Седьмое небо Устинова Татьяна

Домой она добиралась полтора часа вместо обыкновенных двадцати минут и уже в подъезде обнаружила, что неизвестно где потеряла ключи от квартиры.

Это была просто катастрофа.

Вторые ключи находились у матери, и это было ужасно. Мать жила неподалеку, на Чистых прудах, и идти до нее — если ногами, а не на пятой точке — всего-то минут семь, но Лидия не могла — ну никак не могла! — с ней встречаться, тем более что неизвестно, даст ей Леонтьев отпуск или не даст.

Рыча от злости, она во второй раз перерыла сумку — нет ключей. Господи, где она могла их потерять?! Хорошо, если в редакции, тогда есть надежда вернуть их обратно, а если где-нибудь на улице вытащили?! Что это означает?! Что нужно немедленно сменить все замки?!

Есть у матери, конечно, нечего. Только щи, которые сама Лидия сварила в минувшую субботу. Значит, сначала ей придется тащиться в магазин и потратить оставшийся вечер на готовку под аккомпанемент материнских рассказов о своей гениальности и мещанской семье отца, которая пыталась затянуть ее в болото презренного быта. Хорошо еще, если мать окажется одна, если сегодня у нее не “приемный день”, когда в ее квартиру набивался десяток “учеников” — немытых, бородатых и неизменно длинноволосых великовозрастных мужчин, которые собирались, чтобы обсудить неформальное искусство, то есть похвалить друг друга и поругать более удачливых соплеменников.

Если сегодня “прием”, Лидии придется кормить всю ораву, а потом до поздней ночи мыть посуду и ловко уклоняться от нудных разговоров и тяжеловесных ухаживаний. Почему-то “ученики” считали своим долгом ухаживать за ней, как бы делая одолжение ее матери. Сама Лидия была слишком обыкновенной, чтобы привлекать их, и это всячески демонстрировалось. Иногда вся эта компания ее развлекала, но иногда — как сейчас — ей даже страшно было думать о том, что целый вечер придется терпеть мучения и пытки, а “вечер” продолжался иногда часов до двух ночи. “Ученики” никаким рабочим графиком обременены не были, “в должность” не ходили и вели преимущественно ночной образ жизни.

Лидия злобно пнула ногой дерматиновую дверь своей квартиры и потащилась вниз по лестнице.

Снег на улице еще усилился, перед глазами теперь колыхалась отвесная белая стена, кое-где подсвеченная мертвенно-синим светом фонарей.

Ничего не попишешь, как говорил когда-то отец. Эмоции эмоциями, но ключей-то нет.

Когда она скрылась за углом дома, в подъезд неторопливо зашел молодой человек, поднялся на второй этаж и, коротко оглянувшись по сторонам, бросил в почтовый ящик длинный белый конверт.

* * *

Димке Шубину исполнилось двадцать лет, и, как все двадцатилетние, он был совершенно уверен, что знает о жизни все. Осталось только правильно применить эти знания.

Утром он сказал деду, что собирается в институт и пробудет там до вечера. Дед ужасно обрадовался, засуетился, стал спрашивать, чего Димка хочет на завтрак — омлет с ветчиной или творог, овсянку и тосты. Димке стало его жалко.

Как-то, несмотря на все свое знание жизни, он не учел, что в последний момент ему неожиданно станет жалко деда.

“Любимый братан” уехал, как всегда, еще до восхода солнца, поэтому помешать Димке не мог.

“Все идет хорошо, — сказал себе Димка, рассматривая в зеркале свое отражение. — Не смей раскисать!”

Деду восемьдесят шесть.

Вдруг они больше никогда не увидятся? Ведь еще неизвестно, как все сложится дальше. А вдруг дед умрет, когда узнает о том, что сделал Димка?!

Он вцепился пальцами в мраморный край раковины так, что под ногтями стало больно.

Все равно, все равно ему придется это сделать. Отступать некуда, сегодня последний срок. Его убьют, если он не решится. Его убьют, и тогда дед точно умрет от горя. Дед был единственным человеком, которого интересовал Димка Шубин. Дед и еще Лиза.

— Дима, ты скоро? — спросил дед из-за двери. — У меня завтрак стынет!

— Да! — хриплым от ненависти к себе голосом отозвался он. — Я сейчас иду!

Чтобы дед ничего не заподозрил, он открыл золоченый кран. Вода ровно и успокоительно зашумела в трубах. Стиснув зубы, захлебываясь в мутной жиже отвращения к себе, он снял крышку с небольшой хрустальной коробочки и вытащил оттуда тяжелые запонки, хищно полыхнувшие белым бриллиантовым огнем, а потом еще булавку для галстука. В булавке был всего один бриллиант, зато здоровый, гораздо больше, чем в запонках.

“Так тебе и надо, — злобно подумал он про брата, — не будешь свои чертовы бриллианты бросать где ни попадя!”

Он припрятал добычу в карман, и этот жест — как в кино про воров — почему-то стал последней каплей.

Димка зачем-то сел на пол, взялся руками за края пушистого цветного коврика, брошенного поверх паласа, и разорвал его пополам. Внутри у него все корчилось, как будто кто-то поливал внутренности кислотой. Потом он лег животом на порванный коврик, чувствуя в переднем кармане джинсов увесистые золотые предметы. Которые он только что украл. Которые брат даже не подумал прятать, потому что ему и в голову не приходило, что Димка может оказаться вором.

