Невеста вечности Степанова Татьяна

Глава 48

Мотив

Катя готовила себя если не к сражению, то к сильному противодействию, противостоянию – в самом конце этого дела.

Но, видно, суждено ей ошибаться каждый раз снова и снова. Противостояния не вышло.

Сначала она просто ждала в управлении уголовного розыска в главке на Никитском, куда они со Страшилиным приехали после допроса игуменьи Евсевии. Страшилин поручил немедленно проверить список свидетелей – сначала просто по телефону в виде оперативной информации, оставляя все допросы, как всегда, на потом.

Сыщики обзванивали фигурантов из записной книжки Евсевии – всего таких оказалось одиннадцать.

Выяснилось, что двое уже убыли с миром на Кунцевское кладбище, третьего похоронили с почестями на Новодевичьем. Еще двое уже не помнили своих собственных имен, страдая на пороге девяностолетия болезнью Альцгеймера. Но зато остальные «номенклатурщики», «протезно-костыльные войска» из числа как бывших работников бывшего аппарата ЦК, так и назначенцев, некогда проходивших всю эту партийную проверку, как верблюды сквозь игольное ушко, отвечали подробно и обстоятельно, охотно и многословно, ударяясь в воспоминания.

О да, «Батюшка» и «Матушка», звали их так. Уфимцев – он подписывал, называлось «сходить к Батюшке на поклон». Но он ничего не подписывал без негласного заключения «Матушки» – Аристарха Горлова. Почему его звали «Матушка»? А так, ради хохмы… Хотя хохма порой заканчивалась одним расстройством. Уж так повелось – «Батюшка» и «Матушка». Начальник отдела административных органов ЦК в ранге министра и его референт советник-всезнайка, которого опасались, как серого кардинала. К «Матушке» Горлову на поклон не ходили, ходили «показываться» – он беседовал с каждым кандидатом и определял, годен тот занять вакансию в МИДе, или в Генеральной прокуратуре, или даже в КГБ, о! И такое тоже случалось.

А потом в восемьдесят девятом «Матушка» Горлов лишился своего влияния и поста. Уволили его, то есть выгнали… И слухов, слухов об этом ходило в кулуарах уйма. Хотя кому сейчас, спустя столько лет, нужны эти слухи и сплетни?

Старики-номенклатурщики, когда их расспрашивали оперативники, лишь удивлялись. Но вспоминать начинали с великой охотой. Та часть их жизни, что ушла безвозвратно, снова воскресала в их подробных комментариях.

Катя слушала все записи этих телефонных разговоров. Итак, насчет «Матушки» – прозвища Горлова, вопрос прояснился.

– «Торговец рыбой», тот старичок в Кремлевской больнице, просто все перепутал, – сказала она Страшилину, когда они поехали в «Маяк» в санаторий. – Так уж, видно, сложилось у него в голове. Одно наслоилось на другое. Он вспомнил два факта. Вспомнил про прозвище «Батюшка» и про то, что «Батюшка» имел любовницу. Он все перепутал и объединил одно с другим в силу своей старости и недуга. Если бы сразу сказал нам про Горлова, то…

– Не получается все быстро и сразу, Катя, – ответил Страшилин.

– Я теперь после рассказов стариков из списка лучше понимаю, почему Уфимцев перед смертью написал не имя Горлова, а его прозвище. Видимо, там тогда так было у них принято называть друг друга за глаза. Они даже сейчас в телефонных разговорах через столько лет предпочитают называть не фамилии, а цековские прозвища. Своеобразный замкнутый круг своих, и только своих. Своеобразная, годами отрепетированная манера внутреннего кулуарного общения. Это въелось в их плоть и кровь, в их старческую память. Уфимцев – не исключение. Поэтому он написал «матушка», возможно, в самый последний момент перед смертью ему показалось, что именно так его убийцу быстрее найдут. Но он ошибся. Как вы и говорите – не получается все быстро и сразу. Много времени прошло с момента, когда в ходу были их прозвища.

В ОВД в «Маяке» они забрали с собой двух местных оперативников на машине, чтобы в случае надобности этапировать Горлова в Москву, в Следственный комитет.

Тихие аллеи санаторного парка уже тонули в вечерних сумерках, когда они подъехали к корпусу со львами и колоннами. Солнце медленно опускалось за реку, трогая нежными неяркими закатными красками кроны деревьев и крыши домов.

С участков тянуло дымом, где-то жгли палую листву.

Страшилин официально предъявил начальнику санатория свое удостоверение, сказал, что он приехал по делу об убийстве, и приказал вызвать Аристарха Горлова в приемную – в этом офисе обычно оформляли курортников на постой. За ним пошла дежурная медсестра, и вернулись они не быстро.

