался скандал. И Уфимцев решил от вас быстро избавиться. Он предал вас, ведь так? Он уволил вас. Вы потеряли такую должность – в отделе ЦК! По тем временам целый мир рухнул для вас – все привычное, все блага и привилегии, вы всего разом лишились. И ваш муж узнал правду. Он ведь застрелился… Не ваша ли измена с Уфимцевым и скандал на работе тому причиной, а?

– Я любила своего мужа! Он был намного старше, я… я ужасно согрешила, потому что он не мог мне уже дать того, что муж дает своей жене в браке, и я… мы с Ильей… ох, какой же грех. Я дни и ночи на коленях стояла, вымаливая у Бога себе прощения за тот плотский грех!

– Уфимцев вас предал и выгнал, спасая себя. Вы ненавидели его, поэтому и убили…

– Я не убивала! – воскликнула Евсевия. – Когда я приехала к нему и вошла в дом, он был уже мертв! Лежал там, на полу, в крови.

В палате наступила тишина. Страшилин и вида не показал – склонился к протоколу и записал свой вопрос и ответ Евсевии.

– Я приехала к нему в тот вечер, я не отрицаю, мне надо было с ним поговорить, и я… я завернула на «Маяк» по пути из Москвы в монастырь. У него дома горел свет, и я знала, он всегда дома – он не уезжает с дачи осенью и зимой на свою московскую квартиру. И калитку он не запирает… Но в этот раз там и дверь была открыта входная, лишь притворена. Я вошла, окликнула его: «Илья, ты дома?» Он мне не ответил, и я решила, что он наверху, на втором этаже…

«Точь-в-точь как Глазова тогда говорила, – подумала Катя. – Если старик не отвечает, то первая мысль – нейтральная: он на втором этаже, не слышит. А вот следующая мысль уже о…»

– И тут я увидела его на полу в луже крови, – Евсевия поднесла руку к глазам, – Господь мой милостивый… я сразу поняла – самое худшее произошло. То, чего я так боялась… И я сама испугалась. Я испугалась, что подумают на меня, обвинят меня. Как я оправдаюсь, что оказалась вечером в его доме… Узнают о нашем прошлом, все раскопают… А я монахиня, я настоятельница, за мной монастырь, его честь, его доброе имя. И я решила, что надо спасаться. Я была в панике. Я хотела сделать так, чтобы мой водитель решил, что Уфимцев жив, когда я его покидаю. И я включила телевизор громко.

– Вы включили телевизор?! – Страшилин даже снял очки, словно это они мешали ему слушать и понимать. – В тот момент в доме рядом с трупом вы включили телевизор? Зачем?

– Я не знала, что делать. Решила – мой шофер подумает – раз смотрит телевизор, значит, все в порядке. Значит, живой-здоровый. – Евсевия покачала головой. – В доме пахло горелым, чадил камин. Надо было вызвать полицию… Но я решила просто уйти, сбежать из этого дома. Там, на полу, я увидела… он успел написать одно слово… И оно все расставило по своим местам.

– Уфимцев, умирая, пытался написать слово «матушка», – сказал Страшилин. – Он указывал на вас, мать настоятельница. И не сан ваш духовный он имел в виду. Нет. Он имел в виду ваше прежнее прозвище в административном отделе ЦК, где вы на должности референта выполняли роль его тайного советника. Без ваших советов он, которого в ЦК за глаза звали «Батюшкой», не давал одобрения на назначения кандидатов на высокие государственные посты. Он вас слушался, вы имели на него неограниченное влияние, как любовница. И это вас в отделе ЦК прозвали за глаза «Матушкой».

– Вы ошибаетесь. Так звали не меня.

– Так звали вас.

– Нет, – игуменья Евсевия покачала головой. – Это сейчас в монастыре и в миру называют меня «матушка». А в те времена… в те времена, когда мы работали в ЦК, «Матушкой» звали не меня.

– А кого? – не выдержала Катя.

Она уже не могла больше выносить этот изматывающий допрос, она жаждала правды!

– Такое прозвище носил референт Уфимцева. Он, именно он и был его постоянным советником. Он собирал всю информацию о кандидатах. Он все и всех знал. И он никогда не ошибался. Поэтому Илья слушался его и делал так, как они решали вместе, вдвоем. И хотя мы любили друг друга, я никогда не имела на Илью в служебных делах такого влияния, как он – референт и советчик.

– Кто? – спросил Страшилин.

– Горлов.

– Горлов??

– Он самый… Аристарх, – Евсевия покачала головой, – «Матушка»…

– Я вам не верю, – Страшилин встал со стула.