А он вор, вор, он преступник, которого обложили со всех сторон свои и чужие, и он не знает, как ему теперь спасаться, и он бежит, бежит затравленным зверем в надежде, что уйдет, хотя с каждой минутой надежда становится все призрачнее, все слабее.

Его так тошнило, что пришлось подложить под живот ладони.

Все правильно. У него остался один-единственный выход, и он намерен воспользоваться им. Он сможет. Он очень ловкий и хитрый, ему двадцать лет, и он знает о жизни все. Он умный и просто так не дастся.

А брат и без запонок не заболеет. У него таких запонок три десятка. “Да и наплевать на брата! Если разобраться, то этот надменный ублюдок вовсе никакой мне не брат. Просто так случайно вышло, что и его, и меня родила одна и та же женщина”.

— Дима! — позвали из-за двери, на этот раз несколько более настойчиво и обеспокоенно. — Что ты там делаешь? Выходи сейчас же или опоздаешь.

— Иду, — сдавленным голосом отозвался Димка, приподнимая голову с мехового коврика. — Я… я в ванне.

Чтобы все выглядело как можно более правдоподобно, он намочил и смял огромное желтое полотенце, положенное для него на край ванны.

Наверное, в его жизни больше никогда не будет таких полотенец, и ровного шума воды в новеньких трубах, и успокоительного тепла мехового коврика под щекой.

Он справится. Он уже все обдумал, только вот в последний момент отчего-то раскис. Может, оттого, что жалко деда, а может, оттого, что пришлось украсть у брата его бриллиантовые бирюльки.

— Ну где ты? — недовольным голосом спросил дед, когда он вошел в кухню. Дед стоял у плиты с серебряной лопаточкой наготове, а из плоской сковороды вылезал золотистый край огромного омлета. — Я решил, что ты там утонул.

— Я не утонул, — буркнул Димка.

Очевидно, что-то в его голосе насторожило деда, потому что он оглянулся и внимательно осмотрел внука.

— Ты чего это такой… взъерошенный? — спросил он после паузы. — Спал плохо?

— Хорошо я спал, — ответил Димка и полез в холодильник, чтобы скрыться там от старческих озабоченных глаз. — А этот где? Который суть машина для делания денежных знаков?

— Что ты там ищешь? — спросил дед недовольно. — Колбасу? Так я ее уже достал. И вообще столько мясного с утра — вредно.

— Жить вообще вредно. — Однажды по телевизору в какой-то идиотской программе для пенсионеров, “Аншлаг” называется, Димка услышал эту присказку, и она ему очень понравилась. — В конце концов все равно помрешь.

— Оно конечно, — согласился дед. — Но весь вопрос в сроках. Ешь и отправляйся, раз уж ты собрался навестить свой институт.

Димка уселся за ореховый стол, и неожиданно все это — просторная кухня, наполненная запахами свежей еды, кофе и дорогого одеколона, которым пользовался брат, и бодрыми утренними звуками, доносившимися из телевизора, и хрусткая льняная салфетка, которую дед незаметно подложил ему под локоть, и насыщенная электрическая яркость апельсинового сока в высоком тяжелом стакане, сопение деда, для виду принявшегося за газету, — показалось ему самым прекрасным, что только есть на свете.

Вот бы просидеть всю оставшуюся жизнь на этой громадной и светлой кухне, запивая соком огнедышащий омлет и жмурясь от сытости и счастья, а в случае опасностей или даже просто неприятностей прятаться за дедову спину.

Как это прекрасно, как надежно, как славно, когда есть спина, за которую можно спрятаться!..

Чувствуя, что вот-вот заплачет, Димка рывком отодвинул стул и бросился вон из кухни.

— Ты что? — спросил дед. — Заболел?

— Дед, ты меня рано не жди сегодня, — скороговоркой выпалил Димка. — И вообще… не жди. Может, я не приду.

— То есть как — не жди? — Дед задрал на лоб очки и стал похож на папу Карло из древней книжки про Буратино. — Что значит — не приду?

— То и значит, — сквозь стиснутые зубы выдавил Димка. — Ты что, тупой? Не приду — значит, не приду. У девушки останусь.

— Ну-ну, — протянул дед с сомнением. — У девушки… Приводил бы ее сюда, эту свою девушку.

— Куда?! — заорал Димка беспомощно. Все выходило из-под контроля. Это оказалось в миллион раз труднее, чем он себе представлял. — Меня-то здесь из милости терпят, да еще из-за тебя, а ты!..

— Дима! — Дед выпрямился во весь рост и взялся внезапно задрожавшей рукой за край антикварного столика. — Я не хочу слушать никаких выступлений относительно твоего брата. Я их слышал миллион раз. Если хочешь, давай поговорим серьезно, не на ходу. Вернешься — и поговорим.

— Ладно! — сказал Димка с ненавистью. — Согласен. Вернусь, и будем говорить.

Он накинул куртку, схватил в охапку сумку и бросился вон из квартиры, как будто за ним гнались сразу все выскочившие из ада черти. Он не стал дожидаться лифта и выскочил на лестницу. Он побежал вниз, отчаянно торопясь и топая так, что качались листья диковинных растений, которыми была заставлена лестница. Цветной узор ковровой дорожки сливался перед глазами в огромное алое пятно.