Аристарх Семенович Горлов, одетый все в тот же свой поношенный, застиранный, однако чистый спортивный костюм, медленно оглядел их с порога – Страшилина, Катю, свободный стул в центре комнаты.

– Добрый вечер, – произнес он.

– Аристарх Семенович, помните, вы просили нас найти убийцу вашего товарища Уфимцева? – спросил Страшилин. – Не был он вашим товарищем, Аристарх Семенович. А убийцу его мы отыскали.

– Да? – спросил Горлов.

– Вы же сами просили. Вы этого хотели?

– Да, – это «да» звучало уже по-иному.

Катя смотрела на старика. Какая же мука, мука, все эти допросы…

– Вы правда хотели, Аристарх Семенович?

– Да, я хотел.

– Вы желали, чтобы мы вас нашли?

Горлов глянул на Страшилина из-под своих кустистых седых бровей.

– Это ведь вы убили Уфимцева.

Сейчас станет кричать, возмущаться – да как вы смеете, да вы что, я не убивал, я…

Катя слышала, как звенит-переливается эта могильная мертвая тишина. Потому что Горлов не кричал, не возмущался и не отрицал обвинение.

– Игуменья Евсевия дала на вас показания, – объявил Страшилин, не уточняя сути этих показаний. – И самое главное – Уфимцев не сразу умер, когда вы ударили его лампой. Он прожил еще несколько минут и написал кровью ваше прозвище, что было у вас в отделе ЦК, где вы работали у Уфимцева референтом. Ваше прозвище – «Матушка», Аристарх Семенович… Оно вам совсем, совсем не идет, просто насмешка какая-то, профанация, да? Но роль свою в этом деле сыграла. Вы покинули дом Уфимцева слишком быстро, вы даже не проверили – жив он или мертв и что там царапает пальцем окровавленным на полу.

– Он это заслужил, – Горлов произнес это так тихо…

– Не слышу. Громче.

– Он это заслужил. Он заслужил!

– Не кричите, Аристарх Семенович.

– Он заслужил, он… негодяй, вор, вор, подонок, старая мразь! – Горлов стиснул кулаки.

В запавших глазах его теперь сверкала ненависть.

– Я знал, что вы докопаетесь. Установите, найдете, что я работал с ним. И с этой старой лицемеркой! Благодетельница – игуменья… Я ждал, что вы вернетесь, что вы все узнаете.

– Мы узнали. Мы поймали убийцу, как вы и хотели. Вас. Вы ведь желали, чтобы мы вас поймали, Аристарх Семенович.

– Нет… то есть да… я знал, что это произойдет рано или поздно.

– За что вы убили Уфимцева? В общих чертах мы это себе представляем. Но мне нужен мотив. И я хочу услышать это от вас самого.

– Я… не хотел, я ничего не планировал, все произошло совершенно случайно.

– Верю вам. И как все это произошло там, в «Маяке»?

– Она, Алла, то есть теперь игуменья, выхлопотала мне путевку в санаторий. Мы встретились случайно в больнице – я ведь инфарктник, ну и она тоже еле хрипит, водянка ее душит. Она прикинулась этакой доброй самаритянкой – выхлопотала мне сюда путевку бесплатную. Швырнула подачку.

– Игуменья желала вам добра и здоровья, – сказала Катя. – Зачем вы так, Аристарх Семенович?

– А затем, что все это видимость одна, притворство. – Горлов сморщился. – Уж кто-кто, а я-то Алку знаю, сколько работали вместе. И мужа она своего до самоубийства довела.

– Но это же вы написали на них с Уфимцевым донос! – снова не выдержала Катя.

Страшилин ее не останавливал – спрашивай его.

