Невеста вечности Степанова Татьяна

Глава 34

Из темных кустов

Любовь Карловна Глазова – соседка Ильи Уфимцева – ужинала на кухне и смотрела маленький «кухонный» телевизор, когда услышала, как к дому напротив подъехала машина.

Фары полоснули светом по окнам. Любовь Карловна сразу же оставила недоеденную куриную котлетку и вышла сначала на террасу, накинула куртку, потом очень осторожно – на темное крыльцо.

Она спустилась во двор – двигалась она сейчас гораздо проворнее, чем в тот раз, когда ковыляла открывать калитку незваным гостям из полиции.

То, что в дом Уфимцева снова приехали полицейские, Глазова поняла по патрульной машине с мигалкой, остановившейся у калитки.

Она прокралась вдоль фасада своего маленького дома из силикатного кирпича прямо к забору – туда, где росли густые кусты жасмина и боярышника. Старушка видела в темноте прекрасно, и она гордилась своей дальнозоркостью. А здесь можно наблюдать за происходящим. Ее никто не заметил бы в темных кустах – ни с дачной дороги, ни с участка Уфимцева. А вот она видела все. На дороге имелся фонарь, и он горел ярко.

Любовь Карловна плотнее запахнула куртку. Отвела от лица ветки боярышника. Приехали трое полицейских. Одного из них Любовь Карловна сразу узнала – здешний участковый. Он приходил к ней в тот самый день, когда она позвонила в полицию от соседей. А после участкового к ней явились следователь и его помощница.

Любовь Карловна из своего тайного укрытия наблюдала, как полицейские через сад идут к коттеджу. Вот они снимают полицейскую ленту, налепленную поперек перил лестницы, и всходят на крыльцо. Открывают дом.

Что им там нужно?

В том, что полиция еще не раз явится сюда, Любовь Карловна даже не сомневалась. Вся логика событий вела к этому… Да, вся логика известных ей событий и тех, о которых она могла лишь догадываться и делать далеко идущие умозаключения.

Она вспомнила тот свой разговор со следователем. Она запомнила его фамилию – Страшилин. Кажется, он и его молодая напарница приняли ее в тот раз за старую дуру.

Да, за старую любопытную дуру…

Что ж, и в этом есть своя прелесть.

Пусть все так идет пока – старая дура-соседка, живущая в доме напротив…

Может, они даже вообразили, что она, словно старухи из детективных романов, готова сама раскрывать убийства. Вся эта несусветная чушь, весь этот книжный маразм.

Любовь Карловна прокручивала в голове ту свою беседу со Страшилиным. Нет, она все сделала тогда правильно, нигде не ошиблась, ни в чем не оступилась.

Она вела себя предельно осторожно с ними. И они, кажется, поверили ей. Приняли на веру то, что она им говорила.

Это хорошо, это просто отлично.

Но зачем полиция снова явилась в дом… в этот пустой мертвый дом? И на ночь глядя?

Тут только один участковый и патрульные. Следователя с ними нет. Значит… что-то не слишком важное… Или наоборот – что-то чрезвычайно важное, что немедленно следует проверить, не откладывая до утра.

Любовь Карловна быстро прикидывала: что, что они снова должны там проверить, в этом доме, где и она побывала в тот роковой день?

А в это самое время участковый Гуляев, отыскав на нижней полке стеллажа словарь Ожегова, листал толстый том и выкладывал обнаруженные деньги на журнальный столик. Потом он позвонил Страшилину по поводу находки.

Пока считали деньги и составляли протокол изъятия – там, внутри, – тут, снаружи, в темных кустах, Любовь Карловна Глазова не покидала свой секретный пост.

Она смотрела, она запоминала.

Вот полицейские вышли на крыльцо. Переговариваются тихо. Запирают дом на ключ, возвращают на место полицейскую ленту.

Участковый снова звонит кому-то по мобильному.

Что они там нашли?

Любовь Карловна напряглась, вглядываясь во тьму.

Полиция приедет еще раз. И к этому визиту следует хорошо подготовиться. Все обдумать, все взвесить.

Все будет зависеть от того, до чего все-таки они там, в этой полиции, докопаются.

Может, и ни до чего. И тогда она тоже сохранит свою тайну.