Охранник, маскировавшийся под консьержа, выглянул из своей стеклянной будки в недоумении — здесь никто и никогда не мчался по лестнице как полоумный.

— Что случилось? — дружелюбно спросил он, увидев расхристанного Димку. — Опаздываете?

И то, что этот охранник был с ним так вежлив — а все из-за козла-братца, перед которым тут все на задних лапах ходят! — и то, что он не задержал его и не дал ему по физиономии, хотя Димка вполне это заслужил, еще усугубило его ненависть к себе, от которой у него, как у какого-нибудь неврастеника, дергалось под глазом, и это было отвратительно.

Не отвечая и не глядя на охранника, смутно и неопределенно надеясь, что бдительный страж сейчас задержит его и оставит дома до появления брата, Димка прошагал к выходу, набрал код, пинком распахнул тяжелую дверь и выскочил на улицу.

Ветер кинулся на него, впился ледяными пальцами в свитер, швырнул в физиономию горсть колкого снега, растрепал волосы, которые сразу же полезли в глаза. Когда же зима пришла? Вчера? Позавчера? Он не мог вспомнить.

Несколько дней он все подготавливал к тому, что должен сделать сегодня, метался по Москве, даже к Лизе не заезжал и совершенно не понимал, что происходит вокруг него. Он думал только об одном — как все пройдет сегодня.

Осталось выждать еще… Он посмотрел на часы. Еще пять часов. Господи, пять часов! Ужасно долго. Он не выдержит ожидания. Он просто свихнется.

Он поднял воротник куртки и зашагал к автобусной остановке. Руки мерзли, а перчатки он забыл дома. То есть не дома, а у брата, черт бы его побрал.

Он сейчас поедет в Жулебино, к Лизе. Она, конечно, закатит истерику, но Димка с этим справится. Все равно это лучше, чем пять часов бродить по улицам.

Он вспомнил, как, маленький, ждал дома мать. “Я вернусь, когда стрелка подойдет вот к этой цифре”, — говорила она медовым голосом. Она всегда говорила таким голосом, когда ей что-то было от него нужно. Например, чтобы он целый день просидел один. Димка ненавидел этот ее медовый голос. “Стрелка подойдет, и я вернусь. Понял, Димочка?”

Димочка!

Рано темнело. Тени вылезали из углов и подбирались к маленькому Димке, сидевшему под столом. Ужасно хотелось есть, потому что она часто забывала оставить ему еду, а стрелки как будто прилипали к белому блестящему кругу и не двигались. Он смотрел, смотрел, а они все не подходили к заветной отметке. У него был медведь, довольно облезлый, но большой и мягкий, и Димка прижимался к его животу, гладил его и говорил ему “мамочка”. Стрелки подходили, и он зажмуривался, прислушиваясь до звона в ушах, не поворачивается ли в двери ключ. Стрелки проходили дальше и уходили совсем далеко, а мамы все не было и не было.

С тех пор он возненавидел часы. Все детство они были его злейшим врагом. Однажды он собрал все — сколько их было в доме — и утопил в ванне. Ему тогда исполнилось семь лет, и он был очень горд собой, что наконец придумал, как избавиться от мучений.

Часы он утопил, а мучения продолжались.

Он так стиснул руку в кармане, что содрал кожу на ладони. Зачем он думает об этом?! “Прекрати сейчас же, слабохарактерный, истеричный слюнтяй! Вон подходит троллейбус, он отвезет тебя к метро, и ты увидишь Лизу. Ты не скажешь ей ни слова, она покричит немного и поможет тебе переждать эти чертовы пять часов. Нет, уже не пять, а четыре пятьдесят…”

Димка перебежал оживленную улицу и вскочил в заднюю дверь троллейбуса. Троллейбус вздохнул тяжким старческим вздохом, закрыл двери и, трясясь, покатил вниз по улице, пугливо притормаживая перед лихими иностранными машинами.

Димка сел на последнее сиденье и уставился в замерзшее окошко, на котором кто-то продышал крохотное прозрачное озерцо. Все будет хорошо.

Все будет просто прекрасно, если он переживет сегодняшний день. Он прикрыл глаза — троллейбус покачивало, и от этого хотелось спать.

Он не станет думать про деда, про часы и про медведя, которому он говорил “мамочка”. Он не станет думать про теплый уют квартиры, в которой ему было так… безопасно. Пожалуй, впервые в жизни: никто его не гнал, не шпынял, ни о чем не спрашивал, не приставал с советами и нравоучениями, чего Димка поначалу так опасался. Добродушная и деловая Наталья Васильевна — брата прислуга — наводила чистоту и иногда пекла необыкновенной вкусноты плюшки, которые Димка целый день таскал из плетеной итальянской корзины, накрытой льняной салфеточкой. Его королевское высочество, брат Егор Первый и Единственный, являлся когда в полночь, когда в два ночи, а когда и вовсе не являлся, к огромному Димкиному удовольствию. Присутствие брата, даже где-то далеко, за несколькими стенами, действовало ему на нервы. А сегодня он украл его бриллианты. И это еще самое меньшее из того, что он совершил…

Стремясь спрятаться от самого себя, Димка дернулся, открыл глаза, положил ногу на ногу, так что громадный ботинок оказался почти на окне. Старушка с цветной сумкой неодобрительно покосилась на него, и Димка улыбнулся лихой, жалкой и наглой улыбкой.