– Я говорю чистую правду. – Игуменья Евсевия, нет, Алла Никульшина наклонилась к столику и достала из нижнего ящика черную дамскую сумку, порылась в ней и протянула Кате, не Страшилину, старую записную книжку. – Тут много телефонов, красным фломастером помечены все мои прежние мирские контакты… Связи, пошлое слово, не к лицу сейчас говорить о связях, – но здесь все наши, прежние, кто еще жив, кто работал. Порой звонят мне, просят похлопотать. Звоните, спросите их – они вам ответят, кого в административном отделе звали «Матушка».

– Но Горлов же не там работал, – воскликнула Катя, забирая книжку. – Он назвал совсем другой отдел и…

Она взглянула на игуменью Евсевию.

– Что же это, он солгал нам?

– Мы с ним не встречались сто лет, – тихо произнесла Евсевия. – С тех самых пор, с восемьдесят девятого года, когда он написал свой низкий донос. Вы, конечно, многое узнали, господин следователь, хвала вашему рвению. Но вы узнали не все. И не точно. Правда-то, она на поверхности. Аристарх много лет работал у Ильи советником, референтом. У него дар такой – собирать информацию на всех. И делать выводы. В кадровой работе с большими государственными постами это очень полезно в плане первичных консультаций. Но Аристарх, в отличие от Ильи Уфимцева, никогда не имел таких покровителей и связей, только ущемленные амбиции. Ему самому хотелось быть тем, кто вершит судьбы, кто назначает, а не тем, кто просто дает умные советы. Много лет он терпел подчиненное положение, но годы шли, и он хотел продвижения по служебной лестнице. И надеялся на помощь Уфимцева – они все же долго работали вместе. Открылась вакансия, появилась возможность занять должность в отделе пропаганды – руководящую должность. И Аристарх на это очень надеялся. Но Илья… он так привык к своему референту, что отказался его отпустить. Подрубил, так сказать, все амбиции на корню. И Горлов, он… «Матушка», он мстительный… он это запомнил. Он знал о нас с Ильей. Мы скрывались, конечно, потому что я была замужем. Но от Аристарха такое не скроешь. И внезапно наверх пошла бумага – донос – писали о моральном облике, о подрыве этого самого морального облика, писали о нашем служебном романе с Ильей. За Илью заступились его покровители из Политбюро. А меня он не уволил, он на коленях меня просил, умолял… Меня заставили написать заявление по собственному желанию. Мой муж все узнал и… Моя вина перед ним безмерна. Но поймите – он был старше меня, мы прожили в браке пятнадцать лет, а он так и не смог подарить мне ребенка. – Игуменья Евсевия закрыла глаза. – Ох грех, грех вспоминать-то об этом… Но вы обвиняете меня в убийстве, которого я не совершала. И я хочу, чтобы вы поняли. Тот донос на нас… Илья Уфимцев – он же был не дурак, он сразу понял, кто написал. Он вызвал Горлова на ковер и приказал ему убираться вон. Он имел право его уволить. И он это сделал. Это был восемьдесят девятый год, тогда все еще казалось незыблемым. Никто не мог предположить, что через два года вся эта наша партийная структура рухнет. Аристарх Горлов воспринял свое увольнение как вселенскую катастрофу, как полный тотальный крах, вы понимаете, о чем я?

– Я понимаю, – сказал Страшилин, он снова сел и вернулся к протоколу допроса.

– Он этого никогда не простил. Не смог. – Евсевия покачала головой. – А я вот его простила за ту подлость. Долг христианский прощать. И когда мы так неожиданно с ним встретились…

– Где, когда вы встретились с Горловым? – Страшилин записывал.

– В кардиологическом центре. Я приехала к врачу на консультацию. Гляжу, а он в кресле у кабинета сидит. Такой старый, сморщенный… Он сначала меня не узнал в монашеской одежде, а я его сразу узнала. Потом пригляделся и… Это произошло месяц назад. Он стал мне жаловаться на все: на жизнь, на то, что жена его скончалась, на то, что он инфаркт перенес, едва концы не отдал, на нищенскую пенсию… Я простила его – несчастный человек, подумала я. Это я ведь по его просьбе выхлопотала ему через администрацию бесплатную путевку к нам в «Маяк», в санаторий для пенсионеров. Лучше бы я этого не делала, но он так просил, так жаловался на сердце. А я сама сколько с этим сердцем вынесла – и стимулятор, и шунтирование, и теперь вот повторную операцию на клапане. Я простила его и хотела одного – помочь, выполнить свой христианский долг.

– И что произошло? Почему вы об этом жалеете?

– Потому что случилась беда. И вы эту беду сейчас расследуете.

– Говорите все, что вам известно.