– В курсе вы, да? Я сделал тогда, что должно. Я поставил в известность вышестоящие органы партийные. Они имели связь на работе, связь! Разве это дело? Какой пример они подавали своим моральным обликом? Тогда партия строго это пресекала, о моральном облике пеклись. Вот сейчас озаботились же традиционными ценностями, вон сколько бубнят. А тогда у нас, в партийных органах, это было непреложное требование – беречь как зеницу ока моральный облик. И я сделал то, что должен, я проинформировал вышестоящее руководство об этой их связи. А меня уволили. Илья Уфимцев – он меня уволил. За него вступились высокие покровители, а я таковых не имел. Я ведь был у него в подчинении. Он выгнал меня из отдела с позором. Грозил вообще поставить вопрос о моем исключении из партии. Я стал изгоем в одночасье, они – то есть наши… цековские… это такой круг, что если тебя оттуда исключают, ты уже никто для них. Я туда сунулся, сюда – глухая стена. И потом, когда уже все рухнуло, когда Ельцин пришел, они же все сумели сразу устроиться – кто куда: в банки, в совместные фирмы, как Уфимцев вон, в администрацию. Они… все наши стали жить даже лучше, чем прежде, деньги рекой текли – что я, не видел, что ли? А от меня все шарахались, как от чумы, никуда не брали, ни в какие свои фирмы и фонды. Никакой работы приличной, мы с женой жили только на мою пенсию. Жена никогда не работала, так что и пенсии у нее никакой. А я бился, как рыба об лед, а меня они отовсюду посылали. И причиной было то, что Илья Уфимцев очернил, разрушил мою репутацию! Он погубил, уничтожил меня!

– То есть вы перестали в своем кругу считаться своим, лишились доверия, – сказал Страшилин, – но это же было миллион лет назад, Аристарх Семенович. Нас же интересует то, что произошло в коттедже. За что вы убили Уфимцева?

– Коттедж его этот, – прошипел Горлов, – такой домина, такие хоромы отгрохал себе Илья… Денег нахапал, это ж сколько надо наворовать в своей той фирме совместной, в банке, чтобы такой дом построить. А у него еще ведь и квартира элитная на Трубной. Деньги воровал, хоромы строил, пока мы с женой на картошке да каше, на одну мою пенсию… – Он сжал худые кулаки. – Я приехал в санаторий по бесплатной путевке. Я знал, что он живет в «Маяке», но я не хотел… я ничего не хотел. И ходить бы к нему не стал… Но я увидел его накануне днем в магазине – совершенно случайно. Я сушки покупал к чаю, на сушки у меня денег хватает. А он покупал красную рыбу – большую упаковку… И чай дорогой. Я шел за ним до самого его дома, увидел эти хоромы его. Я вернулся в санаторий. Я опять же ничего не хотел и ничего не собирался требовать…

– А что вы могли потребовать? – спросила Катя.

– Я? – Горлов на секунду умолк. – Я мог… да, я мог все. Но я не хотел сначала… не хотел ворошить прошлое. А потом мне стало так обидно… Вот тут, – он положил руку на сердце, – думаете, отчего у меня инфаркт? От этого самого, от жизни собачьей нашей. Я позвонил ей, Алле, игуменье… Сказал, что видел Илью, что он все такой же гад. И она чего-то так встрепенулась, так заволновалась… И я подумал: ааааа, старая, боишься меня. Все еще боишься, несмотря на то, что я вот такая развалина и больной, а если ты боишься, то и он испугается… Я чувствовал себя сильным, впервые после болезни… я чувствовал себя мужиком, когда шел туда, в поселок. Калитка у него не запиралась, просто какая-то фигня сверху на заборе. Я открыл, вошел, гляжу – он в саду копошится. Увидел меня и… «Ну здравствуй, здравствуй»… Руки мне не подал, сразу в дом повел – показывать, хвалиться, как живет…

Катя вспомнила большой, захламленный, неуютный коттедж. Если это считать за богатство…