Он справится. Он перехитрит всех. Ему двадцать лет, и он знает о жизни все.

И лишь двое в раздолбанных “Жигулях” первой модели, которые кое-как тащились за троллейбусом по только что выпавшему снегу, знали, что никуда он не денется.

Считай, приехали, парень. Конечная остановка. Вылезай.

* * *

— Где он? — Тимофей Ильич Кольцов стоял у окна и рассматривал засыпанный снегом внутренний дворик.

И голос, и спина вызывали такой ужас, что Игорь Абдрашидзе невольно сделал шаг назад.

— На переговорах в “Саатчи”. — Так называлось рекламное агентство. — Ему уже позвонили, он сейчас приедет.

Кольцов еще порассматривал что-то за окном, потом тяжело, как дрессированный слон на арене, повернулся” и взглянул на зама по прессе. У того по спине, под пятисотдолларовой рубашкой, прошел холодок.

— Я попросил бы тебя, Игорь Вахтангович, проследить, чтобы до меня с ним никто не разговаривал. Дудников особенно. И Барышев.

— Ясно, Тимофей Ильич, — кивнул Абдрашидзе. Как и большинство замов, которые конкурировали друг с другом за близость к батяне, он не любил Шубина, но ему страшно даже представить себе, что произойдет, когда глава юридической службы окажется лицом к лицу с Тимофеем Ильичом. Впрочем, теперь уже бывший глава. Кольцов никому и ничего не прощает, уж Шубин-то должен был это знать. И все-таки решил урвать кусок от батькиного пирога. Неужели думал, что ему это удастся?!

Идиот проклятый…

Сначала Долголенко, а теперь вот Шубин.

А батяня-то куда смотрел?! У него под носом миллионные дела проворачивались, а он и не знал?! Никак стареет Великий и Ужасный?!

В то, что Кольцов о шубинских делах был прекрасно осведомлен и теперь лишь делает удивленное лицо, Абдрашидзе не верил.

Сегодня ночью Игорю позвонил глава агентства “Юнион” Олег Приходченко, давний друг и верный соратник. Олег сказал, что утром в газете “Время, вперед!” выйдет статья о юридической службе Тимофея Ильича Кольцова и что статья эта — конец света, если только в ней правда.

— Как же вы проспали! — заорал Абдрашидзе, страшась чудовищного батяниного гнева. Именно он отвечал за то, чтобы в прессе появлялось только то, что нужно. Абдрашидзе и Катерина Солнцева, нынешняя кольцовская жена и одновременно пресс-секретарь. Жене-то вряд ли что-нибудь угрожает, а вот с него Кольцов голову снимет.

— Да я сам не знал, — мрачно признался Приходченко. — Все делалось в такой великой тайне, что даже в редакции только сегодня узнали. Ну и сразу мне позвонили.

— Статью снимать поздно, как я понимаю, — безнадежно уточнил Абдрашидзе и по красноречивому молчанию в трубке понял, что не ошибся.

— Да там Тимофей и ни при чем почти, — намолчавшись вдоволь, пояснил Приходченко, — там один Шубин и его гениальный план мгновенного обогащения. Так сказать, этапы большого пути…

— Ты же знаешь, как батяня ненавидит, когда внутренние дела попадают в прессу. — Абдрашидзе закурил.

Голова болела, во рту было сухо и противно. Он лег спать около часа, а в полвторого позвонил Приходченко, и нужно было принимать какое-то решение. Газета вышла, даже они с их почти что запредельными возможностями не могли отмотать время назад и заставить ее вернуться в типографию.

— Давай Катьке звонить, — предложил Приходченко, но ему легко было говорить — Катьке!

Жена Тимофея Кольцова, до того как сделалась пресс-секретарем мужа, работала замом Приходченко, и Тимофей положил на нее глаз, как раз когда она занималась его предвыборными делами. Приходченко по старой памяти продолжал считать ее лучшей подругой, но осторожный Абдрашидзе понимал, что, как только в дело включится Катерина, Кольцов моментально узнает обо всем, а они еще совсем не готовы объясняться с батяней. Что бы там ни натворил Шубин, аристократ хренов, его, Игоря Абдрашидзе, тоже хвалить не за что. Он все проспал, о публикации ничего не знал, утечку информации допустил, чтоб она сгорела, вся эта информация!..

— Иди, Игорь Вахтангович, — приказал Тимофей тихо. — И попроси Елену Львовну, чтобы она часа на два вызвала Барышева и Бойко.

Дмитрий Бойко был начальником кадровой службы, и это означало только одно — конец карьеры Егора Шубина. Впрочем, с карьерой и так все было ясно. Но вот оставит ли батяня жизнь незадачливому комбинатору, пока не ясно.

Тимофей услышал, как тихо притворил за собой дверь насмерть перепуганный Абдрашидзе. Он еще немного постоял, размышляя, обошел стол и опустился в кресло.

Так-так.

Тимофей сцепил на животе огромные ручищи и прикрыл глаза.

Что-то тут не так. Что-то тут явно не так, и что именно — он пока не знает.

“Неладно что-то в Датском королевстве” — так напевает тесть Дмитрий Степанович, когда его собаки вдруг начинают скучать и отказываться от ужина.