– Я выхлопотала ему путевку в санаторий, монастырь оказывает пожилым там помощь, так что меня послушали и выделили ему бесплатную путевку. Мы говорили по телефону, он благодарил меня. Как будто ничего не было – и той его подлости, и всей той истории. И я подумала – какая же сила в нашем христианском умении прощать… я так радовалась, я молилась. А потом Аристарх внезапно позвонил снова – он сказал, что случайно увидел Илью в магазине в поселке и шел за ним до самого его дома. «Богатый дом какой, сумел устроиться, сумел денег нахапать, наворовать», – сказал он мне, и голос его звенел от ненависти и… Это такая ненависть, такая чудовищная злоба, что я… Мне стало не по себе. Я как раз находилась в Бакулевском на двухдневном обследовании в стационаре. Все мои показатели сразу резко ухудшились, потому что я очень встревожилась… Я не понимала, что меня так пугает, этот его звонок… эта ненависть, что копилась, зрела столько лет. И я решила поговорить с Ильей, предупредить его, что Аристарх приехал, что он здесь, в санатории. Знаете, у меня не было телефона Ильи туда, на «Маяк». Я к нему приезжала до этого – первый раз весной… Долго не хотела, но потом подумала – раз уж судьба определила мне возглавить Кесарийский монастырь, который может помочь, то я… я поеду, взгляну, как он живет на своей даче, и, если надо, помогу, он ведь не чужой мне человек. Мы встретились весной, и после этого я попросила послушниц – этих самых заблудших овец Римму, Пинну и Инну – взять над ним шефство и помогать. А второй раз я поехала к нему, когда узнала, что операции на сердце мне не избежать. Я хотела увидеть его снова, быть может, в последний раз. Мы хорошо поговорили тогда, душевно, и я подумала: вот и все, больше я его не увижу. И… не стала записывать его телефон, специально, чтобы удалить всякий соблазн. И поэтому, когда я так испугалась там, в больнице, когда Горлов позвонил, я решила заехать опять – предупредить Илью. У меня и в мыслях не было чего-то такого – ужасного, но этот необъяснимый страх… И когда я вошла в дом и окликнула его, он мне не ответил… И когда я увидела его на полу в крови, я сразу поняла – смерть… смерть до меня уже побывала здесь. А потом я прочла то, что он успел написать. И мне все стало ясно.

– Что вам стало ясно? – спросил Страшилин.

– Что я опоздала. Что это Горлов, Матушка Аристарх его убил. И я осознала одну вещь… Именно это повергло меня в такую панику, что я побежала оттуда.

– Что же это было, мать игуменья? – спросила Катя.

– Что прощение порой может все лишь испортить, все безвозвратно погубить.

Когда она потом подписывала протокол, рука ее тряслась.

Бакулевский кардиологический центр, полный больных, жил своей жизнью и знать не хотел ни о каких тайных признаниях пациентов. Тут мерили все своей собственной меркой. Некоторые вещи здесь вообще казались лишними. Другие – малозначащими и не имеющими смысла.

Но смысл существовал!

Катя поняла это… Она вдруг ощутила безмерную печаль именно потому, что они раскрыли это дело. И произошло это вот так.

Но Страшилин в тот момент испытывал совсем другие чувства.

– Номенклатура, – процедил он уже во дворе кардиоцентра, закусывая в зубах вожделенную сигарету, – старая номенклатура в огне не горит и в воде не тонет. Но смерти боится. Единственное, чего она реально боится, – это умереть. Административный опыт работы ее востребовали в церковной структуре – это после административного отдела ЦК КПСС – нет, вы слышали, Катя? Приспособляемость феноменальная у номенклатуры. И даже если один государственный строй рушится, все, как стая галок, перелетают на новые позиции и занимают места. И при этом – худший вид фарисейства. Она, Евсевия, верит тому, что поступала правильно. И я допускаю, что она действительно все случившееся пропускала через себя, переживала. Отсюда и сердце никудышнее у старухи. Но это же… это же такое фарисейство!

– Старая и больная, как они все, – сказала Катя. – И не надо злиться, Андрей Аркадьевич. Не на кого тут уже злиться… Она назвала нам имя убийцы, но… Мы поедем к Горлову в санаторий?

– Ее слова против его. Тут вариант только один – ее слова против его, – повторил Страшилин. – Вот такая ситуация у нас в самом конце. При этом все показания – и свидетельницы-соседки, и водителя – как раз против игуменьи. Даже если все эти старые номеклатурщики из ее записной книжки, бывшие партбоссы подтвердят, то… Все это лишь слова. У нас фактов нет против Горлова. Соседка Балашова видела его на участке Уфимцева, это плюс, но произошло это в начале шестого вечера. Когда тело нашли в полдень на следующий день, эксперт о времени наступления смерти нам сказал очень расплывчато – от двадцати до шестнадцати часов. Горлов его мог убить в шесть, и она, игуменья, в девять тоже могла его прикончить, согласно материалам судмедэкспертизы.

– Значит, вы не верите игуменье Евсевии? – спросила Катя. – Ваше правило не верить ни свидетелям, ни подозреваемым. Значит, вы…