А если они что-то узнают – самую суть – и начнут уже задавать не те глупые вопросы, а вопросы настоящие, ей, живущей здесь, в «Маяке», надо очень хорошо подумать, что отвечать.

Глава 35

Дочь третейского судьи

Там, на Трубной, вечером они жестоко поссорились. А ничего вроде не предвещало.

Как только вышли из квартиры внучки, Страшилин тут же сунул в рот сигарету.

– Поверили ей? – с любопытством спросила Катя.

– Деньги в книжке, в «Маяке» ее никто из свидетелей не видел. Если она все же добралась туда и прикончила деда, то это она написала там, на полу, «Матушка». А это значит, что она знала о посещениях дома монашками. Но те про нее от Уфимцева ни слова не слыхали, и соседи тоже. По логике вещей это дед прибить ее должен был за то, что опозорила, очернила его тогда. А если не очернила и все это правда – домашние домогательства, игры педофила, то…

– Андрей Аркадьевич, вы себя убеждаете и одновременно сами себе противоречите, – усмехнулась Катя, – а мне, если честно, жаль ее. Ей в этой квартире хуже, чем в карцере. Это не монастырь даже, не место уединения, а какая-то добровольная тюрьма.

– Из которой она благополучно может выскользнуть вечером и отправиться куда угодно, – парировал Страшилин.

Они спустились на лифте и вышли из подъезда к машине. Давно уже стемнело. Где-то там, за домами, шумел Цветной бульвар.

– А чего она заперлась-то добровольно? – Страшилин пожал широкими плечами. – Я так этот момент и не просекаю.

– Может, личная причина. Парень бросил… Учитывая тот факт, что она весело жила еще в школе, такие перемены, конечно, странны. Но знаете, сейчас некоторые молодые люди так и живут.

– Не выходят из дома?

– Мир пугает, действительность пугает. Надо что-то делать, пробиваться в жизни как-то, работать, строить карьеру. А они не хотят. Многие на родителей надеются, родители их содержат, вот как нашу Елену Уфимцеву.

– Про самоубийство нам плела. Нет, мол, денег, папочка не скинул на карту. А у нее в гостиной, кажется, Поленов на стене висит. Картина дорогая, взяла бы да и загнала.

– Затворники к коммерции не способны.

– Такие уж никчемные… – произнес Страшилин. – А убить все же могут.

– Я делаю вывод, что вы ей тоже не поверили, – подытожила Катя.

– Уж такой гадкий я. Вообще такая морока с женщинами. – Страшилин распахнул дверь машины. – Садитесь, Катя. Довезу вас до дома скоренько. А потом сам расслаблюсь чуток. В горле совсем пересохло.

– Андрей Аркадьевич…

– Что?

– Вы что, опять напиться собираетесь? – спросила Катя.

– А это, простите, не ваше дело. Садитесь в машину.

– Никуда я не сяду. Зачем вы пьете?

– А это уж не ваша забота.

– Но нам работать завтра!

– Вы насчет работы не беспокойтесь. И не надо со мной говорить таким тоном.

– Да нормальный тон, я просто прошу вас…

– Таким прокурорским холодным тоном, – повторил Страшилин. – Долго мы еще тут с вами во дворе станем препираться, капитан Петровская?

– Недолго, – сказала Катя, – я вообще с вами не поеду.

– Куда вы? Подождите!

Но Катя уже широко шагала из двора по направлению к Трубной площади.

Страшилин догнал ее на машине.

– Не блажите, садитесь, я отвезу вас домой.

– Это не ваша забота, – отрезала Катя мстительно. – Езжайте, у вас уже горло пересохло. Так что не медлите, езжайте! Я сама отлично доберусь.

Она вышла из двора на Трубную и подняла руку, голосуя. Страшилин не уезжал.

– Я не потерплю, чтобы мне читали нотации, – объявил он.

– А я вам никаких нотаций не…

– Как моя бывшая. Пилила меня ржавой пилой.

– А я не ваша бывшая! – Катя махала рукой, призывая такси или частника остановиться.

Но машины мчались мимо.

– Мне сорок лет, – выдал страстно Страшилин, – и я сам могу решать, как мне жить и что мне делать, ясно вам, капитан?

– Мне дела нет до вашего образа жизни, Андрей… Аркадьевич. Только нам работать завтра и все последующие дни. Думаете, мне приятно работать и общаться с выпивохой?!