Бывал Тимофей в этом самом Датском королевстве, и к русалке его зачем-то водили — это у них вроде как национальное достояние такое — баба с рыбьим хвостом на камне. Страна как страна, ничего особенного там последние триста лет, по мнению Тимофея, не происходило, и что там могло быть не в порядке — неизвестно.

Жена его Катерина ужасно веселилась и говорила: “Тимыч, ты самый дикий человек на свете. Это же произведение великого Вильяма нашего Шекспира”, — но он все равно не понимал.

Тимофей Кольцов плохо знал главу своей юридической службы, хотя тот работал в компании лет… шесть, наверное. По нынешним временам срок просто гигантский. Конечно, он был посвящен во многие, скажем так, неофициальные стороны Тимофеева бизнеса. Полностью Кольцов не доверял никому, не доверял он и Шубину. Больше того, к его показному аристократизму приземленный и необразованный Тимофей Ильич относился с настороженной неприязнью, но все же до сегодняшнего дня он был совершенно уверен, что Шубин — последний человек в его империи, который будет строить против шефа какие-то козни. Это противоречило здравому смыслу. Репутация юриста не просто красивые слова. Это его хлеб с маслом. Потеряешь репутацию — все, считай, ты кончился. Можешь смело осваивать профессию зубного техника или специалиста по разведению ранних овощей.

“Выходит, ошибся, Тимофей Ильич? Выходит, неправильно ты считал…”

— Тимофей Ильич, Шубин Егор Степанович, — тихо доложила секретарша. Тимофей кивнул, как будто она могла его видеть, и она, как всегда, поняла все правильно.

Шубин был бледен до зелени. “Трусишь? — подумал Тимофей с неприязнью. — Правильно делаешь, что трусишь”.

— Садитесь, Егор Степанович, — предложил Кольцов. — Может, вы мне объясните, что задела описаны в статье “Закон есть закон”, которую сегодня напечатала газета… — Он наклонился, рассматривая название газеты, которое позабыл.

— “Время, вперед!”, — подсказал Шубин. Голос у него был совершенно спокойный.

— Да, — согласился Тимофей Ильич вяло, — “Время, вперед!”. И имейте в виду, Егор Степанович, если даже десятая часть того, что там написано, — правда, вам лучше немедленно встать, ближайшим рейсом улететь на Соловки и постричься в монахи. Если же там хотя бы половина правды, то постригаться в монахи вам уже поздно.

— Тимофей Ильич…

— Я никогда не угрожаю, — перебил его Кольцов и улыбнулся. — Я просто обещаю…

Егор дошел до двери в свою приемную и секунду постоял, взявшись за начищенную до блеска медную ручку. Он брался за нее тысячу раз, никогда не обращая на это внимания, а сегодня, почувствовав ладонью ее гладкие, полированные завитки, он почему-то отчетливо понял, что все: его жизнь кончилась.

Он не думал об этом, пока читал эту гадкую статью — целый разворот! — в утренней газете, он не думал: об этом, когда позвонили из приемной шефа и попросили срочно вернуться на Ильинку, не думал, подрезая все подряд машины на Садовом кольце. Почему-то он был совершенно уверен, что, как только он скажет шефу, что все это неправда, тот вздохнет с облегчением, пожурит, что Егор был неосторожен с прессой, и отправит работать. Ну, может, поорет немного.

И еще Егор Шубин был уверен в том, что его многолетнее, верой и правдой, служение шефу и родной компании, его безграничная компетентность и гранитная, многажды подтвержденная преданность не могут в одну секунду потерять всякое значение. Идиот. Придурок.

Он открыл дверь собственной приемной, и обе его секретарши в испуге порскнули в разные стороны, так что даже упала и покатилась по иранскому ковру стильная подставка для карандашей. На столе была раскинута проклятая газета, которую они, видимо, только что обсуждали.

Все уже всё знали, и это было невыносимо. Раньше Егор Шубин и не подозревал, что это так тяжело — чужое любопытство, смешанное с осуждением, злорадством и еще чем-то радостным вроде “и ты туда же, голубчик!”.

Он почти не мог дышать, и ему страшно было даже подумать о том, как он выглядит со стороны. Следом за ним в приемную вошел один из охранников шефа, который ходил за ним по пятам, как караульный за арестантом. Впрочем, почему — как?

Егор Шубин уже почти арестант, а этот безразличный парень с водянистыми, невыразительными глазами и есть караульный.

— Доброе утро, — сказал Егор сухо и смутно удивился тому, что еще может говорить. — Мне нужно забрать свои веши.

Секретарши смотрели на него, как бандерлоги на удава Каа из книжки про Маугли. Егор отвернулся.

— Я могу зайти в кабинет? — спросил он у охранника. Не глядя на него, охранник покачал головой. Очевидно, ему было противно, что приходится разговаривать с Егором Шубиным.

— Все, что нужно, вам принесут секретарши. — Он замялся, словно ему на миг стало неудобно. — Приказ Тимофея Ильича, Егор Степанович… Извините.

Егор кивнул.

Нужно быстро со всем этим покончить. Нужно выйти отсюда, добраться до машины, а там как-нибудь. Нужно просто пережить этот момент. Как-нибудь пережить, и все.