– Я просто хотел поговорить по-хорошему с ним. И я чувствовал силу в себе. А он даже не предложил мне сесть. Сказал, что паршиво я выгляжу. Он был в смятении, он не ожидал меня встретить через столько лет. И от того, что он встревожился и испугался, он начал вести себя со мной, как прежде, нагло, как начальник с подчиненным, как барин со слугой. Он сказал, что если я рассчитываю на хорошее к себе отношение, мне… мне надо сначала попросить извинения… попросить прощения. Мне! Я сказал, что это ему нужно просить у меня прощения, за то, что выгнал меня, как пса, а я ведь служил ему верой и правдой столько лет. А он искорежил мне жизнь, оставил меня на склоне лет с одной пенсией, без средств к существованию. А он усмехнулся так криво… и спросил: не денег ли я взаймы пришел стрельнуть. И ткнул пальцем на дверь – убирайся вон из моего дома. Из этого дома, который он отгрохал на свои вонючие деньги, которые наворовал, пока мы с женой бедствовали, пока каждую копейку считали, пока моя жена тяжко болела и потом умерла. И я даже последнюю ее волю – быть похороненной в гробу – не смог выполнить. Пришлось сжечь ее в этом чертовом крематории, а она боялась этого хуже смерти, умоляла меня похоронить ее на кладбище. А я сжег ее и прах никак не мог похоронить потом, потому что денег не имел, я даже на ее похороны денег не имел. – Горлов заплакал. – А он, эта старая мразь, издевался там, в своем богатом доме, надо мной и гнал меня… Я не знаю, как это вышло – там лампа стояла с тяжелой мраморной подставкой… Я схватил ее в беспамятстве и ударил его по голове. Разбил переносицу, кровь хлынула, он захлебнулся и так сипло вскрикнул: «Помогите, убивают!» – и повернулся к окну – звать на помощь, и тогда я ударил его снова по голове, и он упал. А я понял, что убил его. Швырнул лампу в камин – я в фильме это видел. И… бежать-то я не мог, но я побежал, пошел быстро оттуда – прочь, прочь, чтоб меня не видели, чтоб меня не поймали. Больше всего я хотел, чтобы сердце мое разорвалось прямо по дороге, чтобы я умер в пути. Но я не умер. Я добрался до санатория. А потом на следующий день появились вы. У меня сердце так и зашлось. Вы сказали, что вы из полиции, что Уфимцев мертв. И я испугался, что вы уже все знаете, что вы догадались – скажете: это вы его убили, мы пришли за вами. Но вы не сказали тогда этого. А я… а мое сердце… Я ведь не притворялся тогда, у меня сердце в груди оборвалось, когда я вас увидел. И потом я все ждал – каждый день, каждую ночь, что вы явитесь. И вы опять пришли, но не за мной, а для беседы. Я держался из последних сил. И снова все ждал – это такая мука, такая нестерпимая мука… Я знал, что вы все равно все узнаете. Я не в силах был больше ждать, трепетать, бояться… Я даже хотел, чтобы вы пришли за мной. Слышите, я не мог больше этого терпеть, это такая мука, хуже смерти – ожидание. А желал, я хотел, чтобы это скорее кончилось.

– Мы приехали к вам тогда в надежде, что вы поможете нам раскрыть убийство, – сказала Катя.

– А я вот и помог, – прошептал Горлов и внезапно начал валиться набок со стула.

Страшилин едва успел подхватить его.

Катя уже мчалась по коридору санатория, призывая врачей.

Глава 49

Шок и трепет

Все закончилось благополучно. Ну, относительно. Горлова откачали врачи санатория и немедленно отправили в местную больницу. А там поставили диагноз – инсульт. Но он остался жив, хотя его частично парализовало. Правда, врачи в больнице заявили, что это временно – месяца через четыре, может, через полгода наступит улучшение. А может, и нет…

Вопрос стоял – куда помещать Горлова после больницы? Дома ведь за ним некому ухаживать, совсем некому. Да к тому же он проходит по уголовному делу обвиняемым в убийстве. Но под стражу, конечно же, никто его не возьмет и в тюрьму не посадит. Речь шла об интернате для престарелых.

Игуменья Евсевия перенесла операцию на сердце и после реанимации находилась в отделении интенсивной терапии. И к ней тоже не пускали никого.

Все это Катя узнала спустя неделю после событий в санатории. А Страшилин как в воду канул – конечно, такое дело – вроде бы раскрытое, и тем не менее куча проблем – ни допросов, ни следственно-процессуальных действий, потому что все на больничных койках.

Смутная судебная перспектива…

«Ну и ладно, – подумала Катя с каким-то невероятным облегчением, – пусть так. Значит, это дело такое. И мы же узнали, кто убийца. Мы все равно все узнали».

Так она и объявила Страшилину и добавила: «Не огорчайтесь, что так вышло, вы же раскрыли это убийство».

Страшилин буркнул: толку-то, уйма канители теперь.

Следует отметить, что разговор этот происходил не в кабинете пресс-центра ГУВД, а на вольном воздухе. Вечером – сырым и ветреным, совсем не располагавшим к прогулкам. Но Страшилин предложил «пройтись» и «где-нибудь отметить окончание дела» – в каком-нибудь уютном кабачке на бульваре. Катя решила согласиться, и они вверх по Никитской улице мимо любимых Катиных кафе, мимо консерватории и театра имени Маяковского двинулись к бульварам.

Катя вспоминала, как когда-то она вот так же брела неспешно этим путем, только спутник рядом шагал другой.

– Теперь все ясно с ними, – сказала она. – Вы правы оказались – в чем-то это дело чрезвычайно простое. Если бы мы, например, располагали более точным заключением патологоанатома о времени смерти Уфимцева, мы бы сразу вышли на Горлова. И если бы соседка, Глазова, так долго не держала рот на замке, мы бы… то есть вы бы раскрыли это дело за сутки. А так пришлось петлять окольным путем до этой часовни и всего прочего. И все же это дело в чем-то представляется мне очень необычным, почти уникальным, неповторимым.