Тут возле Кати остановилось желтое такси. Она села на сиденье и сказала: на Фрунзенскую. Таксист включил счетчик.

Отъезжая, Катя обернулась. Ей отчего-то казалось, что Страшилин устроит гонки по вечерней Москве. Но он сидел за рулем и не трогался с места.

Всю ночь Катя чувствовала досаду и злость. И утром тоже. Она пришла на работу в пресс-центр, швырнула сумку на стул и с головой погрузилась в обычную «текучку».

Провалитесь вы, Андрей Аркадьевич, к черту, к дьяволу.

Но он не провалился в тартарары.

Нет! Как и в прошлый раз после загула, он появился в кабинете Кати около полудня. Вошел без стука и прислонился спиной к двери.

Катя не поднимала головы от ноутбука, интенсивно писала – пальцы так и летали по клавиатуре.

– Она бывшая балерина музыкального театра имени Станиславского и Немировича-Данченко, – сказал Страшилин.

Катя никак не отреагировала.

– Замуж не выходила, носила всегда фамилию матери – Полторак. Маргарита Полторак… Но она родная дочь Виктора Мурина по кличке Везунчик.

Катя замерла.

– О ком речь? – спросила она, хотя и так уже догадалась.

– О сестре Римме. – Страшилин чуть ослабил галстук. – Непросто было все это на нее откопать. Ну, в смысле театра, балета – легко, а вот по поводу ее дражайшего папаши… Он был третейским судьей у криминала, группировки преступные приходили к нему решать споры. Он из той, прежней еще, мафии, хотя был не такой уж и дряхлый. Влияние имел колоссальное, слушались его – как присудит, так и поступали. А потом, видно, надоело слушать. Петровка на него дело уголовное возбудила по линии ОПГ, скандал в прессе начался, он нанял таких адвокатов – закачаешься, и вроде как на следствии отбился. Дело стали прекращать за недоказанностью, а потом еще что-то поднакопали и начали по второму кругу расследовать. Полгода вся эта канитель длилась. А затем Мурина-Везунчика убили. Выстрел из снайперской винтовки, в висок ему угодили. Упокоился Витек Везунчик на Калитниковском кладбище – такой мавзолей из мрамора там ему отгрохали. Уж не знаю, дочка ли постаралась, или соратники-братва. Он был очень богатый человек, доли имел в разном бизнесе – не прямо, конечно, а через подставных лиц. Но после его смерти между крупными группировками война настоящая началась, многих просто убрали. Так что бизнес-то опасным стал. А дочке после скандала в прессе неуютно стало в театре и вообще. След ее потерялся на несколько лет. Оказывается – в монастырь она ушла, кто бы мог подумать. Была балетная дива Марго, а стала сестра Римма, скромная послушница.

– Она правда была балетной дивой? – спросила Катя, закрывая ноутбук.

– В театре справки навели по моему запросу – нет, то есть в молодые годы – да, танцевала несколько сольных партий, а потом только в кордебалете. Но жила широко, с поклонниками, с машинами роскошными, поездками в Ниццу. Видно, отец все оплачивал. А теперь она в монастыре.

– И что вы намерены делать?

– Встретиться с ней сегодня там, в монастыре.

– Но вы ведь не стали допрашивать сестер Пинну и Инну, когда узнали, кем они являлись в прошлом.

– А эту допрошу на протокол, – сказал Страшилин. – Из всей этой троицы она… мне кажется, именно ею стоит заинтересоваться особо.

– Вы ее подозреваете в убийстве Уфимцева?

– Их трое – монашек, но в доме Уфимцева женский след только один. То есть два, учитывая, что там побывала эта досужая старуха соседка – Глазова, – Страшилин отошел к окну. – Еще интересная деталь: все хлопоты по строительству часовни и выделению участка под строительство через администрацию района шли со стороны каких-то там спонсоров. И спонсоров этих нашла для монастыря именно сестра Римма.

– Значит, вы хотите ее допросить прямо сегодня? – спросила Катя.

– Угу, неужто вы со мной в монастырь собрались, мой сердитый коллега?

Катя уже деловито одевалась – день октябрьский выдался холодным и ветреным.

Страшилин молча ждал, когда она соберется и закроет кабинет.