— Соберите мои личные вещи, — сказал Егор секретарше Юле, которая таращилась на него и, кажется, даже не дышала, — Кассеты, проигрыватель, телефон, лэп-топ…

— Лэп-топ останется здесь, — перебил его охранник. — Простите, Егор Степанович.

Зачем он извиняется? Егор Шубин умер, его нет, извиняться не перед кем.

— Поторопитесь, пожалуйста, — велел мертвый Егор Шубин секретаршам. Обе они устремились в кабинет, как будто сообразив наконец, что от них требуется, и тут настежь распахнулась тяжеленная дубовая дверь и в приемную шагнул Барышев. Кто-то из коридора, из-за его спины жадно заглядывал в приемную, и он досадливо захлопнул за собой дверь.

— Привет, — коротко бросил он охраннику. — Ты чего делаешь, Егор Степаныч?

— Собираюсь, — ответил Егор холодно. Только Барышева ему сейчас и не хватало для полного счастья! — Ты разве не видишь?

— Вижу, — подтвердил Барышев. — Да я не про то. Ты чего делать-то собираешься?

Егор посмотрел на него.

— Егор Степаныч, — несколько иным тоном произнес Барышев, — ты же знаешь батяню. Знаешь, как он может… под дых дать. Успокоится, отойдет, и можно будет во всем спокойно разобраться.

— В чем? — спросил Егор и потер глаза под очками. — В чем разобраться, Николай Николаевич? В этом-то и вся прелесть хода, что разбираться, собственно говоря, не в чем. Договоров, на которые ссылаются в статье, у меня нет. Можно тут все обыскать четыре раза — у меня нет этих договоров. Что-то такое я помню про фирму “Континенталь”, которая там к месту и не к месту поминается, но это не моя фирма, я через нее ничего не покупал и не продавал…

— Ну? Это и есть самое главное. Тебе нужно батяне доказать, что ты его не… того… Что ты у него ничего не крал и его именем в своих делах не прикрывался…

— Николай Николаевич! — Егор вернул очки на место. Он сдерживался из последних сил, а сдерживаться еще предстояло долго. — Я не могу это с тобой обсуждать. Я… не готов. Я только утром обо всем узнал, да и то случайно, потому что мне в “Саатчи” попалась на глаза эта гребаная газета. Кольцов меня уволил, что будет дальше, я не знаю. Он дал мне неделю срока на то, чтобы я разобрался в ситуации, а потом он будет действовать по своему усмотрению. — Егор улыбнулся, рассматривая встревоженное лицо Барышева. — Я не имею представления о том, кто решил меня… сместить. Пока я никакого выхода из положения не вижу.

— А ты не допускаешь, что это все журналисты устроили? — Барышев оглянулся на открытую дверь кабинета, где со стеклянным звоном что-то упало и разлетелось в разные стороны.

— Нет, — отрезал Егор. — Не допускаю. Прости меня, Николай. Я правда ничего пока не соображаю.

— Еще бы, — пробормотал Барышев. — Ладно, Егор Степаныч, не дрейфь. Меня на два батяня вызвал, я с ним попробую поговорить и вечерком позвоню тебе. Так что ты телефончик не выключай. И постарайся спокойно все обдумать.

— Ладно, — пообещал Егор, — постараюсь. — Как только за Барышевым закрылась дверь, из кабинета разом показались обе секретарши. У одной в руках была огромная коробка, у второй два каких-то пакета.

— Мы все собрали, — пропищала вечно напуганная малышка Юля. — Все, что было, Егор Степанович.

“Им сегодня тоже предстоит тяжелый день, — подумал Егор. — Как только я уеду, к ним начнут ломиться сотрудники, уже осведомленные о скандале в верхах родного учреждения, а две эти мыши не только осведомлены, они даже видели часть скандала собственными глазами! Под вечер весь офис будет гудеть и упиваться, смакуя подробности того, как уволенный Шубин плакал и катался по ковру, а Барышев, отец родной, его утешал, а охранник стоял в дверях и смотрел на все представление. “Вы знаете, я даже не ожидала от Шубина, что он так может… Ну, подлец — он и есть подлец. Сегодня он шефа сдал, а завтра… И все ему мало, все мало! Ведь половина компании под ним ходила, а его еще куда-то понесло, все денег не хватает! Да, с такими соблазнами не многие справляются… Но наш-то, наш-то на работе по двадцать часов сидел, сотрудников чуть до больницы не довел, требовательность повышал, какие-то экзамены выдумывал, а сам… И вечно сердитый, холодный, слова доброго никому не скажет, не человек, а льдина. Вот вам и льдина!”

Егор быстро шел по устланному серым ковром коридору к выходу. Позади охранник тащил его вещи. Встречные останавливались и смотрели ему вслед. Телефон, поставленный на минимальную громкость, непрерывно стрекотал в кармане — крути расходились все шире и шире, и, вопреки законам физики, волна не угасала, а, наоборот, нарастала.

Ничего. Осталось совсем немного. Вестибюль, крыльцо, а там…

И в вестибюле было много народу, как будто нарочно все решили сегодня немного опоздать и таращились на странную процессию с изумлением. Еще не охваченные сенсационной информацией получали исчерпывающие данные прямо на месте. Спиной, затылком, шеей Егор чувствовал неистовое возбуждение, любопытство и страх — адскую смесь, в которую сплавлялись эмоции, когда в воздухе начинало пахнуть скандалом.