– В чем же его уникальность? – усмехнулся Страшилин.

– Например, в том, что некоторые вещи, которые привлекли сразу наше внимание, оказались совпадением – простым или непростым, случайным или же предопределенным, кто знает. Вот Уфимцев перед смертью читал 23-й стих Иезеекииля про сестер, обещанных Богу, но ставших отступницами. И мы фактически потом с такими отступницами встретились воочию. Но не они, не сестры-отступницы убили Уфимцева. Как трактовать такое совпадение – простое, случайное или предопределенное?

Страшилин молчал.

– И в том, что они все вдруг, в одночасье, через столько лет собрались там, на «Маяке», все вместе – этот монастырь, его игуменья, эти два старика, фактически не поделившие позавчерашний снег… И наши сестры-послушницы, и призрак этого мафиози Везунчика – отца сестры Риммы, и майор ОБХСС Надежда Крылова.

– Жизнь все собирает в одну кучу, – сказал Страшилин, – жизнь распоряжается нами, как хочет.

Катя внезапно вспомнила сестру Римму – ее взгляд, ее тихий, но такой уверенный голос, когда она произносила:

«Нет, не жизнь. К сожалению, не жизнь…»

Катя не знала, что в это самое время та, о которой она вспомнила, управляла умело и лихо огромным, похожим на катафалк черным «Лексусом» – он все эти годы, доставшись в наследство от отца, терпеливо ждал своего часа в подземном гараже роскошного столичного бизнес-центра.

Сестра Римма – Маргарита Полторак подъехала к воротам Высоко-Кесарийского монастыря, остановилась и посигналила. Из ворот монастыря вышли сестры Пинна и Инна. Обе уже не в монашеской одежде, а в обычных пальто, правда, весьма скромных. Сняли они и головные платки – у обеих короткие волосы: у сестры Пинны русые, с заметной сединой, у сестры Инны – светлые, как лен.

Сестра Инна катила за собой небольшой чемодан на колесиках, сестра Пинна несла в руках две спортивные сумки, за спиной ее висел еще и рюкзак.

Сестра Римма вышла из «Лексуса» – она покинула монастырь на следующий день после происшествия в Удаленной часовне, не дожидаясь приезда комиссии из епархии. Сестра Инна вынужденно задержалась, потому что к ней в монастырь приехали мать и дядя. Семейный скандал оказался не менее громким, но сестра Инна упорно стояла на своем. И в результате семья объявила ей, что если она не покается и покинет монастырь, то домой может не возвращаться. Сестра Инна и не собиралась каяться, они с сестрой Пинной уже паковали чемоданы.

В этот вечер, сырой и промозглый, возле монастыря – ни паломников, ни автобусов, ни прихожан. Из монастырской кухни приторно пахло свежим пряничным тестом. Сестер-отступниц никто не провожал.

Сестра Римма в джинсах и кожаной куртке – стройная, изящная и ловкая, как истинная балерина, – обошла громоздкую машину и открыла багажник, начала помогать сестрам грузить вещи.

А потом они повернулись спиной ко всем этим куполам и пряникам, к своей прошлой жизни, которой так мало дорожили, и сели в машину.

Они собирались проехать весь белый свет, насколько бензина хватит. Но для начала отъехали недалеко – в сторону старой заброшенной фабрики, к Удаленной часовне.

Сестра Римма достала ключи и открыла ворота, а потом и дверь часовни. Строение по-прежнему оставалось ее собственностью, и она вела себя как хозяйка.

Вместе с сестрой Пинной они вынесли из часовни небольшой ящик, в котором покоился скелет. К этому скелету полицейские в тот раз сразу прицепились – чей, откуда взяли? Но оказалось, что скелет не настоящий, а сделан из полимеров. Такие продаются на интернет-сайтах медицинского оборудования и учебных пособий для медвузов. Сестра Римма вспоминала лица полицейских. Грешно потешаться над глупостью ближних, но сестра Римма не могла удержаться.