И опять поехали знакомой дорогой туда – в «Маяк».

Но свернули не к поселку, не к железной дороге в промзону, а к станции и к монастырю.

Они уже хорошо ориентировались – когда приехали, Страшилин прямо направился к тому управленческому одноэтажному флигелю. У Кати язык не повернулся назвать это офисом.

Когда шли, Катя ловила себя на том, что пристально разглядывает всех, кто попался им на пути, – и монахинь монастыря, которых, кстати, во дворе было немного, и паломников. Ей все хотелось узнать, то есть опознать, то есть попытаться опознать…

– Что вы так встревожены? – спросил Страшилин. – Тут такая благодать, лепота, а вы как на иголках.

– Да вот все думаю про ту незнакомку на остановке автобуса, про монахиню, и все пытаюсь… может, узнаю ее среди них… Нет, не узнаю, это невозможно. Я ведь не видела ее. А там, в автобусе… я ведь ее разглядеть не успела. Боюсь, аноним так и останется для нас загадкой.

– Меня это не колышет, – сказал Страшилин, – порой важен не человек, а информация. Хотя в данном случае информация скудная и малопонятная. Скверна… Тут так у них чисто, убрано, столько цветов. И пахнет вкусно.

Катя снова ощутила аромат свежего хлеба из монастырской пекарни.

Они открыли дверь во флигель.

Сестра Милица – Катя сразу узнала ее – сидела на своем обычном месте за столом, заложенном бумагами и счетами.

Страшилин поздоровался. Сестра Милица тоже узнала их, но радости не выказала. Лишь вынужденно вежливо улыбнулась.

– Матушки Евсевии, к сожалению, сегодня опять нет, она в Москве на консилиуме у докторов, – сказала она, упреждая вопрос Страшилина.

– Да, что-то неважно у нее со здоровьем, – ответил тот.

– Мы молимся о ее здравии всем монастырем денно и нощно, – сказала сестра Милица. – Несколько лет назад она делала операцию на сердце. И вот опять, видно, нужно делать повторную. Молимся, верим, что Господь не оставит матушку игуменью. А вы по какому вопросу к нам опять?

– В рамках расследования уголовного дела, – ответил Страшилин. – Могли бы мы снова встретиться с послушницей вашего монастыря сестрой Риммой? Надеюсь, она сегодня в монастыре?

– Да, они поют с сестрами, у них репетиция, – сказала сестра Милица. – Ну хорошо, раз это нужно… Только я не понимаю, у вас дело уголовное, а у нас тут монастырь и… Хорошо, хорошо, я сейчас позову ее. Подождите, пожалуйста, в комнате для паломников.

По территории монастыря им передвигаться снова не позволили – появилась послушница – Катя вперилась в нее с любопытством – не та ли самая, с остановки, но… ах, нет, не узнать, может, только по голосу?

Но послушница, не произнося ни слова, проводила их в комнату для паломников. И оставила там.

Ждать пришлось очень долго. Катя терпеливо сидела на жестком стуле и разглядывала горшки с геранью на окнах.

За окном осенние тучи. Солнце выглянуло на минуту, а потом брызнул холодный дождь. Сестра Римма не торопилась приходить с репетиции монастырского хора. Видимо, ее не отпускали.

Прошел час. Страшилин уже потерял всякое терпение. Катя думала, что это их вот таким способом здесь, в монастыре, ставят на место – призывают к смирению. Мало ли что вы из полиции – тут свои правила. Раз приехали к нам – ждите.

И вот, наконец, сестра Римма появилась в комнате для паломников. В черной одежде – тихая и скромная. Вошла все той же своей легкой, почти невесомой, походкой.

Балерина…

Только они умеют ходить вот так – не касаясь земли.

– Добрый день, – поздоровался Страшилин, – у нас к вам снова вопросы, сестра Римма.

Она села напротив них на стул, сложила руки на коленях – все как в прошлый раз.

– Я слушаю вас. Чем могу помочь?

– Ваш отец…

– Мой отец?

– Да, ваш отец Виктор Мурин…

– Мой отец умер.

– Его убили, – сказал Страшилин. – Вы в миру Маргарита Полторак, всегда носили фамилию своей матери. Но ваш отец Виктор Мурин – известнейшая личность в криминальных кругах, очень влиятельная фигура.