Охранник вынес коробку и пакет на крыльцо, аккуратно составил одно на другое и сказал, не глядя на Шубина и отряхивая руки:

— До свидания, Егор Степанович, — и моментально скрылся в сверкающих недрах вестибюля. Это означало, что тут его полномочия исчерпаны. Егор больше не работает в этой компании, и охранник, следовательно, ему не служит.

На крыльцо поднимались люди и осторожно здоровались с Егором. Из-за чистых стекол все смотрели на него. Ему хотелось исчезнуть. Чтобы больше никто и никогда не мог на него смотреть.

Неловко, двумя руками прижимая к животу свою поклажу, он добрался до машины и пихнул все на переднее сиденье. За “дворник” кто-то внимательный и заботливый уже засунул утренний выпуск газеты “Время, вперед!”. Егор вытащил газету, швырнул ее на щиток и долго не мог сообразить, что должен делать дальше. Кажется, нужно попасть ключом в замок, повернуть его, запустить двигатель и уехать, но как это сделать, он не понимал.

Нужно уехать. Хватит развлекать широкую общественность. На сегодня она уже развлеклась достаточно. Телефон все не унимался.

“Сейчас, если только мне удастся вспомнить, как это делается, я заведу машину, поеду в редакцию и убью ту суку, что написала про меня всю эту ложь”. Она наверняка сейчас сидит и радуется, как ловко обтяпала дельце, свалила с ног такого исполина, как Егор Шубин. И все это с помощью одной-единственной статьи, напечатанной на дерьмовой газетной бумаге. Она уверена, что умнее и хитрее всех, эта злобная шлюха, наверное, одна из самых выдающихся газетных шлюх. Она уничтожила его полностью и целиком, и он тоже сейчас уничтожит ее. Ему теперь нечего терять, он только что потерял все, что у него было, — работу, которой он добивался многие годы, и доверие людей, которых он уважал.

Больше в его жизни не осталось ничего, за что стоило бы бороться.

Мысль о том, что он может поехать и убить ее, странным образом воодушевила существо, которое еще три часа назад было человеком и называло себя Егором Шубиным. Как будто враг перестал быть виртуальным и обрел совершенно конкретные очертания. Как чудовище из фильма про Годзиллу, в которое никто не верил, пока оно не откусывало недоверчивым ногу или голову.

Только бы вспомнить, где расположена эта гребаная редакция.

И еще Барышев со своим сочувствием. Все теперь будут ему сочувствовать, жалеть, давать неискренние и бестолковые советы, а он должен все это слушать, поддакивать, кивать. У него больше нет никаких прав. Он никто. Кусок дерьма, безобразный и отвратительно воняющий.

Жалко деда. Дед не переживет позора.

Ключ — наконец попал в замок, двигатель привычно и негромко заурчал, Егор нажал на газ и вылетел со стоянки в неспешное и солидное движение Ильинки.

Охранники топтались возле светлой будочки, курили и смотрели ему вслед.

* * *

— А я бы не решилась, — вставила из своего угла Нинулька. Лидии почему-то казалось, что она ее осуждает. — Ты же не Генеральный прокурор и не Сергей Доренко, который за каждую программу “Время” по двадцать тысяч баксов получал. Ты-то зачем во все это полезла?

— Интересно же… — жалобно пробормотала Лидия. — Невозможно удержаться, когда к тебе в руки попадает такая информация, которой ни у кого нет.

— Ну да, ну да! — сказал Стас Смирнов язвительно. Он был недоволен тем, что материал вышел без всякого с ним согласования. Никто не спрашивал его мнения, просто пришел Леонтьев, выкинул половину материала и поставил шевелевскую статью, которая с утра наделала в редакции столько шуму. — Леонтьев у нас мастак на чужой спине в рай въехать. Или ты думаешь, что он тебя отмажет, если этот Шубин начнет рыпаться, в суд подавать, опровержения печатать?

— Как раз если в суд, то отмажет, — подлил масла в огонь Саша Воронин, — а если этот твой персонаж окажется обыкновенным бандитом, который запрет тебя на какой-нибудь даче и не выпустит, пока всю кожу полосками не срежет?

— Да вы что?! — не выдержала Лидия. — Белены объелись, что ли?! Какие все грамотные и правильные, одна я дура! Что я должна была делать, когда на меля вышел этот осведомитель? Подарить все Грише Распутину? Или Игорю Леонтьеву? У меня, может, это единственный шанс пробиться, и все вы злитесь, потому что это мой шанс, а не ваш!

— Тю! — фыркнула Нина. — Молодец. Хорошо придумала. Правильно.

Лидия поднялась из скрипучего старого кресла, раздраженно пнула ногой портфель, попавшийся ей по дороге, и плеснула кофе в кружку “Я люблю чай”.

— Кстати, написано неплохо, — заметил Смирнов. — Живенько так, и за душу берет, и сразу понятно, какая первостатейная сволочь этот твой Шубин.

— Вовсе я и не хотела писать, что он первостатейная сволочь! — обозлилась Лидия. — Я старалась соблюдать и соблюла максимум объективности.