Она оглянулась на часовню, на это место. Возможно, в своей прошлой жизни она не часто встречалась со своим отцом, но каждый раз, каждую их встречу он вспоминал именно об этом месте и описывал его во всех деталях. А незадолго до своей гибели повез ее, свою дочь, на этом вот самом «Лексусе» сюда, на эту свалку, полную битого кирпича и мусора, и показал в натуре. Тот сон или явь в ночной келье… Ей приснилось, что отец явился и нарисовал план своей кровью. Нет, этого не случилось в реальности – лишь во сне… А наяву он просто привез ее сюда на машине и показал. И взял клятву, что она запомнит это место. И она поклялась отцу и запомнила все до мельчайших деталей, нарисовав план в своем сердце и в мыслях. И размышляла о нем слишком, слишком, слишком часто – в минуты одиночества и отчаяния, покоя и тишины и даже своего вынужденного монастырского уединения, и даже в часы долгих молитв, представляя себе, как все тут было тогда, в тот раз… Как ее отец – тогда еще молодой, живой, да, такой живой, энергичный, деловой, рисковый, фартовый, каким она помнила его с самого детства…

Как он приехал на здешнюю фабрику с золотом ставить клейма…

Как увидел ее – ту женщину-милиционершу из розыска. И понял, что погиб.

А потом увидел ее смерть…

Как удар молнии в солнечный знойный день…

Он увидел, осознал, прочувствовал смерть…

И смерть его спасла…

Сестра Инна вынесла из часовни, полной мертвых, засохших и сгнивших цветов, коробку с подвенечным платьем – свое рукоделие. Сестра Римма забрала шкатулку с золотыми украшениями, ставшими частью обряда. Потом она наклонилась и взяла горсть земли возле ступенек.

Сырая земля… Нет, не осенняя грязь, а часть того, что они оставляют тут. И того, что берут с собой.

Они погрузили все в машину, затем сели все трое в «Лексус». Сестра Римма завела мотор и нажала на газ.

Красные огни в ночи – вот они скрылись за поворотом дороги, покидая «Маяк» – нет, не навсегда, лишь на время. Потому что это место, ставшее местом силы, местом великого чуда смерти – а они в это пылко верили все трое, – еще позовет, не раз позовет их назад…

Красные огни стоявших в пробке на бульваре машин видела и Катя. Они прошли уже английский паб и французское кафе «Жан-Жак», но Страшилин не выказывал желания зайти внутрь. Катя решила, что он ведет ее в какой-то другой кабачок или ресторанчик. Она чувствовала легкое беспокойство, приятное беспокойство. Впереди сиял огнями рекламы Новый Арбат, а за ним Старый Арбат.

Расследование завершено, а значит, финита их совместной со Страшилиным работе. «Выпью с ним бокал вина и домой, – думала Катя. – Не стоит засиживаться. Если ему нужна компания, для того чтобы дойти до кондиции, я просто слиняю».

Но слинять не удалось. Страшилин внезапно остановился посреди бульвара.

– Катя, можно с вами поговорить?

– О чем, Андрей Аркадьевич?

– Поговорить серьезно?

– Но мы и так серьезно говорим, как раскрыли это дело, обсуждаем.

– Я давно хотел сказать… Подождите, постойте минуту. Здесь и сейчас скажу, потому что если начну говорить потом, когда выпью, вы либо посмеетесь, либо снова испугаетесь, как там, в номере. Да постой ты, – он внезапно взял Катю за руку, сильно стиснул и прижал к своей груди, не отпуская. – Что же, вот так все и закончится?

– Андрей Аркадьевич…

– Мы больше не увидимся?

– Будут другие дела, я мало вам помогла, в основном лишь мешала, но я…

– Да подожди ты… Катя… я хотел сказать… в общем, шок и трепет…

Катя смотрела на него, он не отпускал ее руку, все сильнее, плотнее прижимая к своей груди, и даже сквозь его плащ, пиджак и рубашку рука ощущала, как гулко и сильно бьется сердце.

– Шок и трепет, вот что я получил там, в доме Уфимцева. Труп старика на полу, эксперт, как вареный, еле шевелится, все злые, как собаки, вместо того, чтобы работать, в опергруппе отношения выясняют, кто кому чего должен… У меня башка с похмелья трещит, ощущение такое – вот-вот сорвусь с катушек… А тут еще звонок из главка – помощника, мол, спеца надзирающего мне шлют. Ну, думаю, сейчас я его встречу – надолго запомнит поселок «Маяк» и это чертово дело. А потом я выхожу на крыльцо и вижу…

Катя смотрела на него, не отрываясь.

– Я вижу вас… тебя я вижу… труп в луже крови, вся эта неразбериха, а ты тихонько так входишь… как это в песне: то ли девочка, то ли виденье… прости, что пошлости говорю, но я… Я пытаюсь рассказать тебе о себе, быть может, впервые в жизни. И я трезвый, я не пьяный. Пылинки в воздухе пляшут, и солнце вдруг все освещает – тебя, твои волосы… У тебя такой вид, что хочется тебя моментально защитить. Я это почувствовал там. И еще – шок и трепет вот здесь. – Он еще крепче притиснул Катину руку к груди. – Шок и трепет… Потеха, да? Умора? Толстый немолодой мужик трепещет, как лист на ветру. Ты назвала свое имя. Я услышал твой голос. И осознал, что я пропал.