Сестра Римма посмотрела на Страшилина в упор. И в темных глазах ее уже не было смирения.

– Что вам угодно от меня? – спросила она холодно.

– Мы расследуем дело об убийстве Ильи Уфимцева. Он ваш подопечный, вы навещали его с сестрами-монахинями. Выяснилось, что ваш отец, по сути, был крестным отцом мафии, третейским судьей преступного мира. Разъяснение таких вопросов, как устойчивые криминальные связи, – это как раз наша компетенция, следствия.

– Мой отец лежит в земле уже девять лет, – сказала сестра Римма. – При его жизни я всегда дистанцировалась от него и его дел. Не стану скрывать – я знала, кто мой отец. Он сам мне говорил. Он бросил мою мать, не жил с ней никогда одной семьей. Но меня он не оставлял своей заботой, давал деньги, был щедр. Оплачивал мою учебу в балетном училище. И потом всегда поддерживал меня материально. Это все, что нас связывало с ним долгие годы. Когда моя мать умерла, он снова не оставил меня в беде. Мы даже сблизились, он старел. Но я никогда не одобряла того, чем он занимался. Я всегда держалась в стороне от этого.

– Ну да, театр, балет, спектакли, аплодисменты, – кивнул Страшилин. – Как же вы после такой яркой театральной жизни в монастыре оказались?

– Вообще-то я не обязана вам отвечать, – сказала сестра Римма. – Вы вторгаетесь в мою частную жизнь без всяких на то оснований. Но…

– Да? – Страшилин достал из своего кейса протокол допроса. – А это у нас с вами сейчас не частная беседа, а официальный допрос.

– Но я вам отвечу. Я расскажу. Чтобы не было никаких недопониманий между нами и подозрений. – Сестра Римма посмотрела на притихшую Катю, словно приглашая ее в союзники. – Да, то была криминальная разборка. Так мне потом объяснили такие же, как вы, следователи, оперы, занимавшиеся всеми этими уголовными делами, которые, как рой, внезапно стали клубиться вокруг моего отца. «Ваш отец – преступник, и прикончили его такие же бандиты, свои» – так мне тогда сказали в следственном управлении на Петровке, куда вызывали меня на допросы. Сама того не желая, я внезапно оказалась в аду. В настоящем аду. В газетах писали про отца бог знает что, по телевизору тоже… В театре узнали, что я его дочь. «Дочь мафиози», – шипели мне в спину. Возникли всякие сложности на репетициях, в коллективе стали придираться. А потом начались странные ночные звонки с угрозами. Я не знаю, каким бизнесом владел мой отец, где и что он имел, в каких банках лежали деньги. Но мне стали звонить и угрожать, заставляли отдать: «Отдай, что тебе не принадлежит, а то хуже будет». Я боялась за свою жизнь, я боялась за свое будущее. У меня имелись поклонники, но их мигом не стало – все от меня отказались, отвернулись. И я отчаялась… я поняла, что прежняя моя жизнь кончилась. Надо начинать новую с чистого листа. Под новым именем, разорвав все связи с прошлым.

– И вы ушли в монастырь? – спросила Катя.

– Да. Уехала в Калужскую область, там тихий монастырь. Потом уже, через несколько лет, когда началась реставрация Высоко-Кесарийского монастыря, я перевелась сюда с благословения игуменьи Евсевии.

– Вы жертвовали какие-то средства, деньги? – спросил Страшилин.

– Я пожертвовала некоторые средства, которые могла себе позволить. Я буду с вами откровенна – мой выбор монастырской жизни продиктован тем, что мне потребовалось убежище, – сказала сестра Римма. – Я могу долго говорить вам о духовных потребностях, о вере, но… прошлое научило меня, что полицейские – люди циничные и таким объяснениям не верят. Так вот я говорю вам как есть: мне нужно было убежище. И я его получила. После убийства отца и этого кошмарного уголовного скандала, который грянул, я стала парией в своей среде – в той среде, где прожила всю жизнь. Дочь мафиози… Ну а здесь я сестра Римма. Монастырь предоставил мне кров, и тут я обрела душевное равновесие и новый статус.

– Какой статус? – спросил Страшилин.

– Послушницы.

– Вы намерены постричься в монахини?

– Возможно, в будущем.