— Не знаю, что уж ты там старалась сделать, но Шубин у тебя получился ну просто плакатный враг народа. Правда. — Саша вылил в свою кружку остатки кофе и даже потряс кофейником, словно выжимая из него все, до последней капли. — Чертов снег. Идет и идет. Я сегодня на работу два часа пилил. Думал, с ума сойду. Кстати, братва, вы слыхали новую феню на “Русском радио”?

— А где теперь все эти материалы, Лидия? — спросила Нина задумчиво. — Их, наверное, дома держать опасно…

— У Леонтьева, — ответила Лидия мрачно. — Испортили настроение и радуетесь, сволочи.

— Кто сволочи? — спросил, появляясь на пороге, основной Лидии конкурент Гришка Распутин. — Ты о ком, любовь моя?

— О коллегах, — пояснила Лидия. — Они как раз учат меня жить.

Гришка закатил глаза, как бы давая всем понять, что такую умницу и красавицу, как Лидия, никто не смеет учить жить, по крайней мере, в его, Тришкином, присутствии.

— Я пришел тебя поздравить, — объявил он нежно. — Отличная статья. Статья вполне большой девочки, которая полностью отдает себе отчет в том, что она делает, и умеет раздобыть самую хитовую информацию.

Лидия насторожилась, а Гришка продолжай соловьиные трели и рулады:

— Мне Леонтьев еще вчера макет показал, — сообщил он доверительно. Обойденный вниманием начальства, Стас Смирнов поморщился, но промолчал. — И знаешь, я сначала на него обиделся, что он весь материал тебе отдал, а потом решил, что это правильно, особенно когда статью просмотрел.

— Особенно учитывая то, что компромат предложили именно мне, — уточнила Лидия на всякий случай, — а я его предложила Леонтьеву.

— Вот именно! — согласился Гришка, которого было не так-то просто сбить с толку. — Ты молодец, любовь моя, тебя ждет великая карьера и Пулитцеровская премия в недалеком будущем.

Все это было бы просто прекрасно, если бы эти слова произносил не Гриша Распутин, а кто-нибудь другой. Гришка сейчас должен быть обиженным и надутым, в конце концов, именно он — гордость редакции, а вовсе не Лидия Шевелева, которая в одночасье прославилась из-за материала, который вполне мог написать и Гришка, и то, что он был предложен именно Лидии, на самом деле не имело почти никакого значения.

Странно. Непонятно. Чему он радуется? Или играет? А если играет, то зачем?

Лидию почти не огорчили вялые нападки коллег, но Гришкина чистая радость почему-то показалась подозрительной и неуместной. С Игорем поговорить, что ли?

— Спасибо тебе за хорошие слова, Гриш. — Она сказала это совершенно спокойно и даже радостно. — И вам также! — Это было заявлено более язвительно и относилось к остальной компании. — Пойду навещу начальство. Вдруг оно тоже жаждет дать мне ценные указания или посулить Пулитцеровскую премию?..

— Лидочка! — окликнули ее, едва она вышла в коридор.

Секретарь редакции Тамара Петровна приближалась к ней со стороны туалета, держа в одной руке несколько мокрых кружек, нанизанных на толстые пальчики, а в другой не слишком чистую пластмассовую бутылку, наполненную водой, из которой она поливала цветы.

Лидия притормозила и изобразила на лице величайшее внимание и радушие.

Тамара Петровна была оплотом редакционной жизни, проработав на одном и том же месте лет тридцать. Менялись названия газет и сами газеты, уходили в прошлое, то есть на пенсию, и в будущее, то есть на постоянную работу за границу, главные редактора, менялись типографии, направления, авторы, лишь Тамара Петровна оставалась неизменной. Казалось, что если она однажды утром не выйдет на работу, то это будет означать, что к обеду следует ожидать конца света. Нынешний главный редактор, тридцатилетний, рафинированный, знаменитый, предпочитавший пиджаки “Хьюго Босс”, итальянский капуччино и швейцарские горнолыжные курорты, наверное, просто упал бы замертво, если бы, приехав на работу, не обнаружил в собственной приемной Тамару Петровну, внушительную, как волжский баркас, в облаке табачного дыма и в окружении бесчисленных телефонов и кофейных чашек. Никому даже в голову не приходило сменить Тамару Петровну на юную красавицу с волшебным голоском и волосами до попы.

— Ты спешишь? — спросила Тамара Петровна Лидию. У нее был прокуренный бас Фаины Раневской, длинный ехидный нос и прическа валиком.

— Нет, что вы, Тамара Петровна! — Как она могла сказать, что спешит, если секретарь выразила желание с ней поболтать!

— Я знаю, что ты всегда спешишь, — заявила та безапелляционно. — Не нужно врать. Врать нехорошо.

Лидия улыбнулась.

— Я просто хотела тебе сказать, что сегодня с нашими телефонами происходит настоящая истерика. И все из-за тебя. Откуда только не звонили — даже из Министерства юстиции. Сергей Витальевич все утро только и делал, что отвечал на звонки.

— Это хорошо или плохо? — спросила Лидия с тревогой. Тамара Петровна пожала необъятными плечами и сказала, заговорщицки приближая свой нос к Лидиному плечу:

— Было бы плохо, тебя бы уже вызвали, наверное. А статью я прочитала.

— И как вам она, Тамара Петровна?

— Смело написано, — оценила та. — Очень даже смело.

Лидия не поняла, похвала это или наоборот.