– Андрей Аркадьевич, пожалуйста…

– Ну что «Андрей Аркадьевич»?

– Не надо, прошу вас.

– Что не надо?

– Вот это все. Я не знала, я не замечала… то есть, я замечала, конечно, но не думала… Андрей Аркадьевич, это не серьезно.

– Не серьезно?

– Нет, не серьезно. – Катя попыталась высвободить свою руку, зажатую в его огромной сильной кисти. – Это просто такой порыв мимолетный.

– Шок и трепет, – повторил Страшилин.

Он разжал руку. Отпустил.

Катя смотрела на него – вот, вот, вот, это ли – о чем он все время говорил – это ли самое важное? Но нет, нет, нет… да нет же, нет, это невозможно… Никак, потому что… Потому что он ей не нравится. Что она ему может ответить, что дать? И дело вовсе не в его внешности и даже не в его пьянстве… хотя и в этом тоже причина… Между ними такая разница во всем. И такая пропасть… Хотя пока они работали над делом Уфимцева, этой пропасти не замечалось. Но вот она возникла, разверзлась, как провал под ногами.

– Андрей Аркадьевич, я не могу, – сказала она. – Вы очень хороший. Может, самый лучший из всех. Но я не могу… Я замужем, и пусть с мужем у нас все плохо, но мы… но я… мы никак не можем расстаться. Мы пытаемся, каждый по-своему. Но пока не получается. И я не хочу вас обманывать. Я не могу вас обманывать. Не хочу делать вас несчастным.

– А так ты меня счастливым делаешь? – усмехнулся Страшилин и отступил от Кати.

– Мы же так хорошо работали с вами!

– Я все испортил, да? Полез с объяснениями в любви. Но я не сказал, что люблю тебя.

Катя смотрела на него.

– Я не сказал, что люблю. С любовью у меня, наверное, вообще напряг. Шок и трепет – это совсем другое.

– Я не понимаю, Андрей Аркадьевич.

– А я это не могу объяснить. Может, поймешь сама, когда тоже испытаешь однажды. – Он сунул руки в карманы плаща, словно показывая, что ей нечего больше бояться – ни объятий, ни поцелуев не предвидится.

– Я лучше пойду, – сказала Катя. – В этот раз отпраздновать раскрытие дела у нас, наверное, не получится. Но мы ведь еще когда-нибудь поработаем вместе. Вы правда самый лучший следователь, каких я только встречала.

Он ничего ей не ответил. Катя повернулась и пошла по бульвару к переходу. Она хотела поймать там машину, чтобы ехать домой.

Она не оглядывалась и не знала – смотрит ли ей Страшилин вслед. А когда перешла на светофоре и обернулась, то не увидела его на бульваре.

Ей казалось, что она поступила как должно. И уже никогда не станет об этом жалеть. Она даже поздравила себя мысленно с тем, что так удачно и без моральных потерь выскользнула из этой неловкой, действительно неловкой ситуации.

Шок и трепет… не объяснение в любви…

Некоторые вещи происходят помимо нашей воли. Словно легким невидимым крылом они едва касаются нас, и мы даже не ощущаем этого прикосновения, потому что знаков – предвестников грядущих событий не различить. Просто самый обычный октябрьский вечер – сырой и промозглый, мокрые тротуары, огни рекламы, палые листья под ногами на бульварах.

И все.

Нам кажется, что это мы ставим точку в самом конце истории. Но мы ошибаемся, ах ты, чтоб тебя… мы постоянно, непоправимо ошибаемся. Точку в самом конце ставит за нас всегда кто-то другой. И мы понимаем это слишком поздно, когда уже ничего не исправить.

Глава 50

Самое важное

Страшилин приехал домой на Таганку, включил свет в своей пустой квартире. Попугай Палыч дремал, как обычно, нахохлившись, на вешалке и не приветствовал его.

Страшилин снял плащ и прошел на кухню. После бульвара, после того, как они расстались, он не заходил никуда – ни в один бар.

И сейчас его мучила жажда.

А еще он думал – все к лучшему. Эта девушка… Катя… она предназначена не ему. И вообще, они завершили раскрытие убийства, теперь впереди длинный нудный путь официального расследования, горы бумаг.

А Катя…

Нет, не надо думать о ней больше… И мечтать… и желать…

Та их ночь в номере санатория – порознь на расстоянии вытянутой руки.