– Ну хорошо, с этим вопросом все ясно. – Страшилин покладисто кивнул. – Понимаю, что это для вас неприятно – вспоминать все это, но я обязан выяснить для следствия.

– Я не сержусь. Гневаться – это грех, – сказала сестра Римма.

– И у сестер Пинны и Инны, с которыми вы оказывали помощь Уфимцеву, в прошлой жизни тоже произошли трагедии. Одна – чемпионка по боксу, убила свою соперницу на ринге, у второй муж покончил с собой в медовый месяц.

– Вы и о них все узнали, – произнесла сестра Римма. – Сестры хлебнули горя в жизни. Я знаю, они не очень-то многословны, но мы говорили об этом. Я не буду от вас скрывать – мы говорили об этом. Для них монастырь тоже стал убежищем. Знаете, когда смерть являет себя во всей своей грозной неотвратимой мощи, что может сделать слабый человек?

– А с Уфимцевым вы или сестры о своем прошлом разговаривали?

– Нет, никогда.

– А он с вами говорил о своем прошлом?

– О каком прошлом?

– Ну, он когда-то занимал крупный пост в ЦК, почти министр. Партийный босс был.

– А, это, да, он иногда говорил о своей работе, но я не придавала этому особого значения. Я видела в нем лишь старика, за которым нужен уход, потому что он одинок и брошен.

– Но его интерес к религиозным вопросам, к Библии… Он ведь из старой породы – они в прошлом на Пасху устраивали концерты, чтобы молодежь церковную службу ночную не посещала. И вообще проповедовали атеизм, а тут вдруг – вас он стал привечать, тексты божественные читать. Мне непонятна эта метаморфоза, я хочу разобраться.

– Это метаморфоза возраста, – ответила сестра Римма. – Я вам повторяю, смерть, она…

– Но религия больше о вечной жизни рассуждает…

– Смерть, – повторила сестра Римма, – это единственное, что начинает нас волновать в определенный момент. Для Ильи Ильича тот момент наступил. Он страшился смерти. Он боялся умереть. Он спрашивал нас… Он хотел слышать слова поддержки и утешения. Мы порой разговаривали по душам – так ведь это называется, да? Вы это от меня хотели услышать? Мы с сестрами с ним разговаривали по душам. Пытались его успокоить.

– Как успокоить? Про рай рассказывали? – спросил Страшилин.

Сестра Римма глянула на него своими темными глазами.

– Придет такой час, когда и вы не захотите слышать ни про рай, ни про ад, – изрекла она. – Это час истины. И он ко всем к нам приходит. Некоторые стараются предугадать – когда. Обращаются к гадалкам, к экстрасенсам. Но другие пытаются, как бы это сказать – отсрочить… да, отсрочить неизбежное. Так вот и Илья Ильич тоже… Он порой спрашивал: может ли быть смерть милосердна? Может ли она повременить, чуть обождать?

Катя слушала сестру Римму с напряженным вниманием. Что-то есть во всем этом… во всех этих ее словах – таких туманных и вроде как отвлеченных.

– Так не отсрочил он ничего, – сказала она, – его убили.

– Не повезло старику, – ответила сестра Римма просто, – а можно мне, в свою очередь, вам задать вопрос?

Страшилин кивнул, он записывал показания в протокол.

– Вы что же, меня и сестер в его убийстве подозреваете?

– Мы расследуем дело, – ответил Страшилин. – Вы и сестры Пинна и Инна в числе тех, с кем потерпевший Уфимцев имел непосредственный контакт.

– Но ни я, ни сестры старика не убивали, – сказала сестра Римма. – Как нам убедить вас в этом?

– Мы расследуем дело, – повторил Страшилин. – Вот показания записываем свидетелей – видите, тут у меня надпись «Протокол допроса свидетеля». Вы проходите по делу как свидетель. Я еще спросить вас хотел.

– Я слушаю внимательно.

– Вы патронируете приют для детей, чьи родители находятся сейчас в местах заключения.

– Монастырь патронирует.

– Но вы, так сказать, куратор этого приюта от монастыря. Именно вы – сестра Римма.

– Да, это один из моих обетов послушания – заниматься организацией приюта для бедных детей.

– И спонсоров вы нашли, да?

– Приложила много усилий для поиска.