Страшилин закрыл глаза – ох, дурак, дурак, какой же ты болван…

Андрррррррррррррюша!

Попугай Палыч прилетел на кухню на свет и сел на столешницу – взъерошенный и встрепанный.

Страшилин открыл холодильник, достал бутылку ледяного пива, открыл и с жадностью, точно затерянный в жаркой пустыне, начал пить.

Все к лучшему…

Все к черту…

Катя…

Они не могут быть вместе.

Он этого и не хотел.

Нет, врешь…

Андррррррррррррюша, ты врешь…

Пива показалось мало, и Страшилин достал бутылку коньяка. Он сел за стол. После ледяного пива коньяк обжигал горло.

Сейчас он по своему обыкновению напьется. В этом вся его месть самому себе, вся обида и вся его личная свобода.

Им никогда не быть парой, потому что эта девушка… Катя… для него она недосягаема, хотя они и работали вместе и катались в одной машине, и разговаривали, и спорили, и обедали вместе и даже провели ночь порознь на расстоянии вытянутой руки.

Страшилин налил себе еще коньяка.

«Я проживу и так, – подумал он, – жил же я до этого…»

В темной квартире внезапно зазвонил телефон, потом умолк – кто-то явно ошибся. Так подумал Страшилин. Он решил проверить автоответчик – дома-то почти не бывал все эти дни.

На автоответчике все звонки от дочери: «Папа, где ты пропадаешь? Я звонила тебе сто раз. Мы с Денисом хотели заехать забрать Палыча. Я волнуюсь, как ты там о нем заботишься – тебя же все время нет. Палычу лучше переехать к нам, можешь сам его привезти, если хочешь.»

Страшилин глянул на нахохлившегося попугая – и ты, Брут…

Но потом он решил – да, так лучше. Старая птица без призора, еще заболеет с тоски. А там дочка, ее парень – они молодые, станут нянчиться с ним, учить его новым словам. Попугаи нуждаются в постоянном общении.

Страшлиин пошел в кладовку и достал птичью клетку. Потом он поманил Палыча пальцем. Тот послушно взлетел ему на плечо.

– Я отвезу тебя к дочке, – сказал ему Страшилин и налил себе еще коньяка. – Сейчас и поедем. Ты тут еще загнешься со мной, старый бедокур. А я хочу, чтобы ты жил долго.

Он попытался вспомнить – где, от кого он слышал эту фразу. Кто-то из свидетелей по этому делу высказал такое пожелание. Кто-то из них. А, «торговец рыбой» на пути туда…

Ну что ж…

Он мягко снял Палыча с плеча, взял в руки и посадил в клетку. Попугай не возражал. Он смотрел на Страшилина своими крохотными глазками-бусинками и словно что-то прикидывал, рассчитывал в своем птичьем уме.

Страшилин достал из кармана пиджака ключи от машины. Пошатываясь, неся в руке клетку с попугаем, он вышел из квартиры, спустился на лифте.

Машина – во дворе. И он не считал себя настолько уж пьяным, чтобы не садиться за руль и не ехать к дочери на Ленинский проспект. Он водил тачку и в гораздо худшем состоянии.

Клетку с Палычем он поставил на заднее сиденье, сел за руль, глянул на себя в зеркало, затем на место пассажира рядом. Оно пустовало. А прежде его так часто занимала эта девушка… эта прекрасная, неповторимая, редкая девушка. Катя…

Страшилин произнес ее имя одними губами: Катя…

Он развернул машину – он хотел ехать к ней, прямо сейчас, ночью. Встать перед ее окнами, крикнуть, как шалый пацан-студент: Катяяяяя! И чтобы она вышла на балкон.

Нет, надо сначала купить розы. Много-много цветов… Белых…

Почему белых?

Палыч в клетке что-то недовольно проскрипел. И это мигом отрезвило Страшилина. То есть он по-прежнему был пьян, но мечты словно умерли разом.

Нет, туда, на Фрунзенскую, к ней он не поедет. Все без толку. Она не любит его. Она не хочет его и не ждет.

Он ехал на Ленинский проспект. Он вез попугая к дочери, чтобы остаться уже совсем, совсем одному, наедине с холодильником, набитым бутылками пива.

Москва, полная огней и осеннего холода, мелькала мимо, мимо, мимо…

По Садовому кольцу через туннели, залитые мертвенным желтым светом…

Время пробок прошло, путь свободен, можно прибавить скорость и…

Страшилин все сильнее давил на газ. Ленинский проспект встретил его свистом ветра.